Борис Парамонов
Русский европеец Корней Чуковский

Радио Свобода / 26 июля 2006

прослушать

Очень интересным русским европейцем был Корней Иванович Чуковский (1882-1969). Интересен он даже не тем, что его европеизм пришелся на советское время — отнюдь нет, он уже лет двадцать успешно работал и приобрел себе имя еще до революции. Чуковский был, без всякой натяжки, лучшим русским литературным критиком начала ХХ века, он лучше Айхенвальда, второй тогдашней знаменитости, художественно острее, и пишет интереснее, можно сказать, забавнее, — он довел до совершенства жанр критического фельетона, не теряя при этом серьезности и точности эстетических оценок. Чуковский интересен тем, что был он европейцем низовым, вышедшим из социальных низов, он был в полном смысле «кухаркин сын». В этом смысле он напоминает Чехова, являет тот же культурный тип. Тут открывалась для России самая многообещающая перспектива, в этом приобщении человека из народа к культурным вершинам. Беда России в том, что этот процесс сорвался.

Есть на эту тему очень интересная статья Г.П. Федотова, в которой он говорит, что основной кадр большевизма, его командирскую массу в революции составляли отнюдь не рабочие, а всякого рода разночинцы из низших служащих слоев — всякого рода парикмахеры, банщики, письмоводители, цирковые наездники. Как раз такие персонажи густо вкраплены в казацкую толщу бабелевской «Конармии» — наблюдение, сделанное на месте, так сказать, в полевых условиях. Федотов писал, что эти люди до революции уже научились носить галстуки и тросточки, но еще не отучились от семечек. Они уже знали грамоте, но не прошли через школу, не получили систематического образования хотя бы в пределах гимназического курса. И тут очень интересно то обстоятельство, что Чуковский как раз тоже не прошел этого курса, — его исключили из гимназии. Но вместо того, чтобы гулять по бульвару с тросточкой, он выучил английский язык и уехал в Лондон корреспондентом одесской газеты. Конечно, тут уже нужно говорить не о типе, а об яркой одаренной личности. Но как раз эта тема — молодые люди из низов в поисках знания и, что называется, культуры — стала у Чуковского одной из основных. Стоит назвать хотя бы его статью «Мы и они» (позднейшее название «Темный просветитель») — о журнале «Вестник знания», предлагавшем низовым читателям всякого рода самообразовательную дешевку и ставшем вследствие этого чрезвычайно популярным. Чуковский пишет в этой статье, что феномен вызывает двойственное отношение: тягу молодежи из низов к знанию нельзя не приветствовать, но драма этого просветительства — как и всякого просветительства — в том, что оно не выводит на высоты культуры, а создает иллюзию некоей приобщенности, делая носителей таковой самоуверенными и амбициозными хамами. В образах Достоевского: это если не всегда Смердяковы, то всегда Фомы Опискины. Эти Опискины и терзали Чуковского в его советские годы, особенно мучительно в двадцатые, всячески ополчаясь на его знаменитые и любимые детьми стихотворные сказки.

В «Дневниках» Чуковского — замечательном культурном свидетельстве эпохи — он говорит, что до революции лучшей его работой, поистине классической вещью, им созданной, современники называли статью «Нат Пинкертон». Читая сейчас эту работу, поражаешься ее актуальностью, поистине сиюминутной, то есть в ней задним числом ощутим пророческий пафос. Чуковский здесь описал явление, ставшее основным признаком нынешних времен, — складывание и первые триумфы так называемой массовой культуры. Это дано на примерах кинематографа и детектива.

…Как различно творчество прежних миллионов и нынешних! Всемирный сплошной мужик создал Олимпы и Колизеи, он создал Вифлеем и Голгофу; эллинский, индийский, мексиканский, русский, скандинавский мужик населил, испестрил, раззолотил все небо и всю землю богами, Прометеями, фебами, феями, джиннами, эльфами, богатырями, богинями, гуриями, и долго еще мир будет сверкать перед нами несравненными красками их бессмертной фантазии.

А всемирный сплошной дикарь, пришедший на смену мужику, только и мог выдумать что кафешантанных девиц и в убожестве своей тощей фантазии посадил их даже на луну и спустил на самое дно океана.

И дальше в той же статье:

Смотришь на экран и изумляешься: почему не татуированы зрители, сидящие рядом с тобой? Почему у них за поясами нет скальпов и в носы не продето колец? Сидят чинно, как обыкновенные люди, и в волосах ни одного разноцветного пера!

Тут у Чуковского даже фактически точное описание сегодняшних массовых вкусов: сейчас кинозрители, да и сами деятели масскульта как раз татуированы, и с кольцами в носу, и в разноцветных перьях (панки).

В заслугу Чуковскому нужно поставить острую постановку этого вопроса: о судьбе культуры в демократическую эпоху, о культуре и демократии, об их совместимости — или несовместимости. Это очень сложный вопрос, и решить его однозначно не представляется возможным. Сподручнее ответить на то, какие элементы его решения есть у Чуковского. Конечно, он уже не писал о таких вопросах в их более современном звучании, не писал, скажем, о Голливуде, но детективы, как известно, читал, причем не Ната Пинкертона, конечно, а хорошие детективы — Aгату Кристи или Диану Сайерс. То есть существование хорошего масскульта фактически признавал. А разве не был Чуковский одним из первых переводчиков О’Генри? А ведь этот автор, при всей его словесной изощренности, делал фактически масскульт, создавал популярную литературу, работал в массовой прессе. А разве любимый его Чехов не так же начинал, не там же? — в газете. Современное искусство во многом определяется техническими средствами его распространения — тема, на философском уровне поставленная Bальтером Беньямином и Маршаллом Люэном. И у самого Чуковского мы находим верный ход в этом направлении. Он называл кинематограф современным эпосом, то есть созданием массового сознания — хотя не архаического, а нынешнего, городского. А его современник Евгений Замятин писал, что Уэллс в своей фантастике создает городской эпос. И самое главное: ведь и Чуковский видел пример высокого эпоса, рожденного в демократии, — Уолт Уитмен, главным пропагандистом и переводчиком которого в России был как раз сам Чуковский.

То есть Чуковский уже видел, что культурное поле смещается еще далее на Запад, в Америку, и в случае Уитмена — певца грядущей демократии, как его называл Чуковский, — этот процесс он горячо приветствовал. То есть в конце концов правильно видел перспективу всяческого европеизма.

Борис Парамонов