Тумим
Два крокодила

Книга и Революция, № 1 / 1920 г.

Несколько мыслей педагога

К. Чуковский. Крокодил. Поэма для маленьких детей. С рисунками Ре-ми. Издание Петр. Сов. Раб. и Кр. Деп. Стр. 36. Птр. Ц. 7 р.

Пряный порок имеет больше шансов на успех,
нежели пресная добродетель.

Большая блестящая витрина книжного магазина громко кричала о том, что детям на радость, родителям на утешение и педагогам в помощь вышла книга К. Чуковского «Крокодил». Скромные витрины книжной лавки и лавчонки дружно вторили голосу старшей сестры. У витрин и прилавков с крокодилами — дети, взрослые и старики. «Крокодил» раскупается, читается и вслух и про себя, заучивается наизусть, декламируется и широкой волной разливается по большим и малым городам.

Что же такое представляет собою «Крокодил» Чуковского? Это — изящно изданная книга-тетрадь, большого альбомного формата, очень обильно иллюстрированная. Рисунки Ре-ми, по обыкновению, недурны — легки, игривы, полны движения. Бумага и шрифт прекрасны. Цена трогательно низкая. Но этим перечнем вполне исчерпывается все прекрасное в «Крокодиле».

Хорошо все то, что не от Чуковского; хорошо все то, чем «Крокодил» обязан иллюстратору, литографу, типографу и издателю. Далеко не таково содержание книги, текст, самое существо «Крокодила». Поэма Чуковского — сплошная болтовня.

Жил да был Крокодил,
Он по Невскому ходил,
Папиросы курил,
По-турецки говорил,
Крокодил, Крокодил
Крокодилович…

И чего только ни делает этот крокодил на потеху детям и на зависть Глупышкину, герою кинематографа! Он проглатывает собаку и городового, спасается от разъяренной толпы в трамвайном вагоне, проливает слезы раскаяния перед своим победителем — мальчуганом Ваней, изрыгает невредимыми и собаку, и городового, улетает на аэроплане в Африку, прыгает в Нил, выступает и в роли отца-воспитателя своих детей, и в качестве лакействующего перед царем-гиппопотамом сановника, и в роли агитатора-мстителя, организует восстание зверей против жестоких людей, придумавших зоологические сады, и т. д., и т. д.

Не отступает от крокодила и другой герой поэмы — Ваня, совершающий, на зависть сверстникам, всяческие чудеса. Действуют в поэме, каждый по своему, и многочисленные второстепенные персонажи — звери. В итоге — невероятная смесь кинематографически быстро сменяющихся лиц, движений, действий и глупейших разговоров…

Между болтовней ребенка и болтовней взрослого человека огромная разница, целая пропасть. У нормального ребенка это, за редким исключением, посильная передача и выявление своего «я», нечто законченное, цельное и притом полное содержания и своеобразной прелести.

Удовольствие, получаемое ребенком от собственной болтовни, бывает порою очень велико. И стоит вам, взрослому человеку, отнестись к такой болтовне сурово, с словами осуждения или с тоном раздражения, как увлечение ребенка пропадает, он «вянет», и потухший взгляд его выражает серьезную обиду и искреннее огорчение. Приходится, не «пресекая» болтовни, но и не поощряя ее, направлять и упорядочивать ее, прибегая — своевременно и с тактом — к деликатной и благожелательной критике.

Не так, очевидно, смотрит на дело Чуковский. Он, по-видимому, склонен не только поощрять детскую болтовню, но и культивировать болтовню вообще. Детскую болтовню, этот естественный этап на пути к развитию словесной способности, он рассматривает не как этап, а как «станцию назначения», как цель. И словно боясь, что дети будут болтать плохо или мало, что у них не хватит своего внутреннего материала для болтовни, он снабжает их материалом извне, болтовней собственного изготовления. Получается нечто не только антипедагогическое, но и прямо предосудительное. Если при нормальных условиях дети, по мере того как они растут и зреют, постепенно «вырастают» из болтовни, то при ненормальных условиях, создаваемых Чуковскими, они задерживаются в своем развитии, психика их искажается, они превращаются в уродцев, оставаясь до старости болтунами.

Веселый смех детей, с удовольствием слушающих и читающих «поэму», многие родители и воспитатели приводят, как неопровержимое доказательство того, что поэма хороша и полезна. Мнение это, по-видимому, разделяет и сам автор… Это ли не наивно? Мало ли что нравится детям! Мало ли чему предаются они с наслаждением! Достаточно вспомнить о так называемом «детском пороке», увлекающем многие тысячи несчастных детей…

К 24-м видам крокодилов, этих допотопных исполинов, сохранившихся до нашего времени, присоединится еще один вид, открытый гражданином Чуковским. Но, сравнивая этот новый вид крокодила с настоящим крокодилом, я определенно становлюсь на сторону последнего, отдаю предпочтение ему. Правда, настоящий крокодил — заведомый хищник и враг человека. Но, во 1-х, он в меру сил послужил науке; во 2-х, от него хоть и не слишком много, а все же кое-что можно получить: человек утилизирует и кожу крокодила, и жир, и мясо; в 3-х, наружность крокодила отвратительна и не может никого ввести в соблазн и обман; в 4-х, крокодил ест, что называется, и правого и виноватого — и взрослых и детей, не делая из «малых сих» специального и исключительного предмета охоты. Наоборот, как раз мелюзга (не дети, впрочем), вроде водосвинок или трохилусов, нисколько не боится американского крокодила. Мало того, среди крокодилов попадаются и сравнительно безобидные виды, таков, напр., гавиал.

Наконец, как ни многочисленны крокодилы, распространенность их имеет, все же, свои пределы, ограниченные жарким поясом и прилегающими к нему частями земного шара; в Европе их, к счастью, нет.

Ничего подобного нельзя сказать в пользу «Крокодила» (в кавычках). Науке от него никакой корысти быть не может. Наука и болтовня не совместны. Материальных благ никто (кроме автора) от этого крокодила не получит. Наружность его (я имею в виду внешность книги) весьма обманчива и соблазнительна и ничего предостерегающего о грозящей детям опасности не заключает. Жертвами этого крокодила являются именно дети, к тому же дети младшего возраста, которых облюбовал Чуковский. Наконец, судя по тому головокружительному успеху, которым пользуется «Крокодил», локализовать его распространение не так просто, и я не удивлюсь, если узнаю, что он попал из России в Зап. Европу, а оттуда и во внеевропейские страны. «Книга, как птица, может весь мир облететь».

Допустимо ли, хорошо ли это в данном случае? Ведь поэма-то не только плоха, но и вредна.

Тумим