З. Балаян
В каждом доме

"Камчатская правда. Петропавловск" / 22 ноября 1969 года

Памяти Корнея Чуковского

«Литературоведение для меня — раньше всего человековедение».
Корней Чуковский

Много лет назад мне довелось в Рязани слушать лекцию о жизни и творчестве И. Е. Репина. Лектор интересно рассказывал о жизни великого художника, стараясь не упускать подробностей богатой биографии Ильи Ефимовича. Закончил он свою лекцию забавным эпизодом: «Говорят, кисть Репина была магической. Кого бы он ни рисовал, все, или почти все, довольно быстро умирали после того, как Репин заканчивал портрет.

После лекции я подошел к нему:

— Почему вы сказали «говорят», когда доподлинно известно имя человека, который впервые приметил и обнародовал это, так сказать, драматическое явление?

— Вы правы, — сказал лектор, — этот человек — Чуковский. Я не упомянул о нем, наверное, потому, что уже давно многие высказывания Корнея Ивановича стали, если можно так выразиться, народными. А от слова «говорят» всегда веет легендой, сказанием, былиной.

Я был удовлетворен ответом. Ведь действительно Чуковский уже при жизни стал легендой. Он в сердце каждого ребенка и взрослого. В каждом доме он желанный и дорогой гость. Каждый дом — его.

Старейший советский писатель работал в самых разнообразных жанрах, отдал много сил изучению русской и зарубежной литературы. Его книга «Мастерство Некрасова» удостоена Ленинской премии.

Много поколений, полюбив с самого детства этого вечно молодого патриарха, повзрослев, никогда не расставалась с ним, ибо Корней Иванович — это и милый сказочник, и строгий ученый, и талантливый литератор, и один из виднейших исследователей, как он любил выражаться, специалист «человековедения», и, наконец, добрый дедушка, и скромный человек. Как-то на вопрос: «Не укажите ли Вы в Ваших книгах такое изображение эпохи, которая соответствовала бы Вашим вкусам и требованиям» — Корней Иванович ответил: «Увы, мои способности гораздо ниже моих вкусов и требований, но стремление к исторической живописи никогда не покидало меня».

Так самокритично и скромно сказал 85-летний старец, до конца своих дней сохранивший свежесть и остроту ума.

Впервые Репина для меня открыл Чуковский. Репин Чуковского — это не только гениальный художник, но и гениальный человек. Многие страницы «Репина» я учил наизусть, как учат хорошие стихи. В 1910 году Репин писал портрет молодого Чуковского. Так долго, наверное, Репин не писал ни один портрет.

После многочисленных сеансов, которые сопровождались длительными перерывами, портрет еще не был закончен, и Чуковский на короткое время покинул Куоккалу. Вернувшись домой, он получил письмо от художника: «Если Вы возвратились из вашего веселого путешествия в Хельсинки, то не удосужитесь ли в понедельник второго августа ко мне попозировать (очень необходимо: думаю, будет последний сеанс)… Отныне, т. е. после Вашего затянувшегося портрета, я намереваюсь взять другую методу: писать только один сеанс — как выйдет, так и баста, а то все в разном настроении: затягивается и теряется свежесть и живописи и первого впечатления от лица».

Тогда и сказал Чуковский художнику в шутку, что, будь он чуть-чуть суевернее, ни за что не решился бы позировать ему для портрета. В его работах-де таится зловещая сила. Мусоргский скончался на четвертый день после последнего сеанса, Писемский умер сразу же, Пирогов — буквально через несколько дней, Гаршин, который позировал художнику для образа сына Ивана в «Иване Грозном», вскоре погиб.

Узнав об этом, друзья и поклонники художника попросили его написать портрет Столыпина, реакционнейшего премьер-министра царского правительства, которого все дружно ненавидели. Портрет был написан. Сразу же по окончании работы Столыпин уехал в Киев и в тот же день его застрелили из-за угла.

Я стал собирать, коллекционировать, что ли, людей, которые позировали Репину. Оказалось, что действительно многие вскоре умирали. Я написал письмо Корнею Ивановичу с просьбой ответить, кто сейчас остался в живых, кроме него самого, конечно, кого рисовал Репин. Это было в студенческие годы. В том же письме я просил писателя ответить еще на один вопрос. У меня была фотография Маяковского в группе литераторов 20-х годов. Среди них был человек, похожий на Пастернака. Однако в подписи ничего не было сказано. Фотографию я пожалел выслать Чуковскому и срисовал портрет предполагаемого Пастернака. Попросил Корнея Ивановича помочь мне определить: Пастернак или нет?

Вскоре я получил письмо от Чуковского:

«Дорогой З. Г. Самый крайний слева — Борис Пастернак, следующий Шкловский, следующий Маяковский. Вы нарисовали Пастернака неверно. Лицо у него было длинное, губы очень толстые. О нем верно сказала Марина Цветаева: «Он похож на араба и на арабскую лошадь».

Из людей, которых писал Репин, остались художник Комашко да поэт Сергей Городецкий. Жива также его дочь, мать которой изображена на картине «Не ждали» — горничная, открывающая дверь. Больше я не знаю никого.

Корней Чуковский.

Нет, вспомнил еще — Виктор Шкловский…»

И вот много лет спустя мы с Анатолием Сальниковым побывали в гостях у Корнея Ивановича. Поезд остановился в живописном Подмосковье. Станция Переделкино. Здесь дачи видных писателей и деятелей литературы. Все здесь связано с их именами. Улицы, переулки, мемориальные доски. Мы спросили у первого попавшегося:

— Не скажите ли вы, где живет Чуковский?

— А кто здесь этого не знает? Пойдемте, нам по пути.

Ровные, аккуратные аллеи, прямые березы, густая зелень, свежий воздух, — все здесь напоминает сказочный уголок, кусочек исконной Руси.

— А вот и дом Корнея Ивановича, — сказал наш проводник и показал на деревянный двухэтажный дом. В большом, но уютном дворе играла детвора, видать, многочисленные внуки и правнуки писателя. Навстречу нам вышла довольно молодая женщина с большими глазами.

— Это вы и будете камчатцы? — спросила она.

— Да, а вы Клара Израилевна?

— Вот и познакомились, — улыбнулась она и добавила:

— Только давайте договоримся: Корней Иванович хоть, как он считает, уже оправился от недуга, но еще болен. Вы не очень… Мы поднялись по старинной деревянной лестнице на цыпочках. Я успел разглядеть, что почти на всех стенах висят полотна, в основном масло, акварель, графика. Клара Израилевна провела нас на балкон второго этажа. Один за другим мы прошли в широкую дверь.

В углу балкона в плетеном кресле сидел Корней Иванович за небольшим письменным столом, обложенным книгами, как я заметил, большей частью английскими. Несмотря на душный день, он был одет довольно тепло, но без головного убора. Колени были прикрыты огромным цветастым пледом. Корней Иванович отложил перо и широко нам улыбнулся. Мы видели знакомое по многочисленным портретам лицо с живыми искрящимися глазами и с какой-то лукавинкой; массивный нос, который не раз был подчеркнут нашими художниками в многочисленных шаржах. Большие залысины делали его высокий лоб еще более огромным. Пепельно-белые волосы аккуратно причесаны.

— Батюшки! Какие же вы здоровые. Это очень здорово. Ну, подходите, подходите поближе.

Он пожал нам руки, чуть приподнявшись с кресла, затем показал рукой на стулья. Когда Корней Иванович, пожимая руки, чуть привстал, Гаврилин довольно громко сказал:

— Сидите, сидите. Корней Иванович, вам нельзя вставать.

— Это почему же нельзя? Я еще что надо. Наверное, мой секретарь успела вам наговорить всякой всячины. Это ее врачи напугали.

— А среди нас есть свой врач, — не унимался Гаврилин.

— Вот и отменно. Значит, будет полный порядок. А теперь давайте рассказывайте. Мне даже не верится, что вы с Камчатки. Такие, ну прямо, аккуратные. Расскажите про Камчатку, про ваше путешествие. Я уже кое-что о нем знаю. Но мне сказали, что вы собираетесь совершить кругосветное плавание.

— Мы только мечтаем, Корней Иванович, — сказал я.

Сальников по традиции подробно рассказал о нашем путешествии. Корней Иванович то и дело перебивал его, уточняя какие-то детали, частности маршрута.

— Черт возьми, завидую вам. Молодцы. Жаль, что я старик. Хотя, честно говоря, я и не знал, что и старость имеет свои прелести. Бог, он уж больно умно все предусмотрел. Только одно он не учел: болезни стали приходить чаще, — закончил он шутливо.

— Корней Иванович, — обратился я к нему, — помните, вы получили письмо от студента, который просил вас перечислить людей, оставшихся в живых…

— Погоди, погоди, это насчет Репина, что ли? Так это вы были? Помню, конечно, это было несколько лет назад. Вы еще прислали мне портретик Бориса Пастернака и спросили меня: это он или не он?

— А вы мне ответили словами Марины Цветаевой.

Корней Иванович быстро произнес: «Он похож на араба и на арабскую лошадь».

— Корней Иванович, а где сейчас та женщина, дочь Репина, о которой вы писали?

— Право, я сейчас и не знаю, где она. Недавно я ей хлопотал квартиру, по-моему, все уже сделали. Это хорошо, что вы напомнили, надо будет разузнать.

Мы показали писателю одно из старых изданий «От двух до пяти». Корней Иванович взял книгу в руки, засмеялся и громко сказал:

— Батюшки, какая древняя, а я такой и не видел!

Он подписал нам книгу. Потом взял альбом, который мы условно называем бортжурналом «Вулкана» и «Гейзера», стал перелистывать.

— Ну, прямо как моя «Чукоккала». Бог мой, сколько у вас тут печатей!

— Это мы отмечались в каждом населенном пункте, — сказал Анатолий Гаврилин.

— Да, у вас тут не только города, смотри-ка тут все: Шолохов, Стельмах… а это кто… Раневская… батюшки! Сарьян… Симонов, Папанов. Ну, прямо «Чукоккала». Я вижу, и для меня есть место, для старика.

И Корней Иванович взял перо.

«Сейчас мне 88 лет, и вряд ли я способен к таким большим путешествиям, но, верьте, что, будь я лет на шестьдесят моложе, я был бы вашим верным товарищем. Желаю вам благополучно вернуться сюда, в Переделкино, победителями. Обнимаю вас и по-стариковски благословляю. Корней Чуковский».

Корнея Ивановича не стало. Но кто поверит в это? Пусть 88 лет, но ведь он был так молод! Так и не сумел состариться! Преждевременная смерть — вспомнилась «магическая» кисть Репина.

После встречи с писателем я был в гостях у школьного друга — московского инженера, отца двух маленьких детей.

— Слушай, — сказал он, — а ты не мог у Чуковского выпросить хотя бы «Муху-Цокотуху». Год ищу, все бесполезно. Раскупают вмиг, а мне все не везет. Без Чуковского нельзя дома, где есть дети. Он нужен, как хлеб.

З. Балаян