Валентин Берестов
Прогулки с Бармалеем

Стас. № 3 / 1996

Послевоенные годы. Чуковский у себя на улице Горького. «Сейчас же на воздух! — восклицает он. — Какая весна!»

Перед уходом Чуковский кладет во внутренний карман пальто шоколадку. У прогулок писателя бывает и практическая цель. Например, зайти в сберкассу, или навестить мальчика, приславшего рисунок к «Бибигону», или купить в «Канцтоварах» клею, или забежать в Ленинку и сделать несколько выписок из книг. Все это может быть в один и тот же день. Сберкасса. Скучная очередь. И вдруг все преображается: Корнея Ивановича узнали! Уступают место. «Позор! — ужасается Чуковский. — Дамы уступают мне очередь! Я — дряхлый старик!» Слова про дряхлого старика он возглашает трубным голосом. Летучим почерком заполняет расходный ордер, ставит под ним подпись, так хорошо знакомую целым поколениям прошлых, нынешних и будущих писателей. Откуда у него деньги? Все объясняют восхищенные, любящие глаза кассиров и клиентов. Книги его без конца требуют для своих малышей родители и воспитатели, и в самые трудные для Чуковского их все же приходиться выпускать, даже «Тараканище». («Этак и «Тараканище» могут счесть поклепом на нашего генсека», — прочел я потом в черновике его довоенного послания в Наркомпрос.) Правда, книжки выходят редко. Зато он нужен как комментатор Некрасова, как лектор в Политехническом (вот уж наполнится зал!), как сказочник, читающий свои стихи в школах и детсадах. Вот и сегодня он где-то выступал, но не перед своими любимыми малышами, а перед старшеклассниками, каких он не ожидал увидеть. «Мальчишки все время отвлекались, — сетует он. — В зале были те, кто их интересовал куда больше, чем старик Чуковский. То есть девочки».

В сберкассу входит румяная мама с еще более румяной малышкой. Корней Иванович сгибается в три погибели, и его лицо оказывается на одном уровне с лицом девочки. Девочка что-то шепчет в ответ на его громогласные вопросы. Чуковский слышит то, что интересно ему одному. «Никому ни слова, — просит он, когда мы выходим на улицу. — А то идут разговоры, будто я интересуюсь маленькими детьми только потому, что у них молоденькие мамы!»

Теперь в «Канцтовары». Нет, это скучно. Лучше поискать мальчика Сережу. Дело в том, что утром, разбирая почту, Корней Иванович впервые увидел своего нынешнего героя Бибигона. До сих пор его еще никто не рисовал. Чуковский прочел «Бибигона» по радио, и рисунки посыпались. Первый пришел с улицы Моховой, это совсем рядом. Правда, мальчик указал только номер квартиры, даже фамилии своей не написал. Ну, ничего. Улица маленькая, найдем!

Мы обошли все пятые квартиры на Моховой. Нигде мальчика Сережи не было. Восторг и всеобщая готовность обитателей пятых квартир не помогли его найти. Вдруг оказалось, что пятая квартира есть даже в здании Московского университета. Полуподвал в университетском дворе. Самая интеллигентная коммуналка в Москве. Счастливые лица детей. Но Сережи среди них нет. Видно, номер квартиры он перепутал. Шоколадка остается у самого маленького обитателя перенаселенной коммуналки, а мы выходим на улицу. За это время прошел весенний снежок. «Как он подчеркнул карнизы и прочую архитектуру! Совсем как в Питере! — вспоминает Чуковский свой любимый город. — И все-таки в каждой квартире я сегодня был старше всех. А ведь всегда был самым молодым в компаниях!» Внезапно он ужаснется: «Забыли про клей!» Все магазины с клеем закрыты… Впрочем, выход есть! Идем в редакцию «Нового мира»!  Первый раз в жизни захожу в редакцию толстого журнала. Все приветствуют Чуковского. Его голос заполняет просторный холл и выходящие в него двери редакционных кабинетов: «Моя дорогая! Умоляю вас похитить для меня клей!» «Он уже похищен, — сияет сотрудница редакции. — Но расплатиться за него вы должны экспромтом». Корней Иванович склоняется над ее столом. В одно и то же время он припевает, приплясывает, пишет и произносит:

О, похитительница клея!

Ты сердце бедного Корнея

Так приклеила к своему,

Что не отклеиться ему!

«Теперь в библиотеку!»  Мне в общий зал, ему — в профессорский. «Какую книгу вы заказали? — спрашивает Чуковский. — Псевдоксенофонтову «Политию»?  Это звучит! Для чего? Ах, доклад о рабовладельческой демократии… Рабовладельческая демократия! Это тоже звучит. А много ли было этих самых Псевдоксенофонтов?»

Через час мы встречаемся, и я провожаю Чуковского домой. Последние круги по двору. Идем против часовой стрелки. А по часовой стрелке прогуливается какая-то неясная фигура. Чуковский говорит о Некрасове, о Панаеве, и вдруг: «Нужно учиться работать у Иосифа Виссарионовича. Вот мы с вами ляжем спать, а свет в его кабинете будет гореть до самого утра!» И как ни в чем не бывало возвращается к Некрасову и Панаеву. Завершаем еще один круг, и опять ни с того ни с сего: «Нет-нет, «Двенадцать стульев» и вправду может оказать нежелательное влияние на часть молодежи!» Что такое? Он же любит Ильфа и Петрова! Темная фигура проходит мимо нас. Чуковский прощается. Скоро девять, а в пять утра ему снова приниматься за работу.

Ухожу и обдумываю странные казенные высказывания, какие никогда в жизни я у Чуковского не слышал и не читал. Ах, да! Их, конечно, слышал тот человек. Теперь ему точно известно, о чем разговаривает Чуковский с юными студентами МГУ, а через него это может стать известным «кому надо».

Уже после смерти Чуковского узнал о причине его тогдашней осторожности. В том же дворе в конце войны он встретил соседа художника П. Васильева, главного рисовальщика Ленина и Сталина: «Вы пользуетесь известным снимком обоих вождей. Но неужели вы, художник, не видите, что это фотомонтаж? Рядом с Лениным, помнится, сидел Зиновьев». И сразу же — разгромная статья в «Правде» про сказку «Одолеем Бармалея»: «Вредная и пошлая стряпня Корнея Чуковского». Тогда многие верили таким статьям. Но с Чуковским это не срабатывало! Народ продолжал любить «вредителя и пошляка». А за «Бибигона» ему досталось уже после постановления против Зощенко и Ахматовой:

И спустилася ворона

С вышины

И схватила Бибигона

За штаны.

Даже из учебников по истории советской детской литературы имя Чуковского исчезло. Но народ любил его как ни в чем не бывало!.. Многое я перенял от Чуковского. А чего не перенял? Ну, например, того, что он никогда в жизни не пил, не курил, не играл в азартные игры, не пропускал ни одного рассвета, чтобы не поработать всласть, не ходил просто так в гости, всегда это было лишь творческое общение. Словом, никакими способами не убивал время. А еще я не научился у него, к восторгу малышей, жонглировать палкой и издавать перед дачными калитками пронзительный крик Тарзана, который, наверное, слышали все дома в поселке.

Валентин Берестов