Ел. Тагер
Любимая книга

Звезда", № 4 / 1957 г.

Одиннадцать изданий выдержала книга, — а ведь это и не повесть с приключениями, и не роман с психологией, и не научно-популярный труд, полезный для самообразования. По выражению одного авторитетного московского редактора, «это книга неопределенного профиля». Но, как видно, «неопределенный профиль» ее сильно полюбился читателю: многотысячные тиражи «От двух до пяти» исчезают, едва коснувшись книжного прилавка. Книга, так крепко проверенная временем, так хорошо освоенная читающими массами, — такая книга представляет собою большое литературное явление; одиннадцатый выход ее в свет есть большое литературное событие.

Значение этого литературного события усиливается тем, что ни одно переиздание «От двух до пяти» (первоначальное название «Маленькие дети») не воспроизводило в точности предыдущего. Из года в год разрастался материал, менялась группировка его, уточнялись авторские выводы и заключения, приобретая все большую стройность, все большую убедительность.

К чему же пришел Чуковский в последнем, одиннадцатом варианте, в результате уже полувекового труда над своей излюбленной темой, на пороге своего семидесятипятилетия, исполняющегося в нынешнем апреле?

Как известно, эта тема — наблюдения над малышами, в возрасте от двух до пяти лет. И не над малышами «вообще», а специально над явлениями и закономерностями их ребяческой речи.

Неокрепшая мысль ребенка порождает его языковые наивности — иногда неожиданные сближения, острые сопоставления и словесные находки, а иногда причудливые для взрослого слуха странности и курьезы. В первый период своей работы автор «От двух до пяти» охотно и щедро показывал читателю свою коллекцию этих странностей и курьезов — и книга несколько сбивалась на сборник детских анекдотов, отменно тонко и изящно рассказанных, но все же направленных, в основном, на развлечение взрослых. Так воспринималась книга в 20-х годах. Совершенно иным воздействием на читателя обладает она сейчас. Сила этого воздействия — и в присущем Чуковскому блеске изложения, и в горячем воодушевлении, проникающем его труд, и в огромном объеме необозримо разросшихся наблюдений, и в глубоко принципиальном, истинно исследовательском отношении писателя к собранному материалу. Уже одной классификацией этих изобильнейших и совершенно свежих фактов Чуковский сделал большой вклад в науку — как в науку о языке, так и в науку о душевной жизни ребенка. Но работа далеко не ограничилась классификацией. Налицо и методическое, многолетнее и плодотворное изучение материала, и крепко обоснованные, весьма значительные обобщения, — иначе говоря, все признаки большого и серьезного научного труда.

Заветная мысль, проникающая книгу «От двух до пяти», выливается в формулу: «Детское словотворчество смыкается с народным». Многолетнее пристальное изучение детской речи дает Чуковскому возможность установить, что «ни один из неологизмов ребенка никогда не выходит за рамки, установленные народной традицией». Вот потому-то и появляются в речи отдельного ребенка такие слова, придуманные им заново и самостоятельно, как «людь», «сольница», «смеяние», «обутка-одетка», которые давным-давно существуют в народе. Вот почему трехлетний москвич сказал: «мама сердится, но быстро удобряется». И уж, конечно, не знал, что триста лет назад протопоп Аввакум написал «бабы удобрились»; а в наше время народная поговорка иронизирует: «удобрилась мачеха до пасынка». Исконная народная форма «удобряться» в смысле «смягчаться» возникает — как бы непроизвольно — в детской речи. «Это было бы невозможно, если бы самый дух народного словотворчества не был в значительной мере усвоен детьми еще раньше, чем они овладели первыми десятками слов… Только благодаря этому они могут легко и свободно создавать такие слова, как «тормозило», «расширокайтесь», «отмухиваться», «кустыня», «красняк» и т. д., обладающие чисто народной экспрессией». К тому же положению подводит еще одно, очень важное наблюдение Чуковского: «Очень разные дети, отдаленные друг от друга большими пространствами, из поколения в поколение самостоятельно придумывают одни и те же слова — будь это в Крыму, в Новгороде или где-нибудь у китайской границы… Таких фактов великое множество, и, конечно, они никогда не имели бы места, если бы дети в своем словотворчестве не опирались на одни и те же законы развития языка, незыблемо установленные русским народом».

Итак, русский ребенок, обучаясь своему языку, следует в этом обучении теми же путями, какими шел русский народ в целом, создавая и вырабатывая свой язык.

В XIX веке биолог Э. Геккель установил и сформулировал важнейший закон: «Каждый индивидуум в своем биологическом развитии повторяет историю своего вида». Быть может, со временем, когда запас опыта и наблюдений еще более возрастет, лингвисты получат право сформулировать примерно такое положение: «Каждый человек, овладевая живой современной речью, проходит этапы истории языка своего народа». Драгоценные наблюдения писателя над языком ребенка лежат именно в этом плане; дело ученых — психологов и лингвистов — додумать эти поучительные мысли до конца.

Итак, закономерности развития детской речи, взаимосвязь детской речи с народной речью, детского словотворчества с народным словотворчеством, — вот первый круг вопросов, освещенных в книге К. И. Чуковского. Не ограничиваясь этим, писатель ввел в свою книгу еще ряд волнующих проблем, расширив ее до пределов своеобразной «детской энциклопедии».

В этой книге один из основоположников нашей детской литературы беседует с начинающими поэтами о том, как им сделать свои стихи доходчивыми и нужными для детей. В ней старый сказочник пламенно разоблачает гонителей сказки, неотразимо утверждает право детей на сказку, право сказки на место в детском обиходе. Ибо, по мысли Чуковского, «именно при помощи фантастических сказок, при помощи небывальщин и перевертышей всякого рода дети и утверждаются в реалистическом отношении к действительности».

На ее страницах неутомимый наблюдатель детей делает блестящие экскурсы в область детской психологии. Неотразимо звучит, например, подробный анализ того обстоятельства, что детям свойственна «выразившаяся в детском фольклоре несокрушимая страсть к несоответствиям, несообразностям, к разрыванию связей между предметами и их постоянными признаками». И вывод: «Ключ ко всему этому в этой многообразной и радостной деятельности, которая имеет такое большое значение для умственной и нравственной жизни ребенка, — в игре». Потому что «ребенок играет не только камешками, кубиками, куклами, но и мыслями». И еще многое, многое. Невозможно в рамках рецензии не только изложить, но хотя бы перечислить все то свежее, умное, талантливое, чем изобилует книга, равно дорогая и вдумчивым родителям, и детскому писателю, и педагогу, и ученому языковеду, и каждому простому человеку, сердечно любящему детей.

Ясно, что труд такого размаха и такого значения невозможно довести до конца в одиночку, без сотрудников и помощников, без учеников и ассистентов. И они существуют, эти сотрудники и ассистенты писателя; их много, и автор книги часто ссылается на их отзывчивую помощь. Только они не сгруппированы в научный институт, и не сосредоточены на каком-либо педагогическом факультете; помощники К. И. Чуковского рассеяны по всей стране.

Кто только не пишет Корнею Ивановичу! Ему посылают свои наблюдения крупные деятели науки и искусства и скромные советские служащие; писатели-профессионалы и люди, едва овладевшие навыками писания; дряхлые старики и школьники; жители больших культурных центров и обитатели окраин. И все эти корреспонденты, столь различные по возрасту, по профессии, по культурному уровню, по условиям быта, — все они обнаруживают такое горячее внимание к ребенку, такой живой интерес к процессам его развития, к формированию его личности, что можно сказать: вся страна помогает К. И. Чуковскому в его работе; весь народ участвует в его важном и прекрасном труде.

Кровная заинтересованность ребенком, пристальное внимание к нему — приметы нашего времени и черты нашего общества. Но как умолчать о заслугах писателя, который вызвал к жизни эти чудесные приметы, помог определиться и выявиться этим светлым чертам, и сам, на своем долгом веку, столько поработал, чтобы «любовь к детям из узко материнского чувства стала массовой, всенародной, разлилась по миллионам сердец».

Ел. Тагер