Павел Крючков
Часть вторая. Наваждение страха

Сегодня, № 4 / 16 марта 1993 г.

(Корней Чуковский. Из дневников 1932-1969. Публикация Е.Ц. Чуковской)

В переделкинском, доме автора Дневника хранится гипсовый слепок огромной, натруженной руки. «Без писания я не понимаю жизни…» — так называлась первая объемная подборка дневниковых записей Чуковского, напечатанная в журнале «Юность» одиннадцать лет назад. Обидно, что в нее не вошел сюжет, рассказанный Корнею Ивановичу театральным критиком Симоном Дрейденом — о некоем интеллигенте, обучившем грамоте железнодорожного сторожа, благодаря чему тот стал «проводником на поезде». Интеллигента арестовали, а по возвращении из лагеря после реабилитации показали «дело». Оно начиналось с доноса, сочиненного грамотным сторожем.

История хранит негативы, как бережливый завхоз. Публикация в «Знамени» второй (условно) части дневников Корнея Чуковского окончательно «закрепила» и «отпечатала» в сознании объемную панораму и Времени, и жившего в нем Автора.

Невыносимая пошлость эпохи, замешанная на трагических самоуговорах тех, кто максимально честно пытался ее осознать — была бы запечатлена, возможно, более талантливо, принадлежи она перу другого писателя. Но эту абсурдную и в то же время глубоко осмысленную эпопею пришлось писать и проживать именно ему, — да и вряд ли нашелся бы другой человек, впитавший в себя столь многое и многих.

«Главное не терять отчаяния», эти слова Ахматовой появились в Дневнике незадолго да Нового, 1963 года. Может быть, самый главный, самый рациональный совет — строгий смысл которого ускользал, как мокрое мыло. Гротеск существования, постоянное ощущения за спиной то дула пистолета, то бдительного взгляда доносчика — плюс гипноз внутренней несвободы — или то, что Чуковский обозначил как «наваждение страха» — только этим можно, вероятно, объяснить тот факт, что поразительные по уничтожающей силе оценки режима чередовались в рукописи с попытками «понять» его. Уже подружившись с Солженицыным, познакомившись с его открытым письмом секретариату Союза писателей, горячо сочувствуя автору этого послания и одновременно — не горячо, но сочувствуя властям, в положение которых «нужно войти», — Чуковский запишет: «…Конечно, имя С-на войдет в литературу, в историю — как имя одного из благороднейших борцов за свободу — но все же в его правде есть неправда: сколько среди коммунистов было восхитительных, самоотверженных, светлых людей — которые действительно создали — или пытались создать основы для общенародного счастья. Списывать их со счетов истории нельзя…»

За два года до этого сюжета К. И. сделал запись о том, что дело литераторов — забыть о существовании представителей власти, которых, как сказал поэт Липкин, «для жизни нет, да и для смерти нет». А осенью того же 67-гo, каким датировано весеннее впечатление от разговора с Солженицыным, в Дневнике появится краткая формула: «Теперь последние сорок лет окончательно убедили меня, что революционные идеи — были пагубны — и привели (не дописано Е.Ч.)…»

Как неожиданно здесь проступают черты высокого, нескладного человека с огромным носом и белой, мальчишеской челкой на лбу. Этот человек не сидел в лагерях. Он выжил и сохранил себя для эпохи, — работая в ней каждый день с пяти утра. Мне кажется, его ситуация близка описанной Дрейденом: время не пощадило Свидетеля; крестный путь «на воле» оказался не менее страшным, чем испытание «зоной» или ослепление «смыслом». Но даже зная Судьбу и Время наперед, он бы все равно сделал то, что хотел, и зафиксировал в Дневнике, умирая, сделанное. В этой итоговой описи только книги от «Некрасова» до «Бибигона».

Возможно, я увлекся частностями — но именно в них точнее всего сформулирован вариант практического применения Дневника Чуковского. Конечно, эти записи не принадлежат к серии «репортажей с петлей на шее»; после их прочтения не хочется взывать к бдительности и тому подобным вещам — они слишком самодостаточны. Будем наедятся, что муза истории не ошиблась, предложив грядущим поколениям эту горькую микстуру.

Павел Крючков