[Б.П.]
Еще раз о «Тараканище»

НГ Exlibris / 20 ноября 2000 г.

«Поэт издалека заводит речь…». Действительно, ничего особенного не обещало веселое словесное состязание, которое затеял со своими студийцами сорокалетний, искрящийся талантом Корней Чуковский. Как вспоминала его бывшая студийка — поэт и прекрасный переводчик Елизавета Полонская — он «придумал писать вместе со студентами веселую книжку, которая начиналась с того, что все куда-то бежали, ехали в самых невероятных сочетаниях». «Ехали медведи», — начинал один. «На велосипеде», — продолжал другой. «А за ними кот», — выкрикивал третий. «Задом наперед», — завершал четвертый под всеобщий взрыв хохота. Ехали, ехали и — приехали. Стоп, машина. Откуда ни возьмись, среди детских прибауток прорезался орвеловский эпос — «Та-ра-ка-ни-ще»! Смех уступил место несмолкающему, заунывно причитающему греческому хору! Страшные раскаты надвигающихся волн непобедимого Рока: «Принесите-ка мне, звери, ваших детушек / Я сегодня их за ужином скушаю!». Две догоняющие друг друга свинцовые волны: «За у-жином ску-шаю». Тараканище присваивает себе интонации былинного богатыря, а в ответ раздаются безнадежные рыдания побежденного хора: «Плачут они, убиваются / С малышами навеки прощаются».

Появление Воробья-победителя (совершеннейший «бог из машины») — вовсе не снимает громадности вставших проблем: есть Что-то, могущее самовластно распоряжаться и вами самими, и вашими милыми детушками. Совсем как в послании Андрея Курбского Иоанну Грозному, где он проклинает «бояр недостойных, «губителей души» Иоанна IV, которые «приносят тебе детей своих в жертву!».

О, как непоправимо страшно! Это не таракан, который «попал в стакан», это данииландреевский Жругр! И страшнее всего — всеобщее, повсеместное согласие на принесение любимейших и нужнейших в жертву неслыханному Абсолюту. И в конце этой античной трагедии — космическое событие — падение Луны на Слона. Так трагическое громыхание снимается комическим абсурдом, освобождением и всеобщим восторгом. «Лимпопо!» — как любили называть все смешное дети Чуковского. А уж после того как Луну достают из болота и приколачивают прямо к небесам, становится ясно, что это была вовсе даже декорация, в которой разыграли обыкновеннейшую чепуховину! Но что же все-таки должно было произойти, чтобы в простой, живо зарифмованной считалочке прорезался оглушительный рев Рока? Чтобы найти ответ, нужно заглянуть в многозеркальный и многомерный, бесконечно изменчивый внутренний мир художника. Впрочем, Корней Чуковский, талант и умница, человек публичный и постоянно отдававший себя всякой и всяческой аудитории, был личностью сверхзакрытой. Он не спешил предъявлять читателю себя самого. И тут на помощь нам, как Воробей-победитель, на арену влетел Его Величество Случай.

Просматривая недоразобранный архив Корнея Чуковского, сотрудница музея писателя обнаружила среди присланных ему на просмотр рукописей 20-страничный рассказ из жизни дореволюционной деревни (с попом-ретроградом и понятливым мужиком, которому палец в рот не клади), подписанный «Н.С. Катков». Имя это в современных энциклопедиях отыскать не удалось. Автор довольно скучно и монотонно повторял истины, «давно уж ведомые всем» «прогрессивно настроенным» либеральным читателям начала века.

Случай сам по себе рядовой. Но вот дальше — дальше все «завертелось, закружилось и помчалось кувырком». На одной стороне рукописи обнаружилась карандашная запись, сделанная Чуковским: «У Н.С. — второй день милиционеры. Никого не впускают и не выпускают». А дальше следовало то, что мог написать только Чуковский: «А ведь в доме маленькие дети». Именно он, так рано прозревший значение и глубину гениального детского существования, среди ранних статей которого есть, например, статья «Маленькие дети и великий Бог», был в данном случае задет даже больше, чем, очевидно, сам предполагал. Но это пока еще было только то, что Арнольд Тойнби назвал бы «вызовом Времени». А дальше — последовал непосредственный «ответ» художника. Пока же здесь обнаружилось замечание Чуковского: «Обломки Л.И.». (Очевидно, он имел в виду публиковать рассказ в закрытом к тому времени альманахе «Дом Искусств».)

Переворачиваем рукопись — и на обороте, у правого поля, находим вписанный мелким, четким почерком Чуковского студийный экспромт: «Ехали медведи… пряники жуют», которым теперь начинается «Тараканище», а дальше, «неожиданно для себя самого», размашисто и неровно, как всякий черновик, Чуковский записывает: «А за ними великан / Страшный и ужасный / Таракан / С длинными усами / Страшными глазами / Подождите / Не спешите / Усы длинные / Двухаршинные / Захочу /Проглочу».

А внутри карандашного наброска — формула, прямое средоточие перекрещивающихся лучей, оглушительное «Красный Таракан»! Так утратили последние основания догадки простодушных читателей насчет прототипа Тараканища — самого главного Усатого, который, как известно, находился тогда еще в глубокой тени, существовал «без всякой славы, средь зеленыя дубравы». Шел 22-й год. Конечно, «Тараканище» — не карикатура на реального диктатора. Эту метку Сталину еще предстоит получить от безумно смелого Мандельштама ровно через 10 лет, когда все изумленно ахнут: глядите-ка, на лице у тирана — «тараканьи смеются усища»! Вот тогда уж это прозваньице так и прилипнет к его имени.

А пока Корней Чуковский, ведомый творческим гением, создал то, чего и сам не ожидал: в волшебной, шутейной сказке отразил огромный мир, который опасно накренился над бездной. «Поэта далеко заводит речь…»

Не случайно в письме Борису Заходеру, личность которого он считал для себя гораздо более интересной, нежели личность «серого Сталина», Чуковский признавался: «Ведь наши сказки это только маски нашего лирического “я”».

Воистину так.

М. Цокотуха

Простите, дорогие читатели, сей замечательный псевдоним нам раскрыть не удалось…