А.Р.
Чуковский и Жаботинский: История взаимоотношений в текстах и комментариях

"НЛО", № 71 / 2005 г.

Автор и составитель Евг. Иванова. — М.: Мосты культуры; Иерусалим: Гешарим, 2005. — 272 с. — 1000 экз. — (Прошлый век)

О юношеской дружбе Чуковского с Жаботинским и о том, что Жаботинский ввел его в журналистику, стало известно совсем недавно, а уж о деталях и подробностях их взаимоотношений до этой книги не знал никто. Евг. Иванова собрала относящиеся к этой теме материалы и сопроводила их обширными и тщательными комментариями.

Собственно говоря, биографических документов об их контактах весьма немного: четыре кратких письма Жаботинского Чуковскому, дневник Чуковского (неопубликованные фрагменты) и его воспоминания о Жаботинском, изложенные в письме к Р.П. Марголиной. Остальное — это их статьи разных лет, образующие своеобразный диалог. Ключевое место в книге занимают материалы полемики о евреях и русской литературе, начатой статьей Чуковского (в ней приняли участие Н. Тэффи, В. Розанов, А. Горнфельд и др., дважды выступил и Жаботинский). Материалы этой дискуссии, далеко выходящей за рамки обозначенной в названии книги темы, — это самый сейчас живой и актуальный ее раздел. Он наглядно показывает, насколько архаичны такие авторы, как Солженицын, Кожинов, Л. Аннинский и т.п., и через сто лет рассуждающие в том же ключе, что участники этого спора. Поразительно, что все стороны говорят о евреях и русских, исходя из принципа кровной связи — раз родился от родителей-евреев, значит, еврей.

Но ведь культура — не паспортный стол, здесь национальность определяется языком, культурным багажом и, в конечном счете, самоидентификацией: важно, к какой национальности относит себя сам человек.

И вот Чуковский в 1908 г. пишет: «…может быть, главная трагедия русского интеллигентного еврея, что он всегда только помогает родам русской культуры, накладывает, так сказать, на нее щипцы, а сам бесплоден и фатально не способен родить» (с. 111). Мы прекрасно знаем, что лет через двадцать получили широкую известность Пастернак, Мандельштам, Бабель и др. Другой вопрос, были ли они евреями. Думается, что если человек способен стать перворазрядным творцом в русской культуре, он становится русским по видению мира, а нередко и по самоидентификации.

Чуковский пишет: «Еврей, вступая в русскую литературу, идет в ней на десятые роли не потому, что он бездарен, а потому, что язык, на котором он здесь пишет, не его язык; эстетика, которой он здесь придерживается, не его эстетика » (с. 113). Но уже через полвека подавляющая часть евреев в России утратила свой язык (точнее, свои языки) и знала только русский. Жаботинский полагал, что «решающим моментом является тут не язык и даже не происхождение автора, и даже не сюжет: решающим моментом является настроение автора — для кого он пишет, к кому обращается, чьи духовные запросы имеет в виду, создавая свое произведение» (с. 145). Но авторы, упомянутые выше, как и многие неназванные, обращались прежде всего к русскому читателю. Однако и таких литераторов Жаботинский, например, считает евреями и называет «дезертирами».

Но если та дискуссия шла в момент переходный, когда литераторы (как и значительная часть еврейского населения) еще не утратили еврейские корни, то в наши дни, когда у подавляющего большинства «евреев по паспорту» (впрочем, теперь уже и в паспорте отметки нет) нет иной культуры, кроме русской, и, помимо фамилии и, возможно, формы носа, их ничто не отличает от этнических славян, вести разговоры о евреях в русской литературе и про «200 лет вместе» — не только ошибочно, но и социально вредно.

Теперь о самом издании. Подготовлено оно умело и профессионально, комментарии весьма подробные и квалифицированные. Нам встретилось лишь несколько пробелов и неточностей. Это касается прежде всего справки об А.В. Амфитеатрове на с. 72. Амфитеатров вернулся из ссылки не в 1902 г., а в 1904 г., газету «Россия» он не основал, а только редактировал, а В.М. Дорошевич в этой газете был только сотрудником, пусть и не рядовым. Некорректно писать, что Амфитеатров «изменил собственную позицию на крайне либеральную», поскольку либерализм Амфитеатров всегда терпеть не мог. Взгляды его стали радикальными, близкими к эсеровским, что и проявилось в его эмигрантской публицистике, а в «России» он писал просто в оппозиционном, антиправительственном духе. Дата смерти публициста Н.А. Энгельгардта (примечание о нем см. на с. 159) известна — это 1942 г. (см.: Личные архивные фонды в государственных хранилищах СССР: Указатель. Т. 2. М., 1963. С. 344).

И, наконец, запись из дневника К. Чуковского, датированная в книге 1918 или 1919 г., сделана, по нашему мнению, в 1920 или 1921 г. В ней говорится, что поэт Бялик «уезжает с Равницким за границу», а это произошло в 1921 г. Кроме того, речь идет про Москву, а упоминаемый в записи И.Л. Гринберг в 1918-1919 гг. служил не там, а в Петрограде.

Но, разумеется, все эти замечания касаются мелочей, а в целом читатель получил издание, много дающее для изучения и двух ярких фигур русской (и не только) культуры начала ХХ в., и, шире, ситуации русских писателей еврейского происхождения в русской литературе того периода.

А.Р.