В.Н. Распопин
Ирина Лукьянова «Корней Чуковский»

Сайт "Интерпретации". Лики книг / 2006 г.

М.: Молодая гвардия. — 990 с. («Жизнь замечательных людей»)

Автор «жэзээльной» биографии Чуковского Ирина Лукьянова, насколько мне известно, жена автора «жэзээльной» биографии Пастернака Дмитрия Быкова. Некоторые страницы книги о Чуковском даже написаны ими совместно. Обе биографии весьма объемисты, лукьяновская же — чрезмерно. Тысячестраничный том, который совершенно невозможно прочесть зараз, но приходится несколько раз откладывать, порой в дальний ящик, повествует далеко не только о Чуковском, его семье и окружении. Это столько же портрет на фоне эпохи старика Чуковского, знававшего царей (и каких царей!) вдвое больше числом, чем Пушкин, сколько и наоборот — портрет эпохи при свете «чуковской» лампады. Если книга Быкова о Пастернаке была не только подробна и концептуальна, но и вдохновенна, то книга Лукьяновой о Чуковском более всего — дотошна, написана как бы под пастернаковским девизом «во всем… дойти до самой сути». Нередко кажется читателю, дольше И.В. Лукьяновой жившему в век Чуковского, что автор от страницы к странице, от главы к главе своего сочинения как бы сознательно вживляет саму себя в эпоху своего героя, открывает ее для себя и так ею зачаровывается, что забывает о самом главном. А что для писателя самое главное?  Нет, вы ошибаетесь, совсем даже не его герой, а — читатель. Которому, читателю, то бишь, опять же нередко бывает с автором просто скучно, ведь, представьте себе, что кроме тех, кто впадает в тоску, лишь завидев тысячестраничный фолиант, есть еще читатели, просто хорошо знакомые и с книгами самого Корнея Ивановича, и с книгами его детей, и с книгами о нем. А вот как раз те, кто с книгами Чуковских не встречался вовсе или знаком шапочно, то есть те, кто, по идее, как раз и должен бы читать работу И. Лукьяновой, именно они-то ни за что и не прочтут ее — пожалуй, даже если б и захотели. Потому как не смогут, не сдюжат!

В связи со сказанным сформулирую вопрос (разумеется, вполне риторический) к редакции серии и к автору рассматриваемого фолианта: зачем и для какого именно читателя создан и издан сей громоздкий, пусть и небезынтересный, как будет сказано далее, труд? Ни нынешний школьник, ни учитель этого объема не осилят — даже в кошмарном сне. А для кого тогда издаются книги серии «ЖЗЛ»? Для коллекционеров, для последних из читателей-могикан, вроде вашего покорного слуги, то есть для сузившегося до тех пяти тысяч экземпляров, что обозначены в выходных данных книги, узкого круга интеллигенции, которую всей своей жизнью и непрестанной работой пытался взращивать герой труда Ирины Лукьяновой?

С другой стороны, этот текст никакого отношения к академическому литературоведению не имеет, что само по себе замечательно и чего автор, наверное, добивалась сознательно, ведомая любовью к своему герою, всегда остававшемуся прежде всего культуртрегером. Мне кажется, что главной целью для автора было написать именно «чуковскую» по стилю книгу — ведь получилась же у Быкова книга подлинно «пастернаковская» по духу. И в смысле простоты изложения, полного отсутствия узкоспециальной терминологии и прочих филологических заумствований ДСП «чуковская» книга Ирине Лукьяновой удалась. Но… Но как быть с ее труднопроходимостью даже для опытного читателя, как быть со скукой, в текстах самого Чуковского не ночевавшей? Понимаете ли, быковский «роман» о Пастернаке завораживает, восхищает, кого-то, может, даже и возмущает, а лукьяновский трактат — с каждым новым обращением к нему после всё учащающихся и учащающихся перерывов, когда читается что-то другое — те же, например, статьи молодого старика Чуковского — вызывает дрожь: Боже мой, еще шестьсот, четыреста, триста пятьдесят страниц!.. Еще двести страниц монотонного рассказа убористым шрифтом новой «жэзээлки»… Этакий, право, нескончаемый «домнародовский» коридор из «12 стульев».

Это были минусы. Перехожу к плюсам. Их немало. И если бы не издание в «ЖЗЛ» — просветительской серии, которая, вообще-то говоря, обязана — слышите ли, господа издатели? — обязана работать прежде всего и главным образом для того читателя, который сможет изданную вами книгу дочитать до конца (сие означает, что издания ваши должны быть по существу и по форме не академическими, а популярными и просветительскими, то есть исполненными доступно и артистично) — так вот, если бы не издание в «ЖЗЛ», труд Ирины Лукьяновой можно было бы счесть не только состоявшимся, но, за минусом все-таки чрезмерного объема, едва ли не лучшим из написанных о Чуковском.

Как же так, ведь только что я высказывал серьезные претензии и вдруг — едва ли не лучший труд? А вот как. Книга почти безупречна в содержательной части. Ей — да, недостает яркости, недостает чуковской легкости, изящной словесности и, если угодно, полета и интриги, но как история тяжкого и, что весьма существенно, гораздо более тайного, чем явного противостояния поэта и эпохи, как история не столько даже жизни, сколько борьбы за жизнь мужественного человека и настоящего отца семейства, самому себе недаром давшего имя Корней, она без сомнения хороша.

А история многолетней, по сути же — пожизненной борьбы за жизнь Корнея Чуковского — это действительно история выживания страны в самую страшную эпоху. История жизни прекрасного семьянина Корнея Чуковского — это история его семьи, а значит — биографии его жены и детей. Двое из них, как сам Корней Иванович, были писателями и, стало быть, история жизни писателя Чуковского — это и история книг трех авторов из одной семьи. (Здесь видится отчетливая перспектива для И.В. Лукьяновой, которая могла бы продолжить свою «чуковиану» книгой о глубоко уважаемой ею Лидии Корнеевне, а может быть, и книгой о Николае Корнеевиче, особенно учитывая то обстоятельство, что об этом писателе сегодняшний молодой читатель вряд ли вообще что-нибудь слышал, а между тем его «Водители фрегатов», например, совсем неплохая книжка.)

Еще: история жизни Корнея Чуковского — это история (внешне, может быть, и незаметного, но внутренне мучительного) вечного одиночества в толпе пусть небольшого, но подлинного поэта, ибо Чуковский — прежде всего и главным образом поэт, а не ученый и даже не критик (невзирая на то, что он, самоучка, не допущенный законом о кухаркиных детях к высшему образованию, по существу, создал русскую литературную критику ХХ века и вдобавок к тому жанр литературного портрета, как и на то, что открыл читателю поэзию Некрасова, заживо погребенную в мавзолее истории революционного движения); поэт же, даже если он экстраверт и семьянин, не может не быть одинок, ведь музы не являются коллективу.

И еще: незаконнорожденный Чуковский, сын украинки и еврея, прачки и потомственного почетного гражданина славного города Одессы — воистину, «беззаконная комета в кругу расчисленном светил», ибо судьба этого без каких-либо сомнений по-настоящему русского человека, в чьих жилах, однако, не текло ни капли русской крови, — не просто подвижническое служение русской культуре и русскому языку. Так сложилось, что к концу жизни Чуковский, как древний, доставший до сердца земли древесный корень, сам стал ею, русской культурой, ведь именно он, а никакой не всеобуч, научил нас читать.

А еще старик Корней был и впрямь «мед и яд» — и злоязыкий жизнелюб, и трезвомыслящий аристократ духа, и чадолюб, и жестокий гаер — всё он… ну так ведь и жить ему выпало в век торжествующих фигляриных.

Вот обо всем этом в мельчайших подробностях и рассказывает биография Чуковского, написанная Ириной Лукьяновой. Но еще больше, как уже говорилось выше, она рассказывает о веке-волкодаве и об истории СССР, которую — и это, без сомнения, авторский прием — исследовательница как бы (впрочем, может, и не как бы, а на самом деле) открывает для себя впервые или заново — и не может во весь этот бред и ужас поверить, и поверяет открытое стихами, статьями и дневниками своего героя, то медоточивыми, то злыми, то восторженными, то гибельными. А там, где его писаний не хватает (или писаниям не хватает соли), на помощь приходят тексты старшей дочери, казалось бы, во всем совершенно противоположной отцу, принципиально отличной от него, жизнелюбца, которого личные и общественные трагедии даже всем скопом не смогли скосить, разве лишь самые страшные, такие, как смерть после тяжких страданий одиннадцатилетней любимой младшей дочки, подкашивали на время. Полюса, однако, притягиваются, параллельные сходятся в бесконечности, отцы не только ниспровергаются детьми, но и измеряются ими.

И ведь действительно, права Ирина Лукьянова, получается так, что именно Лидией Корнеевной единственной и можно сколько-нибудь точно поверить Корнея Ивановича. Ну а парой этой, отцом и дочерью, — своего рода рудиментами культуры и совести, по странной прихоти природы не отмершими вместе с дооктябрьской эрой, — измерить ушедшую навсегда эпоху со всем ее адским величием, ибо ведь и впрямь никого из той жизни теперь уже не остаётся, а скоро и ничего не останется. Разве что вот памятники на литераторских мостках, куда, как известно, ходят не плакать, а любопытствовать. Но может быть, тот «вывихнувшийся век», что превратил писателей в инженеров душ, живых людей — в винтики, а миллионы мертвых — в статистические сводки, иного и не заслуживает — лишь холодного любопытства тех немногих, кто по долгу службы роется в окаменевшем…

В.Н. Распопин