В.Ф. Шубин
«Все, что он делал, было весело и талантливо»

"...Одним дыханьем с Ленинградом..." / Л.: Лениздат, 1989 год

«Ленинград — самый лирический город в России. В нем каждый закоулок — цитата из Пушкина, из Некрасова, из Александра Блока». Это слова Корнея Ивановича Чуковского, прожившего в Петербурге-Ленинграде более тридцати лет. Коренная связь города на Неве с традициями русской и советской культуры, по-видимому, и определяла в первую очередь любовь и привязанность к нему Чуковского. Уже первая его встреча с Петербургом, в начале века, вызвала в душе молодого Чуковского чувство праздничного общения с великим литературным прошлым. «Самые названия петербургских улиц, площадей, переулков, связанные так или иначе с писателями, вызывали во мне бурную радость, — рассказывал он впоследствии. — Вот Сенная площадь и Вознесенский проспект, о которых я читал у Достоевского. Вот Николаевский мост, о котором я читал у Некрасова. Я глядел на эти улицы, как на старых знакомых, о встрече с которыми мечтал столько лет. Боже мой! …Караванная где Некрасов, возвращаясь в экипаже из клуба, выронил рукопись романа «Что делать?». А здесь, в отеле «Пале-Рояль», в номере 230, жил Глеб Успенский, и к нему по этой лестнице приходил Шелгунов! …А чуть подальше, на Лиговке, в сырой квартирке в глубине двора писал свою последнюю статью, надрываясь от кашля, Белинский».

…Прошли годы, и в обширный свод памятных литературных мест Ленинграда вошли и те, что связаны с жизнью и творчеством историка литературы, детского поэта, исследователя языка, переводчика и критика К. И. Чуковского.

Он родился в Петербурге 19 марта (31-го по н.ст.) 1882 года. Крестивший его дьякон Владимирской церкви, находящейся на Владимирской площади, в метрической книге записал: Николай, сын «Херсонской губернии Ананьевского уезда Кондратьевской волости украинской девицы деревни Гамбуровой Екатерины Осиповой Корнейчуковой, незаконнорожденный». Годы спустя от фамилии Корнейчуков образовался псевдоним — Корней Чуковский, утвердившийся потом и в качестве официального имени писателя.

Чуковский вспоминал, что мать его жила недалеко от Владимирской церкви и «Пяти углов», как обычно называют место на Загородном проспекте, куда выходят улицы Разъезжая, Рубинштейна (тогда Троицкая улица) и Ломоносова (в ту пору Чернышов переулок), то есть, по-видимому, на Загородном проспекте в одном из доходных многоквартирных домов, которых немало уже было в этой части города. Через три года после рождения сына она переехала в Одессу, где прошли детские и юношеские годы Чуковского. Их не назовешь беззаботными: Чуковский изведал и бедность, и ранний труд ради куска хлеба, и несправедливость — он был исключен из 5-го класса гимназии, когда по циркуляру министра народного просвещения началась чистка гимназий от «кухаркиных детей». Но в стремлении к знаниям он запоем читал книги, изучал самостоятельно языки, сам прошел гимназический курс и получил аттестат экстерном. В девятнадцать лет Чуковский уже стал сотрудником газеты «Одесские новости» и вскоре был командирован редакцией в Лондон. Там он прожил около года, проводя много времени в Библиотеке Британского музея, которая стала его университетом.

В 1905 году, вскоре после возвращения из Англии, 23-летний Чуковский с женой и годовалым сыном приехал в Петербург, мечтая, как признавался позднее, «остаться здесь до конца своих дней». Через много лет он вспоминал, что поселился сначала на Коломенской улице, откуда вскоре перебрался на Васильевский остров. Однако в архиве Корнея Ивановича сохранились письма, адреса на которых свидетельствуют, что в 1905 году он жил на Васильевском, в Академическом переулке, 5, а на Коломенскую улицу (в дом 11) переехал позднее, ближе к 1907 году. Квартиры приходилось выбирать подешевле, так как семье, особенно первое время, в столице доводилось туго.

Ко времени переезда в Петербург Чуковский был уже знаком со многими столичными писателями и журналистами. Еще до поездки в Лондон, в 1903 году, он ненадолго приезжал в Петербург, где в короткий срок успел узнать и известного профессора, историка литературы С. А. Венгерова, и его родственника, публициста Л. Слонимского, отца будущих советских писателей Александра и Михаила Слонимских. Первый из них впоследствии стал автором исследовательских и художественных книг о Пушкине, работ о творчестве Гоголя, второй — прозаиком. Тогда же Чуковский познакомился и с довольно заметными в литературно-художественной жизни Петербурга литераторами Н. А. Тэффи, О. Н. Чюминой, 0. И. Дымовым, Н. М. Минским, Ф. К. Сологубом и другими.

В 1905 году он возобновил свои столичные литературные знакомства, особенно близко сошелся с Осипом Дымовым, сотрудником журнала «Театр и искусство», автором пьес и новелл. С ним Чуковский поделился однажды мыслью об издании собственного журнала. Для человека, не имеющего ни имени, ни средств, — идея довольно дерзкая. Однако сотрудничать в журнале кроме Дымова согласились Тэффи, Чюмина, Минский и другие. Нашлись и люди, готовые субсидировать издание. Среди них был прославленный певец Л. В. Собинов. Наконец, 13 ноября 1905 года из «паровой типолитографии» Н. Л. Ныркина, находившейся в Седьмой роте Измайловского полка (ныне 7-я Красноармейская улица, 13), вышел первый номер журнала под названием «Сигнал». Редакция его разместилась на Васильевском острове, в доме 2 по 13-й линии.

Журнал был сатирический, каких немало родилось в революционный год. После того как Николай II 17 октября 1905 года вынужден был подписать манифест свободе слова, печати, собраний и организаций, сатирические журналы стали выходить один за другим. «Политика завладела тогда всеми умами» — вспоминал Чуковский. С 1905 года по 1907-й в одном только Петербурге возникло 178 сатирических изданий! Уже сами их названия, которые бойко выкрикивали мальчишки-газетчики на столичных улицах, звучали весьма красноречиво: «Жупел»! «Пулемет»! «Жало»! «Клюв»! «Бурелом»! «Нагаечка»!.. «В предгрозовой атмосфере последних лет романовской монархии, — пишет исследователь русской сатирической литературы Л. А. Спиридонова-Евстигнеева, — сатира и юмор играли роль чувствительного сейсмографа, отмечавшего колебания почвы под ногами царизма».

На обложке «Сигнала» был нарисован несущийся поезд, перед которым человек повелительно вскидывал красный флажок: русская революция преграждала путь существующему строю. Немало остроумных и дерзких выпадов позволил себе «Сигнал»: то на его страницах изображался граф С. Ю. Витте, штопающий двуглавого царского орла, то, например, помещалось такое «письмо» в редакцию: «Дорогая редакция. Мне очень хочется получать ваш милый журнал, но мама мне не позволяет. Коля Р.». Читатели без труда догадывались, что под «Колей Р.» следует подразумевать… императора Николая Романова.

Но, несмотря на обещанные манифестом «свободы», журналы, в которых власти усматривали «крамолу», запрещались, уничтожались, а их редакторов отправляли в камеру предварительного заключения и отдавали под суд. В популярной тогда эпиграмме так и говорилось:

Печатай книги и брошюры,

Свободой пользуйся святой —

Без предварительной цензуры,

Но с предварительной тюрьмой.

 

В горькой правде этих слов Чуковский убедился на собственном примере: 2 декабря 1905 года он, как редактор-издатель «Сигнала», был вызван к следователю Окружного суда на Литейном проспекте, обвинен в оскорблении царя и его семейства, в поношении государственного строя и посажен в «предварилку». Через девять дней жена А. И. Куприна (с самим писателем Чуковский познакомился еще в Одессе) внесла залог, и редактор был освобожден до суда. Судебное разбирательство затянулось на долгие месяцы. Защищать «Сигнал» и его редактора взялся О. О. Грузенберг, замечательный адвокат, выступавший до и после дела Чуковского на процессах А. М. Горького, В. Г. Короленко, Петербургского Совета рабочих депутатов. Позднее Чуковский посвятил Грузенбергу книгу «Критические рассказы»: «Защитнику книг и писателей».

Дело против Чуковского было возбуждено по материалам 3-го номера «Сигнала». Грузенбергу удалось опровергнуть выдвинутые обвинения, но тут вышел 4-й номер с «письмом» Коли Р. и другими выпадами против правительства, после чего судебное преследование Чуковского было возобновлено. Оно завершилось только в январе 1907 года: суд, заседавший в течение семи часов и выслушавший четыре речи адвоката, вынес оправдательный приговор. Чуковский никак не надеялся на такой исход и готовился к обычному в подобных случаях наказанию — году заключения в крепости. И многие годы спустя не мог он забыть, как после «крикливой и яростной» речи прокурора Камышанского мысленно уже видел себя в тюрьме. Но вот, вспоминал Корней Иванович, начал говорить Грузенберг. «Представьте себе, — обратился он к суду, — что я… ну, хотя бы вот на этой стене… рисую… предположим, осла. А какой-нибудь прохожий ни с того ни с сего заявляет: «Это прокурор Камышинский» (неистовый звонок председателя). Кто оскорбляет прокурора? Я ли, рисуя осла, или тот прохожий, который позволяет себе утверждать, будто в моем простодушном рисунке он видит почему-то (снова звонок председателя) черты… уважаемого судебного деятеля? Дело ясное: конечно, прохожий. То же происходит и здесь. Что делает мой подзащитный? Он рисует осла, дегенерата, пигмея, а Петр Константинович Камышинский имеет смелость утверждать всенародно, будто это (тут он передразнивает голос своего оппонента) — священная особа его императорского величества, ныне благополучно царствующего государя императора Николая Второго. Пусть он повторит эти слова, и мы будем вынуждены привлечь его, прокурора, к ответственности, применить к нему, к прокурору, грозную сто третью статью, карающую за оскорбление величества!» Разыгрывая неподдельное возмущение, с гневом отводя обвинения в непозволительных намеках, будто бы содержащихся в «невинных» публикациях «Сигнала», Грузенберг сумел выиграть дело, казавшееся всем безнадежным.

Еще задолго до оправдательного приговора «Сигнал» был запрещен. Но это не остановило Чуковского и его сотрудников: они тотчас затеяли новое издание, назвав его «Сигналы». Однако в стране начинался разгул реакции, революция шла на спад, а с ней уходила в прошлое и боевая роль порожденных ею журналов. Сатирическое жало «Сигналов» постепенно притуплялось, и вскоре они прекратили свое существование. Чуковский же в это время открыл для себя новое поле деятельности — литературную критику.

Он обратился к творчеству своих современников и их предшественников, писателей русских и зарубежных: Дж. Лондона и О. Уайльда, И. Бунина и Л. Андреева, И. Северянина и Ф. Сологуба, В. Короленко и А. Ремизова и многих других. Статьи Чуковского охотно печатали различные петербургские (и не только петербургские) журналы, а сборник «От Чехова до наших дней. Литературные портреты. Характеристики», вышедший в начале 1908 года тиражом 2 тысячи экземпляров, разошелся в две недели, после чего был сразу переиздан дважды. Вспоминая спустя полвека вступление Чуковского на поприще критика, Маршак писал:

И вдруг явился молодой,

Веселый, буйный, дерзкий критик,

Не прогрессивный паралитик,

Что душит грудою цитат,

Загромождающих трактат,

Не плоских истин проповедник,

А умный, острый собеседник,

Который, книгу разобрав,

Подчас бывает и неправ,

Зато высказывает мысли,

Что не засохли, не прокисли…

 

Статьи и публичные выступления Чуковского современники относили к жанру «критик-карикатур». Его называли «импрессионистом-шаржистом с большим уклоном в сторону сатиры и пародии». Сам Корней Иванович называл себя фельетонистом (под фельетоном подразумевались тогда критические статьи в периодической печати о музыке, литературе, живописи). Но какую терминологию ни выбирай, за ней будут стоять гротеск, едкий юмор, хлесткость и выразительность.

Яркую зарисовку публичных докладов молодого критика предложил своим читателям в январской книжке за 1910 год журнал «Известия книжных магазинов т-ва М. О. Вольф»:

«Зал петербургского литературного собрания набит битком так называемою интеллигентною публикою. Буквально яблоку негде упасть. Сидят и стоят даже на подоконниках, на ступеньках эстрады, на самой эстраде. Духота неимоверная. Повсюду мелькают лица литераторов — известных и желающих считаться известными, — дам-писательниц, дам, интересующихся литературою, литературных меценатов и пр., и пр.

Через эту толпу с трудом пробивается высокий, худой молодой брюнет с небольшими черными усами на ехидно улыбающемся, но старающемся казаться серьезным, лице. Прокладывая себе дорогу своими длинными, необычайно длинными, руками, он направляется к кафедре.

Публика, самая разношерстная интеллигентная публика, моментально стихает. А высокий, худой брюнет звучным, красивым, ясным и громким, приятно вибрирующим голосом начинает читать свой доклад…

И самый тон речи, и форма изложения — оригинальны, интересны. Публика, несмотря на духоту, не утомляется, не скучает, тем более что докладчик пересыпает свое чтение массою остроумных замечаний и неожиданных заключений, вызывающих то сдержанный смех, то громкий хохот…

«Такой-то и такой-то писатель, которого вы считаете беллетристом, просто бухгалтер», — читает докладчик и начинает приводить ряд доказательств, что писатель на самом деле бухгалтер.

…Но вот докладчик кончил. Одна часть публики неистово хлопает, другая — свистит, третья — недоумевающе пожимает плечами, четвертая — как-то странно озирается кругом, точно не зная, восторгаться ли ей или бранить…»

Позднее Чуковский отмечал, что в ранних критических работах увлекался эффектом, непременным желанием опровергнуть установившееся мнение. Это отмечали и рецензенты его работ, но и самые строгие из них отдавали должное его оригинальности, наблюдательности, остроумию. К тому же в ранних работах Чуковского уже вырабатывался тот взгляд на литературную критику, которому он остался верен и в последующие годы и о котором в 1920 году писал А. М. Горькому: «Критика должна быть универсальной, научные выкладки должны претворяться в эмоции. Ее анализ должен завершаться синтезом, и, покуда критик анализирует, он ученый, но, когда он переходит к синтезу, он художник, ибо из мелких и случайно подмеченных черт творит художественный образ человека. …Критика должна быть и научной, и эстетической, и философской, и публицистической».

В 1900-х годах Чуковский выступал не только как критик. Он печатал переводы стихотворений английских поэтов, занимался теорией и историей литературы — уже тогда проявились характерные для него стремление к многоплановости, интерес к различным формам и жанрам литературного творчества.

В конце 1900-х годов (по-видимому, осенью 1907-го) Чуковский поселился в Финляндии, в поселке Куоккала (ныне Репино). Здесь, бывая у И. Е. Репина в «Пенатах», он узнал многих виднейших деятелей русской культуры. К художнику приезжали А. М. Горький, В. В. Маяковский, Л. Н. Андреев, В. Г. Короленко, Ф. И. Шаляпин, академик И. П. Павлов и многие другие.

Репин был старше Чуковского почти на сорок лет, но отнесся к нему с симпатией и интересом, быстро переросшими в искреннюю привязанность. «Я так рад соседству К. И. Чуковского…- сообщал он А. Ф. Кони. — Его феноменальная любовь к литературе, глубочайшее уважение к манускриптам заражает всех нас». С большим вниманием относился Репин к литературным трудам Чуковского, прислушивался к его мнению. Так, на одной из лекций, прочтенной Чуковским в Куоккале, Репин впервые услышал об американском поэте Уолте Уитмене, почти не известном тогда в России. Уитмен был кумиром Чуковского с ранней молодости. Корней Иванович говорил, что в его поэзии открыл для себя мир «великана, отрешенного от всех мелочей нашего муравьиного быта». Этот мир «великана» он и стремился передать в своих переводах Уитмена на русский язык, раскрыть его перед русским читателем в лекциях и статьях. На Репина поэзия Уитмена произвела большое впечатление, и, когда в начале 1910-х годов Чуковский приступил к работе над книгой «Поэзия грядущей демократии», посвященной Уитмену, Репин вызвался написать к ней предисловие. Этим литературное содружество Репина и Чуковского не ограничилось. В те же годы Корней Иванович становится редактором и, можно даже сказать, вдохновителем литературных трудов художника: при его ближайшем участии Репин пишет мемуарные очерки, составившие широко известную ныне книгу «Далекое близкое».

Коротко узнав и глубоко полюбив Репина, Чуковский позднее решил написать книгу о нем. Илья Ефимович отнесся к этому с полнейшим доверием. «Вы большой критик, остроглазый, проникновенный, — писал он Чуковскому. — Вы все видели, все знаете про меня. И я милости не прошу: не жалейте меня, пишите, я так люблю Вашу правду: она талантлива, не банальна и очень остроумна…»

Как и Репин, Чуковский жил с семьей в Куоккале круглый год. Путеводитель той поры сообщал, что в Куоккале «лучшие дачи по берегу моря… довольно дороги; более дешевые расположены за железной дорогой, дальше от моря». Первое время Чуковский, не имея достаточных средств, снимал дачу вблизи железнодорожной станции, позднее — ближе к морю. Одно время Чуковские арендовали дачу П. С. Анненкова, бывшего народовольца, прошедшего тюрьму и Сибирь. Тогда же Чуковский подружился с его сыном Юрием, вскоре проявившим себя как талантливый художник. В начале 1910-х годов на одолженные Репиным деньги Чуковскому удалось приобрести дачу поблизости от «Пенат», на берегу залива, на границе нынешних поселков Репино и Солнечное. Ее окружал хвойный перелесок. За домом, через несколько шагов, сосны сменялись каменистым берегом. Под наблюдением Репина дача была основательно перестроена. Во втором этаже Чуковский устроил кабинет. Поставил в нем письменный стол и большой диван. Вдоль двух стен от пола до потолка разместились стеллажи с книгами на русском и английском языках. Многие десятилетия простоял этот деревянный дом. В последние годы он принадлежал Дачному тресту и, как это ни кажется невероятным, не был взят под охрану государства как историко-культурный памятник. Летом 1986 года в доме вспыхнул пожар, спасти здание не удалось…

Каждое лето Куоккала оживала, и вместе с дачниками сюда переносились отголоски литературно-художественной и общественной жизни столицы. До 1912 года на даче в Куоккале жил Николай Федорович Анненский, народнический общественный деятель, видный специалист по статистике, брат выдающегося лирика Иннокентия Анненского. У Николая Федоровича жил его ближайший друг писатель В. Г. Короленко, гостили историк Е. В. Тарле, сотрудники литературно-политического и научного журнала «Русское богатство» (его редактировали Н. Анненский и В. Короленко). В 1909 году Чуковский уговорил писателя С. Н. Сергеева-Ценского провести в Куоккале зиму и снял для него дачу «Казиночка», на которой и сам жил прежде. Летом 1915 года у Чуковского часто бывал Владимир Маяковский. По соседству одно время жил Леонид Андреев.

Писатели и художники, жившие в Куоккале, бывали у Чуковского, но особенно оживленным его дом становился в воскресные дни. «К вечеру, — вспоминает один из современников, — когда закат зажигал черные сосны прохладным огнем, дом оживал. Являлись гости, соседи или из Петербурга, закипали споры о символизме, о революции, о Блоке, о Чехове». Сам Чуковский рассказывал позднее, как «вокруг чайного стола затевались бурные, молодые — часто наивные споры: о Пушкине, о Достоевском, о журнальных новинках, а также о волновавших нас знаменитых писателях той довоенной эпохи — Куприне, Леониде Андрееве, Валерии Брюсове, Блоке. Часто читались стихи или отрывки из только что вышедших книг». Читали вслух не только современную, но и классическую русскую и иностранную литературу: «Дон Кихота», «Медного всадника», «Калевалу»… Участниками этих литературных «воскресений» бывали писатели Алексей Толстой и Аркадий Аверченко, поэты О. Э. Мандельштам, В. В. Хлебников, Д. Д. Бурлюк, А. Е. Крученых, С. М. Городецкий, С. Черный, Б. А. Садовской, художники Ю. П. Анненков, Ре-Ми (Н. В. Ремизов), С. Ю. Судейкин, Б. Григорьев и многие другие.

Репин, любивший вечера у Чуковского и постоянно посещавший их, пристроившись в стороне, часто рисовал кого-нибудь из гостей акварельными красками, а если красок не оказывалось под рукой, то обходился папиросным окурком, который макал в чернильницу. Рисовали и другие — Анненков, Григорьев. Последний успевал за вечер сделать до 10-15 рисунков, которые тут же дарил присутствующим.

Окруженный знаменитостями и молодыми талантами, Чуковский по совету художника И. И. Бродского решил завести в доме нечто вроде рукописного альманаха или альбома. Репин тут же придумал название: «Чукоккала». Так же окрестил он и сам дом Корнея Ивановича. Вскоре на страницах альманаха стали появляться рисунки, шаржи, поэтические экспромты, изречения… — «Чукоккала» полюбилась гостям. Художник А. Арнштам, сотрудничавший когда-то в «Сигнале», нарисовал для нее обложку, изобразив Чуковского на берегу Финского залива, по которому к нему плывут писатели, поэты, художники, спешащие оставить свои автографы в «Чукоккале». Многие годы пополнялся уникальный альманах, а в 1979 году, после смерти писателя, он был выпущен издательством «Искусство» с факсимильным воспроизведением автографов и яркими комментариями-воспоминаниями Чуковского, над которыми работал он в последние годы.

Знаменитых и примечательных людей привлекали к Чуковскому не только его литературный талант и известность, но и всегдашние живость и жизнерадостность, остроумие и находчивость, а вместе с ними и дар веселого розыгрыша, мистификации, чаще безобидной, но иногда и довольно озорной, колкой. Об одном из таких розыгрышей рассказал в своих непубликовавшихся воспоминаниях литературовед Л. Р. Коган. Как-то, еще в Одессе, молодой Чуковский участвовал в собраниях литературно-артистического общества и сделал там сообщение о некоем забытом поэте XIX века, стихи которого и биографические данные он сумел раскопать в старых журналах. Сообщение произвело сильное впечатление: стихи восхитили слушателей, да и жизнь поэта оказалась очень интересной. Чуковскому аплодировали, а он, с улыбкой дождавшись тишины в зале, преспокойно заявил, что биография поэта им вымышлена, а прочитанные стихи принадлежат Фету, Тютчеву, Жуковскому и другим знаменитым поэтам. И добавил, что своим выступлением хотел показать одному из знакомых, как плохо нынче знают классическую русскую поэзию.

Характерной чертой его личности, одним из источников его обаяния был и присущим ему дар внутреннего перевоплощения, превосходное чувство игры. В феврале 1906 года, когда еще шло следствие по «Сигналу», случилось так, что кто-то, внесший очередной залог, освобождавший Чуковского от камеры предварительного заключения, неожиданно забрал деньги назад. Корнею Ивановичу ничего не оставалось, как сесть за решетку, так как необходимых 10 тысяч рублей у него не было. Однако добровольно явиться в «предварилку» он не поспешил, и в один из дней в его квартире в Академическом переулке появился пристав. Несколько неожиданно для самого себя Чуковский, уже собиравшийся было следовать за приставом, в последнюю минуту… сбежал через черный ход. Некоторое время он скрывался в Финляндии, а когда почувствовал себя там небезопасно, направился в дачное местечко Меддум, под Двинск (ныне Даугавпилс Латвийской ССР), о котором много раз слышал от знакомых как о каком-то «райском» уголке. Чуковский с присущим ему артистизмом и остроумием стал быстро вживаться в роль беглеца: иностранный чемодан с наклейками, модная мохнатая кепка (тем и другим его снабдили перед отъездом друзья) и несколько находившихся при нем английских книг помогли ему вообразить себя… англичанином, едущим в Меддум для приобретения усадьбы. На месте он представился неким Уильямом Уилфредом Уиллзом Уильямзом, а тем, кому это имя показалось сложным в произношении, позволил называть себя просто Владимиром Федоровичем, заметив, что англичанин он только по отцу, а по матери — русский. Роль респектабельного англичанина увлекла Чуковского: тут было где развернуться его находчивости, фантазии, веселости ума. Однако бегство лишь на короткий срок могло отодвинуть судебную расправу, поэтому Чуковский вскоре вернулся в Петербург, где, как уже упоминалось, благодаря своему находчивому адвокату был оправдан.

Весьма примечателен был Корней Иванович и внешне: высокий, худой, с длинными руками, необыкновенно подвижный. Неудивительно, что он часто становился объектом дружеских шаржей. Создавались и «серьезные» портреты. Чуковского рисовали Репин, Маяковский, Ре-Ми, Чехонин, Анненков, Добужинский и многие другие художники. Видное место в иконографии молодого Чуковского занимает портрет, выполненный в 1909 году Н. С. Войтинской. На нем точно передано чуть вытянутое лицо с изломанной линией коротко подстриженных усов, взъерошенными волосами и крупным носом, бывшим предметом удивления и восхищения ребятишек: маленький племянник Л. Н. Андреева, увидев Чуковского, сказал однажды: «Вот бы мне такой нос! Ведь красиво, правда?» Но больше всего внимание на портрете привлекают глаза: искрящиеся веселостью и лукавством.

Н. С. Войтинская, 22-летняя художница, учившаяся перед тем в Петербурге и за границей, работала в 1909 году над серией литографий, заказанных журналом «Аполлон». Она выполнила замечательные по мастерству и психологической глубине портреты художников и писателей М. А. Волошина, А. Н. Бенуа, М. В. Добужинского, М. А. Кузмина и других. Портрет Чуковского- одна из лучших ее работ. Писатель позировал Войтинской в ее мастерской на Могилевской улице, 25 (теперь Лермонтовский проспект, 35). Присутствовавшая при этом современница вспоминает: «Большая и выразительная фигура Чуковского, казалось, заполнила собой небольшой кабинет Надежды Савельевны. А она сама как-то незаметно примостилась у литографского камня и начала работать. Без всякой предварительной подготовки и наброска Надежда Савельевна стала сразу рисовать на литографском камне, и буквально через несколько часов портрет был закончен. Корней Иванович был в восторге и со всегдашней своей экспансивность стал притопывать и восклицать: «Ай да Надежда Савельевна, ай да молодец! Ведь это я, честное слово, я!» С каким мастерством, с каким блеском передала Надежда Савельевна и его озорные глаза и весь его характер».

Была у Чуковского черта, недооценив которую нельзя вполне понять ни его самого, ни его литературных интересов. Это привязанность к детям. И в молодости, и в преклонные годы он не терял интереса к новым и новым знакомствам среди детворы. На куоккальском берегу Финского залива он строил с детьми крепости, затевал увлекательные игры. Он покорял ребятишек неподдельной увлеченностью, богатейшей фантазией. Сын Леонида Андреева, испытавший в детстве обаяние личности Чуковского, писал позднее: «К нему сразу мы все отнеслись с доверием, как к своему, как к человеку нашего детского мира».

Куоккальским детям запоминались и веселые праздники, которые устраивал Корней Иванович. Один из них состоялся летом 1917 года в Летнем театре (находился на территории нынешнего парка Дома отдыха имени А. М. Горького). Приглашенные Чуковским музыканты исполнили детские произведения Чайковского, Мусоргского, Гречанинова. Сами дети, в том числе и дети Чуковского, сыграли пьесу, поставленную художниками Ре-Ми и Пуни, а Корней Иванович прочитал недавно написанную сказку «Крокодил». Собранные деньги были переданы куоккальской общественной детской библиотеке.

Лето 1917 года было последним, проведенным Чуковским в Куоккале. Пора было определять учиться старших детей, и осенью он решил перебраться с семьей в Петроград. А несколько месяцев спустя финское правительство закрыло границу. Репин, оказавшийся в опустевшем поселке, писал через некоторое время Чуковскому: «Вчера… с грустью посмотрел на потемневший дом Ваш, на заросшие дороги и двор, вспоминал, сколько там было приливов и отливов всех типов молодой литературы!» Вспоминались художнику и «интереснейшие доклады и горячие речи», разгоравшиеся когда-то в доме Чуковского «красным огнем свободы». Репин тяжело переживал нежданную разлуку с Корнеем Ивановиче. «О, здесь в Куоккале, — писал он ему в Петроград, — Вы были самым интересным мне другом». А в другом письме: «Я вспоминаю Вашу высокую, веселую фигуру… Огневой Вы человек, дай Вам бог здоровья».

И Чуковскому недоставало Репина, вблизи которого он прожил десять лет. И конечно, тосковал он и по самой Куоккале. За десять лет он породнился, сросся с этим местом. Как и для Репина, Куоккала стала для него «пенатами», родным домом. Вот почему он однажды писал художнику: «Куоккала — моя родина, мое детство…»

В январе 1925 года Корнею Ивановичу удалось побывать в Финляндии. В последний раз видел он Репина, говорил с ним. Посетил и свой дом. «Был я и у себя на даче,- записал он в дневнике,- провалился в снег — вот комната, где был мой кабинет, осталось две-три полки, остался стол да драный диван, вот детская…» Оказалось, что оставшиеся в 1917 году в доме фотографии, письма и другие бумаги вывезены кем-то в Хельсинки. Чуковский тотчас отправился туда, где, к великой радости, получил их назад.

Живя в Куоккале, Корней Иванович часто наезжал в Петербург, где иногда литературные дела задерживали его на несколько дней. В таких случаях он останавливался в «Большом меблированном доме Пале-Рояль», что находился на Пушкинской улице, 20. В 1911 -1912 годах он жил некоторое время в Петербурге с семьей — на Суворовском проспекте, в доме 40а (в семье его прозвали «сорока»). Переехав в Петроград в 1917 году, Чуковский поселился сначала на углу Загородного проспекта и Лештукова переулка (теперь переулок Джамбула, 21/27), откуда уже весной 1919 года переехал в дом 6 по Манежному переулку. Здесь прожил он почти двадцать лет.

Дом выходит на два переулка — Манежный и Церковный (переулок Радищева) — и углом обращен к Спасо-Преображенскому собору, возведенному по проекту В. П. Стасова в 1820-х годах. «Сначала мы жили в квартире 8 на четвертом этаже, — сообщила Лидия Корнеевна Чуковская. — Там кабинетом Корнея Ивановича служила маленькая крайняя комната под косым потолком. Не знаю, сохранилась ли она до сих пор в этом виде. Она — самая дальняя от парадных дверей, за кухней, туда вел узенький коридорчик. Это была как бы отдельная однокомнатная квартира в квартире — и потому для работы она была Корнею Ивановичу очень удобна. Но она-маленькая, в ней не помещались книги.

Через некоторое время мы переехали этажом ниже — в квартиру 6, где Корней Иванович и прожил вплоть до самого своего переезда в Москву.

В разные годы кабинет его был в разных комнатах.

Сначала — снова в крайней, самой последней, самой дальней от парадного входа, куда вел коридорчик из кухни. Это большая комната в два окна. Двери тоже две: в соседнюю, маленькую и в коридор. Книги стояли от пола до потолка во всю стену. Перед ними письменный стол. Окна выходят в Церковный переулок; виден из них край Спасского собора и крыши манежных строений…

Затем произошло перемещение. В квартире было две комнаты, выходившие окнами в Манежный переулок. Одна из них — с камином — первая слева от парадного хода; вторая, с балконом, — комната Марии Борисовны. Вот в первой, с камином, и поселился Корней Иванович. Письменный стол стоял поперек комнаты, недалеко от дверей в комнату Марии Борисовны. Эта дверь была закрыта, но не заперта. Входили же к нему через дверь из передней.

Году примерно в 22-м или 23-м умер швейцар, живший внизу в швейцарской и стороживший парадный вход. Тогда парадную дверь заколотили, и мы стали ходить через черный ход — то есть с Церковного переулка, 2, через второй двор, через черную лестницу, через кухню…

Столовая всегда, сколько я помню, помещалась в большой комнате-в нее вход прямо из передней. Вообще же у Корнея Ивановича нас, детей, было четверо, и в разное время мы — Коля, Боба, я (старшие) размещались в квартире в разных комнатах. Женившись, мой старший брат уехал из дому и поселился отдельно, на Надеждинской; младший, Боба, напротив, женившись, продолжал жить в квартире Корнея Ивановича и туда же привез новорожденного сына; когда я… вышла замуж, Корней Иванович отдал нам две комнаты, и туда же я привезла свою дочку. Мы перемещались по-разному, но Корней Иванович жил по очереди в одной из тех двух комнат, о которых я писала выше. Когда в 1920 году родилась моя младшая сестра Мария (Мурочка), вплоть до ее болезни и отъезда вместе с родителями в Крым она жила в одной комнате с Марией Борисовной — той, где балкон».

Мурочка, о которой упоминает Лидия Корнеевна, была любимицей семьи; в десять лет она умерла. Позднее, в Великую Отечественную войну, погиб младший сын Чуковских — Борис. Старший, Николай, рано увлекшийся литературным трудом, уже в середине 1920-х годов начал выступать как поэт, переводчик и беллетрист. Литератором — критиком и прозаиком — стала, как известно, и Лидия Корнеевна Чуковская.

Переезд из Куоккалы в Петроград совпал с бурными революционными событиями. Еще в марте 1917 года Чуковский записал в дневнике: «Революция. Дни сгорают, как бумажные. Не сплю. Пешком пришел из Куоккала в Питер. Тянет на улицу, ног нет».

После Октябрьской революции он сразу оказался среди тех писателей, которые объединились вокруг Горького. В 1918 году Алексей Максимович привлек его как специалиста по литературе Англии и Америки к работе в организованное им издательство «Всемирная литература». Тут хватало дела. «Я работаю с утра до ночи, — записал Чуковский в дневнике осенью, — а иногда и ночи напролет». Требовалось составить список лучших книг, предполагавшихся к изданию на русском языке, подыскивать талантливых переводчиков, редактировать их труды, готовить молодые кадры. Организаторскую работу Чуковский сочетал с переводческой практикой и исследованиями в этой области. Первые итоги работы он подвел в статье, включенной в книгу «Принципы художественного перевода» (написана совместно с Н. С. Гумилевым), которая вышла в свет в 1919 году и стала первым изданием «Всемирной литературы».

По делам издательства и другим затевавшимся тогда литературным предприятиям устраивалось, как вспоминал Чуковский, множество различных заседаний. Одно из них, в марте 1919 года, проходило в его квартире в Лештуковом переулке. Присутствовали Горький, Блок, Куприн и другие писатели.

Среди многих проблем, вставших перед страной в то тяжелое время, казалось бы, не самой значительной была проблема ознакомления читателей с зарубежной литературой. Однако и ее решение не откладывалось до лучших времен. В 1920 году Петроградский Совет принял специальное постановление об улучшении качества работы переводчиков. В нем говорилось: «За плохой перевод ответственные за это лица в издательствах и переводчики привлекаются к суду, как за любую другую порчу работы».

При «Всемирной литературе» решено было открыть студию для подготовки переводчиков. Она разместилась вблизи Манежного переулка, в доме на углу Литейного проспекта и Пантелеймоновской (ныне улица Пестеля) — Литейный, 24.

Чуковский писал: «Некогда в этом доме проживал Мережковский. Здесь же внизу находилась знаменитая лавка Абрамова, бойко торговавшая в старые годы чудесными медовыми пряниками. В начале революции одну из наиболее обширных квартир в этом доме захватила организация эсеров. Вскоре эсеры исчезли, и в квартире поселились беспризорники». Следующей хозяйкой этой квартиры во 2-м этаже и стала студия «Всемирной литературы», занятия которой начались в феврале 1919 года. Созданная по первоначальному замыслу для переводчиков — сотрудников издательства, Студия с июня 1919 года открыла, как было сказано в одном из ее отчетов, «свои двери всем стремящимся к изучению и созиданию литературы» и начала занятия по новой, расширенной программе. К чтению лекций и проведению занятий были привлечены видные поэты, писатели, филологи. Иногда на занятия приезжал А. М. Горький.

Среди студийцев оказалось немало замечательных молодых талантов — М. Слонимский, Вс. Рождественский, М. Зощенко, Е. Полонская, Л. Лунц, В. Познер… О том, как увлекательно проводил с ними свои занятия Чуковский, вспоминал позднее Вс. Рождественский: «В небольшой полукруглой гостиной собирались почитатели английской классической поэзии. Ими предводительствовал К. И. Чуковский, готовивший кадры молодых переводчиков для «Всемирной литературы». Высокий, мягко сгибающийся, болтающий длинными руками, он говорил почти юношески свежим голосом, и в ласковых интонациях вкрадчиво скользящей фразы проступала едкая и умная критическая соль. Он увлекал слушателей живописно и ярко набросанными портретами тех писателей. которых когда-то сам вывел в свет для русского читательского круга. Тут были и Оскар Уайльд, и, конечно, Уолт Уитмен — «поэт грядущей демократии». Диккенс и Теккерей как живые вставали перед глазами. Удивительным даром общения с людьми обладал Корней Иванович! Все, что он делал, было весело и талантливо».

Квартира, занимаемая студией, имела давно уже не существующий балкон, обращенный на Литейный проспект и опиравшийся на чугунные столбики, украшенные восточным орнаментом. Чуковский вспоминал, что этом балконе студийцам читал свои стихи Александр Блок.

Студия «Всемирной литературы» просуществовала недолго. К осени часть слушателей уехала из города не выдержав голода и разрухи, другие ушли на фронт, те же, кто остался, перекочевали в Дом искусств, на Мойку, 59.

Дому искусств Чуковский отдал немало сил. В программе возглавленной им литературной студии — преемнице студии «Всемирной литературы» — были вечера поэтов и писателей, диспуты, семинары, лекции, выпуск журнала «Дом искусств». Чуковский выступал тут и в роли инициатора, и организатора, и исполнителя. Он вел заседания студии, читал лекции, проводил занятия по детской литературе… Отдыхать приходилось на ходу, Обитателям Дома искусств доводилось видеть иногда на какой-нибудь из дверей такое предостережение на приколотом клочке бумаги:

Не стучать.

Здесь —

Чуковский.

Спит. Злой.

 

Занятия, проводимые Чуковским, привлекали много молодежи, на них всегда царило оживление. Вот как вспоминает об этом один из очевидцев: «Входим в зал. Посреди стоят два стола буквой «Т». Палочка- длинный стол, перекладина — короткий. За маленьким столом сидит человек с лицом, которое, раз увидев, невозможно забыть. Это Корней Иванович Чуковский. Нельзя забыть его голоса, единственного в своем роде, медлительного и певучего… В зале человек сорок -пятьдесят. Тут всегда можно видеть рыжую шевелюру Николая Тихонова, тогда еще начинающего поэта, солидного Федина, худощавого Слонимского, тихого, застенчивого Зощенко. Чуковский ведет семинар по Некрасову. Читает лекции: «Жена поэта», «Поэт и палач», «Некрасов и деньги». Читает с большой эрудицией, вдохновенно, свежо и очень остроумно, так что иная фраза вызывает взрывы веселого смеха. Чуковский рисует Некрасова человеком со всеми слабостями и ошибками, но делает это так тепло, что поэт становится нам ближе, человечней и любимей. После семинара Чуковский разбирает стихи молодых поэтов. Разбирает так издевательски остроумно, что кругом буквально стон стоит от хохота».

Можно только подивиться, сколько успевал он делать! А. А. Блок, сблизившийся с Чуковским во «Всемирной литературе», сочинил осенью 1919 года шутливые стихи, сохранившиеся в «Чукоккале». В них рассказывается, как Корней Иванович, ссылаясь на занятость, отказывался писать предложенную статью:

………. Я читаю в Пролеткульте,

И в Студии, и в Петрокомпромиссе,

И в Оцупе, и в Реввоенсовете!

………………………………..

Мне некогда! Я «Принципы» пишу!

Я гржебинские списки составляю!

Персея инсценирую! Некрасов

Еще не сдан! Введенский, Диккенс, Уитмен

Еще загромождают стол! Шевченко…

 

В монолог Чуковского Блок в шутку ввел фамилию поэта Николая Оцупа. Это было вызвано вот каким курьезом: когда Блок впервые услышал эту фамилию, то решил, что речь идет о какой-то организации, и попросил Чуковского расшифровать аббревиатуру; тот мгновенно нашелся, объяснив, что это — «Общество целесообразного употребления пищи». Исключая Оцупа и Петрокомпромисс, стихи Блока почти документальны: Чуковский читал лекции, работал в то время над «Принципами художественного перевода», инсценировал для детей миф о Персее, редактировал первое советское издание сочинений Некрасова, шлифовал свои старые переводы Уитмена и готовил новое издание его произведений, редактировал Диккенса в переводах И. Введенского, готовил список русской классики для издательства 3. И. Гржебина. Дневник Чуковского свидетельствует, что в это же время он еще и редактировал один из переводов Свифта, работал над статьей о письмах М. Е. Салтыкова-Щедрина к Некрасову… И так было не только в те годы, но и позднее, и почти всегда. Он сам метко назвал себя: «многостаночник».

Несколько десятилетий Чуковский занимался переводами Уитмена, многие годы посвятил изучению жизни и творчества Некрасова (достаточно сказать, что благодаря его разысканиям восстановлено около 15 тысяч неизвестных ранее или искаженных цензурой некрасовских стихотворных строк!), досконально занимался также творчеством Т. Г. Шевченко, В. А. Слепцова, Н. В. Успенского, переводил многих иностранных писателей, параллельно продолжая работать над теорией перевода, много сил отдал исследованию истории и современной жизни русского языка. И за всеми этими любимыми трудами — множество книг и статей.

Никогда не оставляла Чуковского забота о детской литературе. Еще до революции он выступал с критическими статьями, разоблачавшими пошлость, казенный патриотизм и мещанство, отличавшие творчество многих детских писателей. Позднее он даже говорил: «Если бы кто-нибудь предсказал мне тогда, что я буду причастен к детской литературе, я почувствовал бы себя оскорбленным, так как книги для малых детей сочинялись в то время главным образом отпетыми халтурщиками».

Большую писательскую популярность снискала в предреволюционные годы актриса Александрийского театра Л. А. Чурилова, выступавшая под псевдонимом Лидия Чарская. Ее книги, вспоминает ленинградский художник Б. Ф. Семенов, разделивший в 1910-х годах со своими сверстниками увлечение Чарской, «заставляли читателя изумляться роскошью издания. Сверкающие цветной фольгой крышки переплета, словно золотые ворота, вводили в чарующий мир. За произведениями Чарской охотились, выменивали на другие ценности, а если владелец книги давал ее кому-нибудь на прочтение, то уж под самое расчестное слово. Все ее повести создавались по одной проверенной схеме. Юный читатель с первых страниц влюблялся в героиню, пленялся ее красотой, благородством души… По твердому расчету писательницы на странице такой-то глаза читателя наполнились горючими слезами и удержаться от них было невозможно. И уж точно эта страница в каждой книгой была покороблена струйками пролитых на нее детских слез».

Можно представить себе, как негодовали многие на Чуковского, осмелившегося находить в книгах Чарской «все оттенки и переливы пошлячества». Не менее суровую оценку выносил он и некоторым другим детским писателям. А в 1915 году Корней Иванович решил попробовать собственные силы в творчестве для детей и принялся сочинять стихотворную сказку «Крокодил». Работа над ней оказалась трудным поиском и ритмического ключа, и возможностей соединения традиций русской поэзии и фольклорной культуры. Вдохновляла одобрительная поддержка Горького, знакомство с которым состоялось во время работы над сказкой. Алексей Максимович давно обратил внимание на критические статьи Чуковского по детской литературе и не только нашел в них близкие себе мысли, но и, по-видимому, интуитивно почувствовал потаенные способности автора к самостоятельному творчеству для маленьких читателей. Осенью 1916 года сказка была закончена и вскоре, по словам Ю. Тынянова, возбудила «шум, интерес, удивление, как-то бывает при новом явлении литературы». Так открылась еще одна сторона многогранного таланта Чуковского: он стал детским поэтом.

Незадолго перед революцией Корней Иванович взялся за редактирование небольшого журнала «Для детей»- ежемесячного приложения к популярной «Ниве», В нем и появился впервые «Крокодил», иллюстрированный художником Ре-Ми. Сразу после революции по решению Петроградского Совета сказка с теми же иллюстрациями была выпущена отдельным изданием и раздавалась бесплатно.

Весной 1921 года Чуковский написал «Мойдодыр» и «Тараканище», увидевшие свет в издательстве «Радуга». Это было одно из многих возникших в те годы частных издательств, организованное при активном участии Чуковского его старым товарищем по журналистской работе, известным репортером Львом Клячко. Редакция размещалась в его квартире — сначала на улице Жуковского, 18, а с 1925 года — на Стремянной, 14. В «Радуге» вышли детские книги Маршака, Бианки, Житкова, других известных писателей. Оформляли их Анненков, Добужинский, Чехонин.

Работу в детской литературе Чуковский совмещал с изучением закономерностей детского мышления, детской психики, языка. Он увлекся этим еще в ту пору, когда затевал игры с детворой на куоккальском берегу Финского залива. В 1920-х годах он обобщил свои наблюдения в книжке «Маленькие дети», названной позднее «От двух до пяти» и выдержавшей множество изданий в нашей стране и за рубежом. В 1920-х годах Чуковским написаны «Телефон», «Федорино горе», «Бармалей», «Муха-Цокотуха», «Чудо-дерево» и другие сказки.

В. Каверин вспоминал как-то размышление Чуковского о том, что в литературу нелегко войти, трудно в ней задержаться и почти невозможно остаться. Сказки Чуковского выдержали испытание временем и прочно вошли золотой фонд детской литературы. Говоря о трудностях, Корней Иванович, разумеется, имел в виду проблемы творческого характера. Но вспоминая сегодня путь писателя, нельзя не отдать должного и мужеству, принципиальности, которые сохранял он в труднейшие минуты, когда на него обрушивалась «свирепая ругань педологов, рапповцев», для которых, как вспоминал он «слово „чуковщина” надолго сделалось… словом ругательным». То запрещалась «Муха-Цокотуха» — потому что в ней упоминались именины, праздник, чуждый советскому ребенку, то поднималась очередная волна резкой критики его сказок в центральной печати…

Почти все сказки Корней Иванович написал в Петрограде — Ленинграде, и неудивительно, что некоторые сказочные события происходят на его улицах. По Невскому проспекту, важно покуривая папиросы, прохаживался Крокодил. На Таврической гуляла Лялечка (на Таврической улице жил художник и издатель 3. И, Гржебин, дочь которого и вывел Чуковский в сказке «Крокодил»):

Милая девочка Лялечка!

С куклой гуляла она

И на Таврической улице

Вдруг увидала Слона…

 

По Садовой, по Сенной бежал преследуемый мочалкой перепуганный грязнуля, а на дорожках Таврического сада ему повстречался Крокодил — «Он с Тотошей и Кокошей // По аллее проходил…». А герой другой сказки — разбойник Бармалей — хотя и жил в Африке, но своим происхождением и именем обязан названию одной из ленинградских улиц.

Как-то, гуляя с Добужинским по Петроградской стороне, Чуковский попал на Бармалееву улицу. Название его заинтриговало, и он принялся гадать: откуда оно произошло? Может, от фамилии какого-то обрусевшего англичанина, скажем, Бромлея — екатерининского генерала, фаворита, а то и просто придворного пекаря? Добужинский предложил свою версию: Бармалеем могли звать только какого-нибудь разбойника, пирата; он был страшный, с усищами. Для наглядности Добужинский тут же, достав блокнот, нарисовал его и добавил: «Вот напишите-ка о нем сказку». И вскоре ему действительно пришлось иллюстрировать сказку о Бармалее, вышедшую затем в «Радуге».

До недавнего времени название этой улицы и в самом деле оставалось загадочным. Л. Успенский, знаток городских наименований, предполагал, что Бармалеева улица названа по фамилии или прозвищу человека, некогда владевшего здесь земельным участком. Фамилия Барамалеев, писал он, могла быть русского происхождения — от слова «бармолить», то есть быть косноязычным. Предположение подтвердилось недавно, когда ленинградскому краеведу Л. И. Бройтман удалось установить, что в старину здесь действительно жил и владел землей некий Бармалеев. Пиратом он, конечно, не был, но мелким разбоем и вымогательством, возможно, не брезговал, так как «право» на это ему предоставляла его должность — он служил в полиции.

Обычно рабочий день Чуковского начинался рано, «работал он много, усидчиво, яростно, не щадя себя, — вспоминает невестка Корнея Ивановича М.Н. Чуковская — Вставал спозаранку и садился за стол, когда еще в доме все спали». Уже в ранней молодости его начала мучить бессонница, но и она, ставшая неразлучной спутницей на долгие годы, не смогла заставить его изменить свой уклад.

В доме Чуковских нередко бывали гости, хотя таких многолюдных литературных вечеров, как в Куоккале, уже не устраивалось. М. Н. Чуковская вспоминает, как в 1920-х годах к Корнею Ивановичу приходили его старые друзья: «…вспоминали Куоккалу, Репина. Корней Иванович, размягченный, обнимал и целовал дам, по-актерски говорил преувеличенные комплименты. Но ни тени обывательщины и мещанства хозяин не впускал в свои дом. Не было ни карт, ни вина, ни пошлой застольной болтовни. Все разговоры подчинялись одному — литературе и искусству…»

Этажом ниже Чуковских, в квартире 4, вспоминает Лидия Корнеевна Чуковская о том времени, когда их семья поселилась на Манежном, «жил историк литературы Нестор Котляревский (академик, первый директор Пушкинского Дома.-Авт.). Поблизости… Мережковские. На углу Литейного и Пантелеймоновской — Маршак. Совсем близко, на Спасской (теперь улица Рылеева) — М. Кузмин. На Надеждинской — А. Ф. Кони, и где-то очень близко — Гумилев (Литейный проспект, 31. -Авт.). Все они бывали у Корнея Ивановича.

Одно время (в начале двадцатых) у нас месяца три гостил Лева Лунц; Корней Иванович перевез его к нам, больного, из общежития Дома искусств. Одно время ежедневным посетителем Корнея Ивановича — его секретарем — был Миша Слонимский. Потом — Женя Шварц».

К этому можно добавить, что в секретарях у Чуковского в те годы не задерживались — поспевать за ним при его огромной работоспособности оказывалось делом нелегким.

Кроме Лунца в квартире на Манежном иногда находили приют и другие знакомые и друзья Чуковских. Впрочем, помогал Корней Иванович не только близким. Так, узнав о затруднительном положении, в котором сказалась Лидия Чарская, он тотчас взялся хлопотать за нее.

В 1930-х годах по литературным делам Чуковский часто уезжал в Москву, где приходилось ему иногда задерживаться подолгу. В 1938 году он переехал в столицу на постоянное жительство. Ленинград же остался в его душе, как город его молодости, как «самый лирический город в России». Об этом он превосходно сказал в письме к одной из ленинградских знакомых, написанном в конце 1940-х годов: «…мне кажется, что если бы я попал сейчас в Ленинград (белые ночи! Нева! соловьи Таврического сада!), — я ревел бы на каждом углу. Блок, Комиссаржевская, Вяч. Иванов, Леонид Андреев, Федор Сологуб, молодой Маяковский — моя бессонная сумасшедшая молодость, мои петербургские ночи и дни! Извозчики, конки, деревянные торцы… Боюсь, что у меня не хватит душевных сил встретить лицом к лицу это прошлое…» И все-таки потребность в такой встрече была сильна. И не только прошлое звало его в этот город… В 1946 году в Ленинграде открылся мемориальный музей Н. А. Некрасова. Чуковский, столько времени и сил отдавший изучению его жизни и творчества, не мог, как писал потом, не приехать, не взглянуть «на эти священные стены, где жил, дышал и работал — и так тяжко страдал — один из величайших поэтов России…» В начале 1950-х годов Корней Иванович принимал участие в проходивших в Ленинграде Некрасовских конференциях… А в 1962 году под Ленинградом открылся другой музей — репинские «Пенаты», и это не могло не взволновать 80-летнего Чуковского. Сотрудникам музея он писал: «Я непременно приеду поклониться тем священным местам, с которыми связано столько лучших воспоминаний за всю мою долголетнюю жизнь». Однако дела, болезни, возраст не дали Корнею Ивановичу возможности еще раз побывать в городе, который был ему так дорог. В 1969 году Чуковский умер. Смерть застала его на 88-м году жизни, ничуть не утратившего ни своего жизнелюбия, ни работоспособности.

* * *

Вклад Чуковского в советскую литературу и филологию отмечен высокими наградами — орденами, званием лауреата Ленинской премии. Корнею Ивановичу присвоены научные степени доктора филологических наук и почетного доктора литературы Оксфордского университета.

Многие места Ленинграда напоминают нам о его яркой трудовой жизни, щедром таланте. Среди них и дом 5 по Манежному переулку, отмеченный в 1983 году мемориальной доской. На ней надпись: «В этом доме с 1919 по 1938 год жил и работал писатель Корней Иванович Чуковский». Все стороны его многогранной литературной деятельности слились здесь в емком слове: писатель. Солнечный круг обрамляет эту надпись, а рядом изображен символ высокого признания -лавровая ветвь.

В.Ф. Шубин