Глава 4
Снова Лондон

Е.В. Иванова. Чуковский и Жаботинский. Москва - Иерусалим: Мосты культуры - Гешарим / 2005 г.

Следующий раз жизненные пути Чуковского и Жаботинского пересеклись в Лондоне в 1916 году. К этому моменту их роли существенно переменились, Чуковский был известный критик кадетской газеты «Речь» и в Англию прибыл в составе делегации вместе с писателями Алексеем Николаевичем Толстым, Василием Ивановичем Немировичем-Данченко, редактором-издателем газеты «Речь» Владимиром Дмитриевичем Набоковым и несколькими влиятельными журналистами по приглашению британского правительства. Этот второй приезд в Англию, которую он покинул более 10 лет назад, разительно отличался от первого. Англичане принимали делегацию союзников на самом высоком уровне, в одном из писем к жене Чуковский не без гордости сообщал: «Меня принимал король, сэр Эдвард Грей, лорд Китченер и сэр Джон Джеллико (министр иностранных дел, военный министр и командующий всем британским флотом), мне показывали все тайны, недоступные самим англичанам, — какие строятся теперь суда, аэропланы и проч., я был в стоянке Главного флота, куда с самого начала войны не мог проникнуть никто…»251

На этот раз он въехал в Лондон, что называется, на белом коне. Совсем по-иному складывалась в этот период судьба Жаботинского, переживавшего далеко не самый легкий период в своей жизни. В этот момент он был занят формированием в Лондоне еврейского отряда, принимавшего участие в войне против турок в Палестине. Деятельность Жаботинского далеко не всеми приветствовалось и нажила ему немало врагов.

В донесениях сотрудника заграничной агентуры в Департамент полиции за 1916 год сказано:

«21-24 сентября 1916 г.

Его Превосходительству

Директору Департамента полиции

Имею честь доложить Вашему Превосходительству, что, по полученным от сотрудника Вебера252 сведениям, в лондонских эсеровских кругах имеются будто бы неопровержимые доказательства в том, что известный публицист Владимир Жаботинский состоит в сношениях с Департаментом полиции.

По заявлению агентуры, корреспондент «Русского слова» эс-эр С. С. Иванов (Евгений Сомов, донесение от 10/23 декабря 1914 года за № 1674), эс-эр, социал-демократ Лиховецкий (В. Майский253, донесение от 16/29 июня с. г. за № 783), секретарь помощи политическим каторжанам и ссыльно-перемещенным меньшевик Чичерин (Орнатский254, донесение от 6/19 августа 1915 года за № 978), большевик Янна Эрнстович Янсон (кличка Браун, предписания Департамента полиции от 28 ноября 1911 года за № 110511 и 17 мая 1914 года за № 171482) и социал-демократ Меер-Генох Мовшев Валлах (Литвинов)255 заняты расследованием деятельности Жаботинского в целях получения доказательных данных. По словам этих же лиц, обо всем этом стало им известно от Бурцева, который, в свою очередь, получил эти сведения о Жаботинском от Департамента полиции.

Революционная среда намерена бойкотировать Жаботинского впредь до окончательного расследования его деятельности и официального объявления его провокатором256.

Совершенно секретно

7 декабря 1916 г.

В дополнение к донесению от 28 августа / 4 сентября 1916 года за № 835 имею честь доложить Вашему Превосходительству, что по сведениям, полученным от сотрудника Вебера по делу о Жаботинском, добыты следующие дополнительные сведения: Владимир Жаботинский основал в Лондоне ежедневную газету «Унзере трибуна» на еврейском языке, с целью агитации среди еврейских масс Англии для поступления в армию.

Агитация поставлена на основах сионизма, как бы сплетенного с лозунгами союзных держав, т. е. освобождение народов от милитаризма и проч.

Газета в техническом отношении прекрасно поставлена, но содержание статей пишется плохим еврейским языком, так как Жаботинский хотя и знает еврейский язык, но пишет плохо по-еврейски. Содержание газеты обходится до 60 фунтов или больше в неделю.

Члены Бунда и еврейской социалистической партии в Англии особенно ретиво занялись розысками источника средств, на кои издается упомянутая газета, и отношения к ним Жаботинского. Альтер (старший) и социал-демократ Ляховецкий (Майский) говорят, что газета издается на средства не только Ротшильдов и Кº, но что здесь есть и другие деньги, происхождение которых необходимо выяснить.

По словам вышеупомянутых лиц, было устроено так, что Жаботинский должен был обратиться к одному из лондонских редакторов каких-то еврейских изданий за советом. В процессе длинного разговора с таким редактором Жаботинский должен был сознаться, что деньги, на кои он издает газету, не его и не сионистского комитета, но что во всяком случае, ему не придется «докладывать» к газете из своих средств.

Описанный эпизод будто бы дал только добавочный материал к тем сведениям обвинительного характера, какие получены революционной средой в отношении Жаботинского.

Добыть более подробные сведения по этому вопросу не представляется возможным, но известен бесспорный факт, что в эмигрантской среде Жаботинского подозревают в службе в охранной полиции, почему его сторонятся и доверие к нему поколеблено»257.

Пока не обнаружено никаких сведений, что эти слухи имели своим источником известного борца с провокаторами В. Бурцева, в его архиве какие-либо компрометирующие сведения о Жаботинском отсутствуют, нет и следов интереса к Жаботинскому со стороны Бурцева. Это один из обычных для эмигрантов эпизодов межпартийной борьбы — интернационалисты социал-демократы и эсеры не могли одобрять националистический уклон деятельности Жаботинского. Но, думается, крови ему попортили подобные слухи, циркулировавшие в замкнутой эмигрантской среде, немало.

Может быть, поэтому так обрадовался Жаботинский новой лондонской встрече с Чуковским. Однако сделанная им 26 февраля 1916 года запись в рукописный альманах Чукоккала содержала ноту, неожиданную по отношению к тому, кого он когда-то ввел в литературу, ноту самоуничижения: «В память старой дружбы сунусь-ка и я — с суконным рылом в калашный ряд»258. И «рыло», и «ряд» могли относиться как к статусу делегации, в составе которой приехал Чуковский, так и к тем, чьи автографы уже украшали страницы Чукоккалы. Памятником этой их встречи стали два последних письма Жаботинского к нему.

3.

«23 февраля 1916

3, Justice Walk

Chelsea, S.W.

Дорогой К.И.

Страшно обрадовался Вашей записке. Телефона у меня нет, это Вам не Петербург; протелеграфируйте мне, когда Вас можно застать, начиная с пятницы утром, и я буду тут как тут. Адрес мой изображен сверху, и еще раз его повторяю:

Jabotinsky

3, Justice Walk

Chelsea (зри дальше)

Поблагодарите А. Н. Толстого за письмо259. Крепко жму руку.

Ваш В. Жаботинский».

4.

«4 марта 1916

3, Justice Walk

Chelsea, S.W.

Дорогой друг,

Чи Вы уж вернулись?

Дайте знать о себе. И еще просьба — если В. Д. Набоков здесь, напомните ему о моей просьбе260. З. А. Венгерова261 уехала, погода скверная, у меня шея распухла, сижу дома, ты один у меня на свете остался — kim aher262!

Ваш В. Жаботинский, эсквайр».

Но надо отдать должное Чуковскому — он не просто прогарцевал мимо своего бывшего наставника на белом коне, он в меру своих сил помог ему. Начиная с 1914 года Жаботинский занимался, как уже упоминалось, формированием еврейских добровольческих отрядов, о задачах которых он писал М. Горькому 26 августа 1915 года:

«В Египте из палестинских изгнанников мы устроили батальон, который теперь находится с англичанами в Дарданеллах; теперь я получил принципиальное согласие английского военного министерства на образование еврейского контингента специально для участия в оккупации Палестины. Если не случится ничего непредвиденного, то через месяц начнем вербовку в Англии, Франции и Америке. Дело имеет многих противников; если Вы в их числе, то вопрос исчерпан. Если же Вы этой идее сочувствуете, то буду просить у Вас моральной помощи. План такого легиона рассчитан, конечно, не на материальный количественный эффект, а на моральный; эта идея нуждается в patronage со стороны вождей общественного мнения — об этом Вас и буду просить. Если проект осуществится, нам необходима будет какая-нибудь манифестация внимания и сочувствия со стороны русского общества»263.

Но Горький тогда на обращенный к нему призыв Жаботинского о помощи не откликнулся, эти идеи Жаботинского не встретили сочувствия и у многих лидеров сионизма в России. Несмотря на это, в 1915 году первый транспортный еврейский полк (так называемый «отряд погонщиков мулов», занимавшийся доставкой воды, питья и боеприпасов на линию фронта) был создан и воевал в составе британской армии, Жаботинский поступил в него добровольцем.

Командующий британской армией полковник Дж. Г. Паттерсон написал об этой военной кампании книгу «С еврейским отрядом в Галлиполи», где достаточно высоко оценил действия еврейского полка. Чуковский первый в России написал об этой книге, специально посвятив ей одну из своих корреспонденций «Под знаменем Сиона»264, из которой, кстати, в России впервые узнали о капитане Трумпельдоре, в прошлом — герое русско-японской войны, заслужившем четыре Георгиевских креста и потерявшем на этой войне руку.

Надо ли говорить, что эта публикация была очень важна для Жаботинского, поскольку она стала первой в России «манифестацией внимания и сочувствия» к его делу, которой он не дождался ни от Горького, ни от прошлых своих единомышленников. Важным был для него и факт появления такой статьи на страницах влиятельной кадетской газеты. Но этим помощь и поддержка Чуковского не ограничилась. При его участии вскоре после его возвращения в Россию был подготовлен и издан русский перевод книги Паттерсона, причем в издание включены были только главы, касающиеся еврейского отряда. Книга вышла на русском языке с предисловием Чуковского и статьями Вл. Жаботинского и И. Трумпельдора265. Мы приводим статьи Чуковского и Жаботинского, помещенные в этой книге, полностью.

Корней Чуковский. Предисловие

I

Мы сократили эту книжку вдвое, ибо в ней было много лишнего. Автор подробно говорил о себе, о своей военной карьере, о стратегии и тактике Дарданелльской кампании, и все это, быть может, интересно, но не Обществу изучения еврейской жизни.

Нас, естественно, интересовали только те главы этой книжки, где повествуется о вольных сионских дружинах, вступивших в английскую армию для отвоевания Палестины. Таких глав оказалось четырнадцать, их мы перевели, а остальные семнадцать оставили без перевода, так как они к делу не относятся.

Автор книжки, полковник Паттерсон, командовавший этими дружинами, не еврей, а чистокровный англосакс. Он — опытный вояка, авторитетный знаток всяческих баталий, походов, осад. Где только он не изучал своего ремесла. И в Индии, и в Южной Африке, во время англо-бурской войны, и в Уганде, и в Клондайке, и в Италии. Он гостил в Вашингтоне у американского президента Рузвельта лишь для того, чтобы подробнейше исследовать конницу, артиллерию, пехоту в Западной и Восточной Америке. В Испании и во Фландрии он рачительно изучал все детали наполеоновских войн, а в Канаде нарочно проехал по реке Святого Лаврентия, чтобы осмотреть знаменитый Авраамовский форт, взятый штурмом солдатами Вольфа.

Словом, это — не дилетант военного дела, а специалист, отдавший ему всю свою жизнь. В любимой своей специальности он судья строгий и требовательный; поэтому его похвалы боевым заслугам сионистов имеют особый вес.

«Я зорко следил за моими людьми, — повторяет он не раз в своей книжке — и с удовольствием убедился, что все они, за одним исключением, вышли из испытания с честью, выказав полное пренебрежение к опасности».

Ни к кому не подольщаясь, ни перед кем не заискивая, он с солдатской прямотой отмечает все малейшие недостатки и слабости этого израильского воинства.

Откровенность его порицания вселяет доверие к его похвалам. Можно пожалеть лишь о том, что, прожив со своими солдатами такое продолжительное время, он не познакомился с ними ближе, не заинтересовался их внутренней жизнью. Впрочем, психология — не его специальность: он ведь человек боевой. Даже о таком исключительном человеке, как капитан Трумпельдор, он сказал лишь несколько торопливых (хотя и восторженных) слов. А между тем Трумпельдор — истинный герой его повести. Без Трумпельдора она сильно поблекла бы. В Англии и во Франции я слышал о Трумпельдоре от многих. Стоит упомянуть в разговоре Вольную сионскую дружину, как сейчас же назовут его имя. Он не только удивительный солдат, но и человек удивительный. Полковника, конечно, восхищают лишь его солдатские качества, его веселость под лютым огнем, его сказочная лихость, его опытность, а между тем он и в обыденной жизни так же героичен, как и в бою.

Приехав с Западного фронта в Россию, я, конечно, постарался узнать об этом человеке побольше, и изо всех писем, воспоминаний, рассказов предо мной обрисовался упрямый, упорный характер, цельная душа, монолитная, для которой желать — это значит достигнуть, которая не может исповедовать какие-нибудь идеалы и верования, не отдавая им всю себя, без остатка. Пусть мечта таких людей утопична, несбыточна, тем ревностнее они ей служат, несмотря ни на что, вопреки всему. Он из того самого теста (или, вернее, гранита), из которого делаются великаны истории.

Свою мечту о возвращении евреев в Сион Трумпельдор возлюбил еще в детстве. Чтобы сделаться мужиком Палестины, пахарем праотческой земли, он с детства закаляет себя, приучает ко всяким лишениям, спит на голом полу без подушки и, отстраняясь от детских игр, воспитывает в себе героический дух: в полночь отправляется на кладбище, режет себе до крови руку, и все это без экзальтации, а систематично, спокойно, выполняя задуманный план. Он вообще не из тех, которые кричат и суетятся. Он ровен, молчалив, не говорит о себе, и его возвышенный идеализм сказывается не в словах, а в поступках: еще в Пятигорске, подростком, он ходил по кабакам и с прелестной наивностью уговаривал крестьян бросить пьянство, за что бывал нещадно избиваем.

В юности он находился под влиянием толстовских идей, не ел мясного, отказался от денег. Для нравственного самоусовершенствования возлагал на себя множество труднейших задач, которые и выполнял методически.

Не дожидаясь призыва в армию, он вступил в нее вольноопределяющимся и выпросился в Порт-Артур, надеясь, по окончании службы, немедленно уехать в Палестину.

Но началась война, и он совершил в Порт-Артуре столько удивительных подвигов, что его наградили всеми четырьмя Георгиями, а также (хоть он и еврей) званием зауряд-прапорщика. Там он потерял левую руку и все же, несмотря на увечье, участвовал во многих отчаянных разведках.

Покойный генерал Кондратенко знал Трумпельдора лично, восхищался его сверхъестественной храбростью и, узнав о его представлении к Георгию, прислал ему поздравительную телеграмму.

«Когда Порт-Артур сдался, — сообщает мне родственник Трумпельдора, г. Аксельбант, — Трумпельдор вместе с остальным гарнизоном попал в плен, сейчас же основал маленькую школу грамотности (для русских солдат), которая скоро разрослась в большое учебное заведение, где обучались грамоте и другим предметам сотни рядовых всех национальностей».

Преданность еврейской националистической догме не отчудила его от русских товарищей. Он чувствовал к ним братскую приязнь и, кроме школы, где учил их грамоте, создал для них там же, в плену маленький солдатский театрик, где многие из них выступали артистами, а также издавал для них небольшую газету, сотрудниками и читателями которой были они же.

Георгиевские кресты и увечье обеспечили ему маленькую пенсию, и вот по освобождении из плена он подает в отставку и, взрослый мужчина, принимается зубрить Киселева, физику Краевича, латынь. В два-три года почти самоучкой он проходит весь гимназический курс. Поступает в университет, в Петроград, и, блестяще окончив его, тотчас же спешит в Палестину осуществлять свою давнишнюю мечту: нанимается простым батраком в одну из еврейских колоний, превращается в мужика-хлебороба и работает единственной уцелевшей рукой в винограднике, в поле, в саду.

Опростился по-толстовски на прародине.

Война разрушила еврейские колонии, и колонисты, бежав из Сиона, вступили в английскую армию, надеясь, что, освободившись от турецкого ига, они, в случае победы союзников, добьются возрождения Палестины под протекторатом Англии или Франции266.

Охваченный с детства мечтою о сионской державе, безрукий солдат только этой минуты и ждал. Пасть за Палестину ему казалось сладчайшим уделом. Он вступил в ряды британской армии — в еврейскую Сионскую дружину. Там ему сразу дали высокий чин капитана и предложили обозную службу. Это предложение вначале оскорбило его, да и всех его товарищей-евреев. Они с энтузиазмом готовились к подвигам, а их посылают в обоз! Они рады были первые ринуться в бой, за свою Обетованную Землю, а их удерживают где-то в тылу! Но им объяснили, что английский обоз не в тылу, а в самых недрах действующих войск, в самой гуще кровавых событий, — и Трумпельдор уступил, а вместе с ним и другие солдаты267.

II

Это нежелание оставаться в тылу очень характерно для первоначальных горячих дней молодого сионского воинства. Потом горячность этих людей поостыла, когда выяснилось, что вместо Палестины им придется все время сражаться в Галлиполи, но в ту пору самый последний сефард был охвачен боевым энтузиазмом.

Один из этих энтузиастов, лейтенант Сионского отряда Соломон Беруль, писал в ту пору своему отцу:

«В еврейском отряде Берули должны идти в строй, а не в санитары. И я, конечно, в строю».

Товарищи Трумпельдора оказались достойны его. Отец Соломона Беруля прислал мне связку его удивительных писем; в них отпечатлелся тот высокий идеалистический дух, которым были охвачены эти сионские воины.

«Надо знать, — пишет отцу С. Беруль, — что еврейский обоз был единственным на всем фронте в течение недели, что он один на себе вынес всю тяжесть продовольствия десантных войск, что он работал 24 часа в сутки и что уже в первые дни он получил благодарность от главнокомандующего. А когда через некоторое время прибыли еще обозы и главнокомандующий предложил сионцам отдохнуть, они отказались. Когда они получили вторую благодарность и вторично им предложили отдохнуть, они ответили:

— Сионский легион уедет последним».

Вот какой был тогда подъем. Этим людям шепнули одно только слово «Палестина», и слово оказалось волшебным. Мы, христиане, и не подозревали, как оно неотразимо властительно над современными еврейскими душами.

Ведь этим людям никто не обещал Палестины; им только сказали: «может быть», и этого оказалось достаточно, они бросились в лютый огонь — и студенты, и профессора, и ремесленники, и полудикая арабская чернь, — все хотели умереть за Палестину и даже не за Палестину, а за одну только мечту о Палестине, за одно только право любить ее, молитвенно верить в нее.

«Поверь и поверьте все другие, — пишет Соломон Беруль отцу, — что сердце культурного студента и сердце дикого арабского прощелыги одинаково лежали там. Среди нас были всевозможнейшие представители современного общества, от окончивших университеты адвокатов, врачей, инженеров до самого низкого воришки. Короче говоря, мы были народ. Мы всегда воевали друг с другом по всем вопросам, по всем отраслям окружавшей нас жизни, но по вопросу о Палестине не было двух мнений. Мы все время друг друга ненавидели — я его за грязные руки, он меня за чистые, но одно слово „Палестина“, и мы снова старые братья — бней Исраэль268. Надо дожить, надо иметь счастье видеть эту картину объединения таких врагов, как мы, при одном посягательстве на имя Палестины. Я это видел и переживал. Третья и четвертая рота это был котел самых яростных распрей, вплоть до того, что один сефард подколол ножом ашкенази269, но достаточно нам было бросить лозунг „Палестина“, и мы ушли из армии обнявшись».

Мечта о Палестине — их религия, их культ. Кроме этой мечты, у них нет ничего. Их сердца намагничены ею, как некогда сердца крестоносцев. Каждая строчка тех замечательных писем, которые я цитирую здесь, проникнута этой палестинской романтикой. Их автор — молодой офицер Вольной сионской дружины, участник экспедиции в Галлиполи. Он писал своему другу-отцу обо всем, что его волновало, а отец предоставил их мне. В них тоска по обетованной земле выразилась с удивительной силой.

«В Александрии за несколько часов до отъезда, — пишет лейтенант Беруль, — грузили на наш пароход жестянки для воды и разные приспособления для перевозки этих жестянок на мулах. При виде этих жестянок мы прямо-таки возликовали. Куда едем? Конечно, в Гаазу! Ибо где пустыня? Где нет воды? Где ее нужно подвозить на мулах? Конечно, в Палестине, в Гаазе. У всех сердце екало: Гааза, Гааза, Гааза. А когда мы приехали в Галлиполи, мои сефарды с ангельским видом спрашивали:

— Это что? Гааза, Яффа или Хайфа?»

Словом, Палестина для этих людей — центр всего мироздания; они, как лунатики, заворожены Палестиной, и стоило бы кликнуть клич, стоило бы, вместо Галлиполи, повести их в Сионскую землю, и со всего мира стеклись бы бойцы: из Америки, Италии, Швейцарии, из России, из Скандинавских стран, отовсюду. Об этом свидетельствует множество писем. Вот, напр., какое письмо получил я в июне 1915 г. от группы могилевского еврейства, после того, как в газете «Речь» была напечатана моя статья о Сионцах.

«От всего сердца просим вас написать полковнику Паттерсону, чтобы приехал к нам. Вся молодежь наша охотно поступит в его армию».

Это писано из Могилева, из Ставки! Даже там, в самом сердце российского воинства, в сгущенной русской боевой атмосфере, сидят мечтательные иностранцы и опьяняются грезами о какой-то несказанно прекрасной войне за какую-то неизреченно прекрасную землю. Они охотно умрут за Россию, но умереть за прародину — для них удесятеренное счастье.

Сидя в Могилеве, они чувствуют себя гражданами Яффы, Гаазы, Сиона!

«Для нас это не колония, а вся жизнь», — пишет о Палестине своему брату С. Беруль и требует от своих близких такой же пламенной влюбленности в нее. Отец этого горячего юноши, узнав о его вступлении в отряд, естественно, слегка заволновался — и юношу это очень задело: как смеет отец волноваться! — ведь если сын и умрет, то за Палестину! «Я понимаю еще мама, она женщина, но папа-то чего так заволновался?» — укоряет он отца в одном письме. «Признаться, мы, уходя на войну с надеждой драться за Палестину, ожидали иного от наших родителей; в частности, я ожидал иного от моего папаши. Я даже сожалел о том, что со мной нет Миши…»

Они уверены, что все им завидуют, — они искренне жалеют тех несчастных, которым не выпало на долю блаженства сразиться за Обетованную Землю!

Увы, это блаженство не выпало на долю и им. Вместо Палестины их послали в Галлиполи, и они почувствовали себя обокраденными. Весь их энтузиазм погас.

«Нас ударили обухом по голове, — пишет отцу С. Беруль. — Теперь, очевидно, не понадобилась Палестине наша кровь. Буду ждать, когда понадобится».

Теперь, после обнародования отчета официальной великобританской комиссии для исследования причин Дарданелльской неудачи, мы знаем, какая безобразная и сумбурная путаница была эта Дарданелльская кампания, и конечно она не могла вдохновлять палестинцев на какие-нибудь необыкновенные подвиги.

«Мы работаем не на себя, а на чужого хозяина!» — меланхолически писал один из них.

Но все же их работой «хозяин» остался доволен и многократно воздавал им хвалу. Когда редакция нью-йоркской газеты «День» запросила главнокомандующего десантными войсками, сэра Айана Гамильтона, хорошо ли сражается сионский отряд, главнокомандующий ответил ей так:

Евреи, из которых состоит этот отряд, были безжалостно изгнаны турками из Иерусалима и прибыли в Египет со своими семействами, изнуренные лишениями и голодом. Они образовали вольную обозную дружину для борьбы с турками, которые им ненавистны. И офицеры, и солдаты этой дружины проявили большое мужество, доставляя боевые припасы и провиант на позиции, нередко под жестоким огнем. Один из рядовых выказал особую храбрость, за которую и был представлен к награде: получил от короля медаль «За отменную службу».

Но, конечно, не того добивались эти палестинские энтузиасты.

Книжка полк<овника> Паттерсона поверхностная и односторонняя книжка. Рассказывая историю Сионского отряда, автор простодушно уверен, что во всей этой истории самое для нас интересное — он сам. Поэтому нам поневоле пришлось дополнить его книжку другими источниками, и мы рады, что можем напечатать рядом с нею статьи таких компетентных свидетелей, как капит<ан> Трумпельдор и Вл. Е. Жаботинский. В. Е. Жаботинский, талантливый русский журналист, виднейший идеолог сионизма, был организатором этой Сионской дружины, и потому для нас особенно ценно его авторитетное слово.

Издавая эту книжку о Сионском отряде, мы отнюдь не намерены проповедовать и прославлять сионизм. Прежде чем судить о сионизме, нам, неосведомленным русским читателям, нужно познакомиться с ним. В современном еврействе есть много других, враждебных сионизму течений, о которых мы тоже не знаем почти ничего, и прежде чем идейно примыкать к тому или иному течению, нам надлежит добросовестно их изучить. Мы ведь не знаем ни бундизма, ни территориализма, ни так называемого «группизма» и надеемся, что вслед за этой книжкой Общество для изучения еврейской жизни издаст целый ряд монографий, посвященных этим многообразным течениям еврейской политической мысли.

Вл. Жаботинский. Евреи и Палестина

История еврейского отряда, рассказанная в книге полковника Паттерсона, имела предварительную историю. В кратких чертах я попытаюсь наметить ее здесь. Инициаторам этого дела удалось осуществить свою мысль только в скромных размерах, но я смею думать, что это была мысль правильная и крупная; и, быть может, скромное дело еще принесет крупные плоды.

Еврейский отряд в Александрии составился из добровольцев, и его целью было принять участие в действиях английской армии на турецком фронте. Иными словами, он явился выражением веры в то, что национальные интересы еврейского народа на Востоке требуют ослабления Турции и усиления Англии. Как и почему возникла эта вера? С давних пор считалось, что между турецкой государственностью и евреями существуют хорошие отношения; оттоманские евреи были всегда добрыми подданными; сионистское движение с первых дней своего бытия велось в духе искренней лояльности к Турции. Не было ли поэтому выступление александрийского отряда резким противоречием всей предыдущей политике национального еврейства? На этот вопрос мы отвечаем: да, выступление означало разрыв со старым курсом. Но почин этого разрыва был сделан другой стороной — турецкими властями.

В отношении турецкой власти к евреям надо отчетливо различать две стороны: отношение к евреям вообще и отношение к еврейской колонизации в Палестине. На первое никто не имел права жаловаться: Турция оказала гостеприимство испанским евреям, когда они были изгнаны из владений Фердинанда и Изабеллы; она не вмешивалась в их религиозную и общинную жизнь и не устраивала им погромов — это было хорошо, и за это еврейский народ всегда будет благодарен. Со своей стороны евреи сделали для Турции из Салоник богатый порт, — больше того: когда в последние десятилетия прошлого века в Македонии началась безумная война всех против всех, и греки, болгары, сербы старались перетянуть Салоники, столицу края, каждый на свою сторону, Салоники хранили полное спокойствие и строгую оттоманскую лояльность. Если в течение всех этих десятилетий раздора Порта могла ссылаться на тишину в Салониках как на лучшее доказательство искусственного характера македонских движений, она была этим обязана еврейскому большинству города, которое было верно Турции и не хотело ни греков, ни болгар. Может быть, оно иногда заходило даже слишком далеко в своей лояльности, — но, во всяком случае, не туркам его за это упрекать. Только однажды вышли евреи Салоник из своего политического нейтралитета: это было летом 1903 года, когда Энвер в их городе поднял знамя младотурецкой революции. Они поняли, что на этот раз дело идет не о разрыве Турции на части, а напротив — о спасении и обновлении ее. Как один человек, они примкнули к младотуркам, поставив на карту свое равноправие, свои богатства и самую жизнь. Первая речь на площади Конституции была произнесена по-эспаньольски. Если младотурки с первого дня ощутили вокруг себя ту атмосферу деятельной симпатии, без которой так трудно бороться, если они с первого дня могли показать миру, что столица Македонии, которая до того считалась неприступной для революционеров, пошла с ними и за ними, — они этим обязаны евреям. Евреев в Турции была малая горсть, но и в сохранении Турции, и в обновлении ее они сыграли почетную роль. Благодарные Турции, они имеют полное право требовать, чтобы Турция была благодарна им.

Совершенно другая картина получается, когда мы оглядываемся на отношение Турции к еврейской колонизации в Палестине. Эта колонизация началась с 80-х годов и сейчас же вызвала официальное противодействие. В 1890 г. был опубликован приказ, запретивший иностранным евреям оставаться в Палестине дольше трех месяцев. Этот приказ на долгие годы остановил развитие колонизации. Этот приказ поставил еврейского поселенца в положение вечной и всеобъемлющей нелегальности; каждый шаг его был вне закона, и поэтому каждый шаг ему приходилось оплачивать бакшишем. Этот приказ не был отменен ни старо-турками, ни младотурками, невзирая ни на какие ходатайства.

Тем не менее еврейская колонизация развивалась, еврейское население за 30 лет с 25 тысяч выросло до 100 тысяч, создало цветущие колонии и прекрасные школы. Но это было достигнуто не благодаря турецкому режиму, а наперекор ему. Счастье евреев заключалось в том, что в Турции действовали так называемые капитуляции. Это — договоры с державами, в силу которых иностранноподданные в Турции подлежат юрисдикции своих консулов, а не местных властей. Поэтому турецкая полиция не может схватить чужого подданного и выслать его из страны; она должна обратиться к консулу и просить его о высылке нежелательного поселенца. Но иностранные консулы, наоборот, сами желали как можно большего притока своих «подданных» в Святую Землю. Политика всех держав на Востоке заключалась в накоплении «позиций» и «интересов». Поэтому представление турецких властей о высылке евреев, отбывших трехмесячный стаж, клалось под сукно. Только благодаря этому бессилию турецкой власти удалось евреям кое-что создать в Палестине.

Капитуляции привели и к другому последствию: что турецкие власти иногда оказывались вынужденными даже легализировать еврейские учреждения в Палестине. Например, они легализировали яффскую гимназию, несмотря на ярко сионистский характер этой школы. Но к этому турецкие власти были вынуждены простым расчетом: если бы они отказали в легализации, гимназия отдалась бы под покровительство английского или французского консула. Иностранные консулы наперебой предлагали ей это покровительство, не требуя взамен никаких изменений в языке и программе, просто ради упомянутого «накопления позиций». Этим, между прочим, в значительной мере объясняется то, что даже в самый разгар своих грез о всеобщей «оттоманизации» младотурки были осторожны с инородческими школами: они знали, что при малейшей угрозе все эти греческие, армянские, еврейские школы подымут иностранный флаг, и тогда турецкие власти лишатся даже права инспекции.

Резюмируя, мы имеем право сказать, что единственною причиною той вынужденной турецкой терпимости, которая дала евреям возможность создать ряд учреждений в Палестине, были капитуляции, бессилие турецких властей и покровительство европейских консулов. Все держалось на этом базисе. Когда началась война, Турция еще до своего вмешательства объявила капитуляции отмененными; и еврейская колонизация сразу оказалась висящей в воздухе, сплошным незаконным явлением, подлежащим уничтожению. Еще через несколько недель сама Турция вмешалась в войну — и сейчас же вслед за этим начался систематический поход против еврейской колонизации в Палестине.

Пишущий эти строки, которого упрекали в непоследовательности, должен заявить, что для него этот поход не был неожиданностью. Я всегда верил в то, что сионизм полезен для Турции, если правильно понимать ее интересы; но уже давно стало ясно, что турки понимают интересы Турции по-другому и что переубедить их не удалось. Еще первые палестинофилы 80-х годов — евреи и христиане — пробовали доказать турецким властям, что сионистское движение по существу своему лояльно и ничего, кроме чести и выгоды, Турции не принесет. Герцль повторил эти попытки. Когда пришли младотурки, сионисты учредили постоянное представительство в Константинополе, создали там свою прессу, добились непосредственного контакта с членами правительства. Но все эти 33 года объяснений в любви и преданности не привели ни к чему. Запрет въезда не был отменен; правительство не пошло ни на какие уступки, и сионистскому представителю в Стамбуле не удалось добиться даже разрешения представить докладную записку.

Это не было последствием равнодушия к сионизму. Наоборот, еврейская колонизация в Палестине все время привлекала внимание правительства. Д-р Низим-бей, главарь и вдохновитель всей «инородческой» политики младотурецкого комитета, неоднократно выступал с заявлениями о вредном и недопустимом сионистском движении. Министры провозглашали то же в палате депутатов, отвечая на антисемитские запросы. В Иерусалим и Бейрут посылали циркуляры с требованием не допускать покупки земель евреями. Когда незадолго до начала войны в Яффу — город, где сосредоточены все центральные учреждения колонизации, — был назначен новый каймакан, Беха-Эддин, то обнаружилось, что он предварительно изучал сионизм в Константинополе по частным и полицейским материалам, представил по начальству доклад о необходимости покончить с колонизацией и немедленно после того был командирован в Яффу.

События, последовавшие за вмешательством Турции в европейскую войну, были просто логическим развитием этого полного банкротства нашей туркофильской политики, продолжавшейся 33 года. 17 декабря 1914 г. на улицах Яффы было схвачено свыше 700 евреев; им не дали уложиться, разлучили мужей с женами и детей с матерями, многих просто ограбили; их посадили на нейтральный пароход, уходивший в Александрию, и объявили им, что в Палестину им никогда уже не вернуться. За этой высылкой последовали другие. До 10 тысяч евреев было таким образом выгнано из страны, которую они считали и считают своею. Параллельно с высылками началось военное законодательство, стремившееся покончить со всеми формами сионистской колонизации. 11 января 1915 г.270 был опубликован приказ главнокомандующего о запрещении впредь образовывать сплошные еврейские поселения. Тогда же повелено было снять еврейские вывески и надписи. 18 января вышло запрещение употреблять еврейский язык в частной переписке. 21-го была опубликована официальная прокламация, объявившая сионистов врагами Турции. 21 февраля было объявлено повеление о ликвидации сионистского банка — ликвидации в условиях, равносильных банкротству. Этот банк, имевший в крае семь отделений, был главным жизненным центром всей колонизации: удар был рассчитан метко. Этот удар был направлен из самого Константинополя, из министерства финансов, и, таким образом, отпала последняя надежда — что поход на сионизм был только делом местных властей. В то же время деятельно подготовлялся погром: у евреев было отобрано оружие и роздано арабской черни; высшие полицейские чиновники открыто говорили феллахам, что скоро у евреев отберут земли и отдадут им; была заготовлена специальная литература, призывавшая к резне евреев, и запасы ее хранились в Иерусалиме и Яффе.

Факты, здесь перечисленные, сообщаются не со слов беженцев, а на основании данных неопровержимых. В наших руках были номера палестинских газет с напечатанными там официальными приказами; в наших руках были экземпляры погромной литературы. Разоружение евреев, вооружение арабской черни и явно погромная тактика полиции были подтверждены в циркулярах, разосланных из Берлина и прошедших немецкую цензуру. Эти приказы и циркуляры были опубликованы в копенгагенской «Трибуне», были перепечатаны американской еврейской прессой и не вызвали ни одной попытки опровержения.

Были зато попытки объяснить или даже оправдать этот поход тем, что он будто бы явился ответом на образование александрийского отряда. Это неправда, грубая и недобросовестная. Разгром колонизации начат был турками 17 декабря 1914 г. и дошел до апогея в феврале 1915 г.; в конце февраля турецким властям пришлось его остановить под сильным давлением американского правительства. Еврейский отряд в Александрии возник только в середине марта. Он был ответом на турецкий вызов, а не обратно. Расправа с еврейской колонизацией не была вызвана ничем, кроме одной простой и основной причины: турецкое правительство не желает еврейской колонизации в Палестине.

Эту расправу, как сказано, туркам не удалось довести до конца ввиду энергичного вмешательства Америки. Это вмешательство с первого дня гонений выразилось чрезвычайно ярко. К берегам Сирии были присланы два броненосных крейсера — «Tennessee» и «North Carolina»: оба, в особенности первый, сделали несколько рейсов между Александрией и Яффой, перевозя еврейских выселенцев из Палестины в Египет и возвращаясь обратно с ящиками золотой валюты для сионистского банка, пока не вышел приказ о ликвидации этого банка. Чем объясняется этот интерес Америки к еврейским колониям в Палестине, мы не знаем, во всяком случае, он находится в связи с тем, что с 1908 года Америка посылает в Константинополь уже третьего посла-еврея. После того, как стало известно, что в Палестине готовится погром, александрийский комитет помощи беженцам послал президенту Вильсону обстоятельную телеграмму с просьбой о защите — о защите «не жизни, не достояния, а той идеи, выражением которой служат наши колонии». Капитан крейсера «Tennessee» телеграфно подтвердил серьезность положения. Вильсон и особенно Брайан, бывший тогда статс-секретарем, приняли меры быстрые и энергичные. Было произведено давление не только на Порту, но и на германское посольство в Вашингтоне. Тогда массовые изгнания прекратились, погромную литературу убрали, ликвидация банка была отложена, и восстановилась более или менее нормальная жизнь.

Это, однако, не значило, что отменена государственная опала, объявленная сионизму. Прекратились только массовые высылки, но изгнания отдельных деятелей продолжались. Изгонялись из Палестины люди глубоко лояльные, искренне преданные Турции, принявшие оттоманское подданство, окончившие турецкий университет — изгонялись только за то, что они сионисты. Эта политика была перенесена и в Константинополь. Там сионисты еще с 1909 года издавали большую ежедневную газету на французском языке «Le Jeune Turc»271, которая честно и ревностно защищала оттоманские государственные интересы. Младотурецкое правительство неоднократно проявляло свою признательность этой газете. Но весною 1915 г. правительство потребовало под угрозой закрытия, чтобы «Le Jeune Turc» напечатал от имени редакции статью против сионизма. Редактор ответил, что он согласен поместить что ему пришлют и даже готов отказаться от ответа в защиту, но печатать статью против сионизма от своего имени он не может. Тогда угроза была исполнена и газету закрыли. Насколько мне известна история печати — это первый случай кары не за то, что газета пишет, а за то, что она не пишет. Вскоре после этого константинопольский представитель сионистской организации был уведомлен о том, что он должен оставить Турцию, иначе его вышлют. Он был хорошо известен лидерам младотурецкого комитета как испытанный друг Турции; он пользовался поддержкой и покровительством американского посла. Но ничто не помогло, и он вынужден был уехать. После этого доктору Руппину, главе сионистского бюро в Палестине, было предъявлено требование оставить эту должность. Выслать его сразу не решались, так как он германский подданный. Он подал в отставку и остался в Палестине в качестве частного лица. Но и с этим правительство не могло примириться, и прошлой осенью д-р Руппин, несмотря на свое германское подданство и заступничество германского посла, был выслан из Палестины. Этот последний пример окончательно устраняет все толки о том, что высылали людей, подозреваемых в сочувствии к Англии и ее союзникам. Высылали людей, обвиняемых в сионизме.

Некоторые неисправимые оптимисты, не желая отказаться от иллюзии «еврейско-турецкого братства», пытались ухватиться за то, что, в конце концов, «в других странах с нами обходились гораздо хуже, чем в Турции». Оставим в стороне нравственную ничтожность этого довода, построенного на убеждении, что люди, привыкшие к ударам хлыстов, не имеют права обижаться за простую пощечину. Но и с чисто практической стороны дело совершенно не в том, удалось ли туркам устроить резню евреев в Палестине, и даже не в том, хотели ли они этого. Политическое отношение наше к Турции, вообще к кому бы то ни было должно определяться не чувствами раздражения или обиды, а исключительно отношением Турции к национальным идеалам еврейского народа. 33 года безрезультатной дипломатии и 2 года войны доказали, что это отношение отрицательное. Турецкое правительство — старое и новое — не желало и не желает образования еврейской национальной силы в Палестине. Бесполезно им доказывать, что развитие местных национальностей ведет к усилению всей империи: это не совпадает с их государственной теорией, и они еще недавно предпочли потерять Македонию и Албанию, чем пойти на уступки по линии Nationalitatenstaat’а. Бесполезно уверять их, что приток евреев обогатит Палестину и всю Турцию: они готовы верить этому, но ответ их ясен: не хотим ни вашего меду, ни вашего жала. То, что произошло в Палестине, важно не потому, что были допущены жестокости, а потому, что эти события окончательно доказали принципиальное нежелание турецкой власти допустить развитие еврейской колонизации в той стране, в которой мы, евреи, желаем развивать свою колонизацию во что бы то ни стало.

Вывод отсюда ясен: турецкое правительство, терпевшее сионизм под давлением капитуляций, воспользовалось отменой капитуляций, чтобы объявить сионизму войну. Людям со здоровым чувством собственного достоинства осталось одно: ответить на вражду враждою; людям, со здоровым восприятием действительности осталось одно: связать свою судьбу с врагами своего врага.

В статье капитана Трумпельдора рассказано, как и почему из мысли о еврейском боевом легионе для участия в борьбе за Палестину получился отряд другого размера и характера. Никого из нас, сторонников этой мысли, александрийский отряд не удовлетворил; мы продолжали свои попытки добиться создания еврейского легиона в полном смысле этого слова и еще не считаем эти попытки законченными. Их история будет рассказана когда-нибудь впоследствии. Но если александрийский отряд явился далеко не полным выражением нашей идеи, он все же был делом смелым и правым; он был единственным активным шагом еврейского народа за все время войны; он принес еврейскому имени честь, — и близкое будущее докажет, что он красиво и сильно подвинул сионистскую идею на шаг ближе к осуществлению.

Лондон

***

Несомненно, публикация этой книги в России была большой поддержкой Жаботинскому — здесь достаточно обратить внимание на процитированное в предисловии Чуковского письмо могилевских евреев, выразивших готовность вступить в еврейский палестинский отряд.

И не вина Чуковского, что выход этой книги в России совпал с началом смутного революционного времени, и бурная политическая жизнь существенно уменьшила ее резонанс. А позднее, уже при советской власти, она очутилась в самом глухом спецхране, и Чуковский даже не упомянул о ней в письме к Марголиной.

Да и сам он оказался далеким от тех высот, на которые поднялся перед революцией, из влиятельного критика он стал «бывшим», которого даже в число «попутчиков» зачисляли крайне неохотно. Революция переломила его жизнь надвое, и для достигшего середины жизненного пути сорокалетнего Чуковского наступал период, если так можно выразиться, второго рождения — ему приходилось заново искать свое место в литературе при новой власти, но это тема особого разговора.

Старые знакомые по Одессе с трудом узнавали его. В этом смысле характерный эпизод — одна из последних записей в дневнике Чуковского с упоминанием Жаботинского и других его знакомцев одесских лет, среди которых, как оказалось, был поэт Х. Бялик:

«12 мая <1918 или 1919 года>. У Луначарского в Кремле.

<…>

Оттуда к Гринбергу на Остоженку. Гринберг на заседании. Сижу, слушаю. Обычные в комиссариатах — разговоры. <…> Пришел Гринберг и указал мне на какого-то плотного еврея: вы незнакомы? Это Бялик. Бялик, знаменитый поэт, самый обыкновенный (жирный и спокойный) мужчина, розовый затылок, лысина. С палочкой. Он говорит мне заунывно и равнодушно: О, как вы изменились! Боже мой, как вы изменились! Я вас помню совсем другим.

Я спросил его, что он делает. — Я пишу свою биографию — Wahrheit und Dichtung272. Мы в Одессе много работаем с Равницким. Редактируем научно-академич<еское> издание Ибн Габриоли, Иегуды Галеви, Ибн Эзры. — Как вы относитесь к переводам Жаботинского? — Жаботинский подрядчик. Нельзя переводить стихотворения подряд. (Бялик слово подряд производит от наречия подряд). Лирику вообще нельзя переводить. Что сделали с Гейне! Ведь на русском яз<ыке> не существует ни одного перевода из Гейне… — А в еврейской литературе ваши стихи признаны всеми? Существует школа Бялика? — Увы, она считается уже устарелой. — А кричат «долой Бялика!»? — Не кричат, но скоро будут кричать. Очень спокойный, уравновешенный. Уезжает с Равницким за границу».

Этот беглый отзыв лишний раз подтверждает, что пророков в своем отечестве не бывает: сколько бы теперь ни восхищались переводами Жаботинского, приходится признать, что на этот счет существовали и другие мнения. В этот период новые испытания начинались и для Жаботинского: в начале 1917 года при его участии был сформирован второй еврейский отряд, в составе которого он вновь отправился воевать в Палестину; его дальнейший путь описан в многочисленных биографиях.

В Россию он уже не вернулся, в периоды своей жизни в Европе он вращался исключительно среди русской эмиграции, то есть всю последующую жизнь находился по другую сторону железного занавеса от Чуковского. Его идеи очень скоро оказались под запретом — Россия создавала собственную «золотую долину» в Биробиджане, на окраине социалистического рая.

И все-таки последней встречей Чуковского с Жаботинским следует назвать не их встречу в Лондоне, а ту, которая состоялась благодаря Р. П. Марголиной, когда Жаботинского уже не было в живых (умер в 1940 году), а восьмидесятипятилетний Чуковский читал второй том биографии Иосифа Шлехтмана, о которой 4 июля 1965 года записал в дневнике: «Получил из Иерусалима поразительную биографию Жаботинского — к сожалению, только второй том… Книга бешено взволновала меня»273.

Их роли опять переменились — Жаботинский был национальный герой созданного при его активном участии государства Израиль, Чуковский хотя и был (и остается) любимым детским поэтом у себя на родине, самым издаваемым и самым читаемым, но национальным героем себя почувствовать при жизни не успел, разве что в кругу детворы. Глядя на портрет этого нового для себя Жаботинского, 19 июня 1965 года Чуковский записал в дневнике: «…Рахель Павловна Марголина прислала мне портрет пожилого Жаботинского, в котором уже нет ни одной черты того Альталены, которого я любил. Тот был легкомысленный, жизнелюбивый, веселый; черный чуб, смеющийся рот. А у этого на лице одно упрямство и тупость фанатика. Но конечно, в историю вошел только этот Жаботинский»274.

В памяти Чуковского жил другой Жаботинский, с наставничества которого начиналась его творческая жизнь. Но и Жаботинский едва ли узнал бы в благообразном старике, ставшем при жизни классиком детской литературы, авторитетным литературоведом, популяризатором и переводчиком английской литературы, того странного вида одесского Емельяныча, про которого злые языки говорили, что он не снимает пальто потому, что к нему за неимением брюк пришиты штанины, и которому он так вовремя протянул руку помощи.

Евг. Иванова

 

Примечания

251 Чуковский Корней. Из переписки с женой (1904–1916) // Культура и время. 2002. № 1. С. 124.

252 Псевдоним не раскрыт.

253 В. Майский — псевдоним Ляховецкого Ивана Михайловича (1884–1975) — социал-демократ, с 1912 года жил в Лондоне, примыкая к меньшевикам.

254 Чичерин Георгий Васильевич (1872–1936) с 1914 года жил в Лондоне, примыкая к меньшевикам.

255 Литвинов Максим Максимович (1876–1951) с 1907 года жил в эмиграции в Лондоне, примыкая к большевикам.

256 ДП ОО 1916. Д. 9. Ч. 1. Л. 188.

257 ДП ОО 1916. Д. 9. Ч. 1. Л. 137.

258 Чукоккала. Рукописный альманах Корнея Чуковского. М., 1999. С. 254.

259 Письмо А. Н. Толстого к Жаботинскому неизвестно.

260 О какой просьбе идет речь — неизвестно.

261 Венгерова Зинаида Николаевна (1867–1941) — переводчица английских писателей, автор статей и книг об английской литературе. Об обеде с Венгеровой и Жаботинским Чуковский упоминал в письме жене (март 1916 года): «Получила ли ты то письмо, где я описываю свое свиданье с Жаботинским, Зинаидой Венгеровой и Фарбманом?» (Чуковский Корней. Из переписки с женой. С. 125).

262 Приходи (идиш).

263 Переписка В. Е. Жаботинского с А. М. Горьким. С. 301.

264 Речь. 1916. 26 июня (9 июля).

265 Полковнилийской службы Дж. Г. Паттерсон. С еврейским отрядом в Галлиполи. Перевод М. П. Блк ангаговещенской. Под редакцией и с предисловием К. И. Чуковского. С приложением статей В. Е. Жаботинского и капитана И. Трумпельдора. Издание Русского общества для изучения еврейской жизни. 1917. Айзик Ремба писал, что эту книгу перевела на русский жена Жаботинского Анна (Ремба А. Шелк и сталь // Шелк и сталь. Женская тема в жизни и творчестве Зеева Жаботинского. М.-Иерусалим, Гешарим. 1993. С. 144.). Однако в выходных данных переводчицей книги обозначена М. П. Благовещенская, известная и по другим переводам с английского.

266 Об этом смотри статьи самого Трумпельдора и В. Е. Жаботинскоro, публикуемую далее. (Прим. К. И. Чуковского. — Е.И.)

267 Эти сведения я заимствую из письма лейтенанта Сионской дружины Соломона Беруля к отцу от 12 авг. 1915 г. (Прим. К. И. Чуковского. Е.И.)

268 Дети Израиля.

269 Сефард — еврей — выходец из Испании; ашкенази — из Германии.

270 В оригинальном тексте Жаботинского: «29-го, канун-эвеля 1330» — дата по румийскому календарю, использовавшемуся тогда в Османской империи. То же и 3 последующие даты данного абзаца.

271 «Младотурки» (франц.).

272 Правда и поэзия (нем.).

273 Дневник-2. С. 375.

274 Дневник-2. С. 373–374.