Павел Крючков Похождения Крокодила

Вести Образования / 2018 год

КРОКОДИЛУ — 100 ЛЕТ!

Традиционная книжная ярмарка Non/Fiction-2017 в Центральном доме художника проходила необычно «под знаком “Крокодила”». Организаторы ярмарки решили почтить своим вниманием знаменитую сказку Корнея Чуковского, которой в 2017-м исполнилось сто лет. «Крокодилу» и его влиянию на последующую детскую литературу 19172017 годов была посвящена большая выставка, занявшая целый зал ЦДХ. В рамках Non/Fiction проводились экскурсии по выставке и встречи с именитыми «крокодиловедами».

Наш сегодняшний разговор о «Крокодиле» Чуковского – с известным «чуковедом», сотрудником Музея Чуковского Павлом Крючковым.

Павел Крючков– ведущий научный сотрудник Государственного музея истории российской литературы имени В.И. Даля (Государственного литературного музея). В доме-музее Корнея Чуковского (отделе ГЛМ) – с 1987 года. Заместитель главного редактора журнала «Новый мир», звукоархивист, радиоведущий, литературный критик.

– Павел, наше интервью могло бы начинаться в интонациях парадно-торжественных, и повод к тому вроде бы есть: сказке «Крокодил» Корнея Чуковского – 100 лет… Говоря так, мы имеем в виду конкретное событие – в 1917 году в приложении к «Ниве» была опубликована «поэма для маленьких детей» Чуковского «Ваня и крокодил». Однако, как часто бывает с Чуковским, 100 лет – это не лукавая ли цифра? Ведь существуют воспоминания о том, что еще в 1916 году Горький предлагал ему написать большую вещь для детей, и есть запись Чуковского, что даже раньше, в 1915-м, он исполнял «Крокодила» публично…

– Более того, Корней Иванович сам датировал эту сказку 1916 годом. Эта цифру можно видеть, например, в единственном прижизненном «взрослом» издании его сказочных поэм и стихов для детей – в маленькой книжечке серии «Библиотека советской поэзии». Сей сборник Чуковского под непритязательным названием «Стихи» был издан в 1961 году Государственным издательством художественной литературы. К 1916 году он отнес «Крокодила» и в своей последней, предсмертной работе «Признания старого сказочника», которая вышла после его кончины.

Вы правы, говоря и о более ранней дате.

Защищая в 1928 году «Крокодила» от Крупской, которая нападала на сказку в партийной печати, Чуковский напоминал: «Крупская утверждает, что в моем “Крокодиле” есть какие-то антисоветские тенденции. Между тем “Крокодил” написан задолго до возникновения Советской республики. Еще в октябре 1915 года я читал его вслух на Бестужевских курсах, выступая вместе с Маяковским, а в 1916 году давал его читать Горькому. В то время “Крокодила” считали не Деникиным, но кайзером Вильгельмом II…»

Кстати, это текст Корнея Ивановича был впервые напечатан только в конце 1980-х…

Мы отмечаем столетие публикации этой сказки. Именно публикации, и застольно «гуляем», что называется, весь год – так как «Крокодил», действительно, печатался в детском приложении к «Ниве» с января по декабрь.

Но я соглашусь и с темой легкого «чуковского» лукавства.

До публикации в приложении «Для детей» были, очевидно, готовы отдельные куски сказки, – скорее всего, ее первая часть: внезапное появление Крокодила Крокодиловича в Петрограде, его противостояние городской публике и героическое вмешательство Вани. Именно это, думается, Чуковский показывал Горькому и читал в присутствии Маяковского. Между тем в архиве Корнея Ивановича сохранились старые гранки 1917 года – корректура доказывает (как и записи в дневнике), что поэма допридумывалась прямо по ходу публикации.

Конечно, интересно было бы найти ту самую «отправную точку» – и уяснить, когда же именно появился знаменитый зачин: «Жил да был Крокодил…»

 

Корней Иванович неоднократно рассказывал и писал о том, как он сочинял эту сказку в поезде под стук колес, чтобы успокоить болеющего сына, с которым они ехали к доктору.

Скорее всего, наиболее точным указанием может быть поздняя запись Чуковского в дневнике, сделанная осенью 1955 года (на нее обычно не обращают внимания).

«…Коля уехал в Финляндию, где провел все свое детство. В Хельсинки мы ездили с ним и с Марией Борисовной в 1914 году до войны (или в 1913). Там он зазевался на улице, и на него наехал экипаж. Мы в ужасе отвезли его к хирургу, думали: он повредил ногу! Хирург (финн) с омерзением оглядел ногу русского мальчика, даже ушиба не было, к его огорчению, и Коля от всех потрясений мгновенно уснул. Чтобы развлечь его дорогой в поезде, я рассказывал ему сказку о Крокодиле: “Жил да был Крокодил” под стук поезда. Импровизация была длинная, и там был “Доктор Айболит” – в качестве одного из действующих лиц; только назывался он тогда: “Ойболит”. Я ввел туда этого доктора, чтоб смягчить тяжелое впечатление, оставшееся у Коли от финского хирурга…»

Так что, скорее всего, «Крокодил» начал складываться в 1914 году.

Завершая эту тему, приведу самую невероятную «крокодильскую» цитату из дневника Чуковского. Она относится к… 1901 году, то есть – к тому времени, когда в газете «Одесские новости» появилась первая публикация, подписанная «Корней Чуковский».

Вот он записывает в декабре этого года: «…Кстати: нужно писать рождественский рассказ. Назвать его: Крокодил. (Совсем не святочный рассказ.)» Каково?

Между прочим, что касается финской темы, то я могу свидетельски доложить вам, что в современной Финляндии сказка Чуковского «Крокодил» считается неполиткорректной и даже идеологически неприемлемой – финские издатели и педагоги обнаруживают в ней тему насилия и пропаганду вредных привычек. Переиздавать ее старый перевод не хотят.

– К моменту написания «Крокодила» Корней Чуковский был известным литературным критиком, автором нескольких книг. Что называется, «ничто не предвещало» такого разворота? Или же для Чуковского было естественным это «обращение» в детские писатели?

– И да и нет. Давайте вспомним, что еще за десять лет до появления первых строк «Крокодила», в 1904 году, одессит Чуковский написал пародийный стихотворный «роман в четырех песнях» – «Нынешний Евгений Онегин», посвященный одесской литературной и общественной жизни. Там уже содержались некоторые ритмические и образные ходы, развернутые спустя годы в «Крокодиле» и в «Мухе-Цокотухе».

Для меня удивительно другое: как это он сумел, создавая с довольно молодых лет гениальную поэзию для миллионов детей, написать и напечатать в 1910-е годы целый ряд беспомощных лирических стихотворений, которые даже первый биограф Чуковского Мирон Петровский не решился включить в составленный им академический том «Корней Чуковский. Стихотворения» (Санкт-Петербург, 2002)?

Очевидно, именно на малых детей ухо будущего психолога и язвительного критика современной ему детской литературы настраивалось как парус на ветер.

Помните, не зря тот же Горький – еще до публикации «Крокодила» – предлагал Чуковскому переквалифицироваться из ругателя детских поэтов-современников (а ругал их Чуковский талантливо и справедливо, вспомним его книгу 1911 года «Матерям о детских журналах») – в сочинителя больших вещей «наподобие “Конька-Горбунка”».

Лично для меня «вхождение» Чуковского в детскую литературу отчитывается с того же 1911 года, когда по предложению издательства «Шиповник» он взялся составлять программу детского журнала.

Правда, в результате родился лишь малодоступный широкой публике (из-за дороговизны) альманах «Жар-птица», куда он, между прочим, включил свою раннюю нерифмованную сказку «Цыпленок».

Что же до «Крокодила», то я с удовольствием отсылаю вас к обстоятельной и прекрасной работе упомянутого Мирона Петровского – «Крокодил в Петрограде», входящую в его труд «Книги нашего детства». К сегодняшнему дню это самое капитальное исследование первой сказочной поэмы Чуковского.

– Согласимся, что на улицах российских городов крокодилы встречаются не часто. Тем более – курящие папиросы и говорящие «по-турецки». И в русской сказочной традиции вообще все устроено иначе. То есть уже с самого начала вроде бы нет близкого ребенку момента узнавания, а дальше все будет «еще страньше». Почему же так пришелся по душе российским детям этот странный-«иностранный» Крокодил? Уже в 1919 году книжка была издана в Петрограде тиражом 50 тыс. экземпляров…

– Здесь, мне кажется, гениально осуществился посыл, заложенный в известной русской поговорке-укоризне «Дорого яичко ко Христову дню». Хотя тревожно-безумные дни 1916–1917 годов Христовыми уж никак не назовешь.

«Крокодил» поспел как раз к сроку. Улица бурлила: демонстрации, митинги, споры. В городском воздухе этих месяцев носилось возбуждение: остро пахло войной, которая оценивалась и переоценивалась пять раз на дню, та же «Нива» рассказывала о юных георгиевских кавалерах, отважно проявивших себя на поле боя, распевались частушки про некую «крокодилу», которая ходила по улицам и т.д. Не забудем также, что разговоры об Антанте – это и отзвук колониальной, восточноафриканской темы… Словом, накаленная обстановка – она как вулкан, подземные толчки которого будят спящую под землей Годзиллу… Но если говорить о городских детях – а культура властно взялась, как мы помним, за тему города, – то они действительно остро нуждались в героическом сказочном эпосе. И лучше всего – рифмованном, с переменами ритмов и размеров. Детям была нужна своя стихотворная «Илиада» или «Война и мир» – героическая, авантюрная, экзотическая эпопея, – чтоб дух захватывало. Чуковский угадал и рассчитал все точно.

Забавно или скорее грустно, что сегодня подобного прорыва – несмотря на не менее тревожный общественный воздух – в поэзии для малышей нет. Может, просто потому, что сто лет тому назад Чуковский закрыл тему?

– Итак, мы в нашем разговоре исходим из допущения, что 100 лет «Крокодилу» исполняется в 2017-м. Но сказать, что дети в нашей стране вот уже сто лет читают эту сказку, будет не совсем верным – ведь, как мы знаем, с конца 20-х до середины 50-х годов «Крокодил» в СССР не издавался…

– Однако, как ни странно, он продолжал жить в народной памяти. Недавно многолетняя сотрудница нашего музея Наталья Продольнова достала для своей детской коллекции (а она собирает многое, относящееся к теме детства в минувшем веке – игры, игрушки и т.д.) – рукопись «Крокодила» Чуковского, явно записанную кем-то по памяти в те самые годы, когда сказка была под запретом: 1920-е – 1940-е. В архиве Чуковского сохранился и рукописный сборник его сказок, изготовленный кем-то из узников ГУЛАГа – в качестве подарка кому-то из детей лагерной администрации… Там был и «Крокодил».

Интересно, что сам крокодил как таковой перекочевал (причем вместе со своими детьми – Тотошей и Кокошей) в написанный уже в начале 1920-х «Мойдодыр», а потом – появился в «Бармалее» и «Айболите», мелькнул в «Телефоне» и «Тараканище».

Но как бы там ни было, после 1927 года – за одним редким исключением – «Крокодил» ни разу не выходил отдельным изданием аж до 1964-го. Сегодня он печатается по последней редакции, и я очень жалею, что сочельник в финале заменен каникулами, а рождественская елочка, которую Крокодил привез своим детям из России, стала просто новогодней елкой.

– Давайте поговорим об издательской судьбе сказки. Иллюстрации к первому изданию сделал художник Ре-Ми (Николай Владимирович Ремизов), известный карикатурист, и, кажется, его участие во многом определило читательский успех книги…

– Это так. В предпоследнем томе 15-томного собрания сочинений Чуковского, вышедшем в 2008 году, публикуются подробнейшие письма Корнея Ивановича – «сатириконцу» Ремизову, которые писались в дни и месяцы издания «Крокодила» в приложении к «Ниве». Именно тогда Чуковский соединил ритм и звукопись сказки с изображениями к ней, которые стали ее неотъемлемой частью.

Так что мы вполне можем считать Ре-Ми соавтором Чуковского (как, впрочем, можем считать его соавторами и других лучших иллюстраторов сказок Корнея Ивановича – Юрия Анненкова, Константина Ротова, Владимира Конашевича, Юрия Васнецова…).

Художник пережил Корнея Ивановича на шесть лет и умер в США в 1975 году. В дни его 130-летия, то есть осенью прошлого, 2017 года, в Доме русского зарубежья имени Солженицына открылась посвященная ему выставка и вышла большая монография Ларисы Вульфиной «Неизвестный Ре-Ми». Он работал и как дизайнер на улицах Чикаго, и как художник-оформитель в крупных театрах, сотрудничал с Голливудом. Последняя кинокартина, где он значится как художник-постановщик – это гангстерская комедия «Одиннадцать друзей Оушена» (1960), где снимались Фрэнк Синатра и Дин Мартин.

После чуковского «Крокодила» Ре-Ми, насколько я знаю, никаких книг больше не иллюстрировал. Его картинки конгениальны самой поэме: это нечто среднее между комиксом и «книжным диафильмом». Сейчас мало кто помнит, но в подзаголовке следующей большой сказки Чуковского – «Мойдодыра» – было начертано: «кинематограф для детей». Изобразительный ряд тут прямо сопрягался с ритмом повествования.

– Сдается, необыкновенность сочинения Чуковского была еще и в том, что «по-турецки» заговорил не только Крокодил, но и сама сказка – настолько новым и непривычным казался ее поэтический язык, ее динамика, ее ритмические ходы…

–На выставке в Музее Чуковского, посвященной столетию «Крокодила», рядом с воспроизведением блистательного стихотворения Александра Кушнера «Современники» (перекличка «Крокодила» с «Двенадцатью» Блока), мы поместили крупное воспроизведение тыняновского экспромта, начертанного им на титуле подаренной Чуковскому работы «Проблема стихотворного языка» (1924): «Пока / Я изучал проблему языка, / Ее вы разрешили. В «Крокодиле»».

Что касается Александра Семеновича Кушнера, то он просто осуществил наконец то, о чем так долго говорили «меньшевики-чуковеды» – Валентин Берестов, Ян Сатуновский, Роман Тименчик. Когда на экскурсиях для старшеклассников я читаю эти кушнеровы стихи, учителя просто хватаются за головы и умирают от смеха.

– Сказку поначалу детям читают родители, взрослые. И если эти взрослые – сами читающие люди, то они замечают, сколько в этом сочинении «для маленьких детей» отсылок ко взрослой поэзии – то к Лермонтову, то к Серебряному веку… «Уж не пародия ли он»?

– Надеюсь, что замечают. Ну, пушкинская строка из «Полтавы» сразу обнаруживает себя: «И грянул бой! Война! Война! / И вот уж Ляля спасена». Заступничество Горького перед Крупской напоминает нам об эхе «Мцыри». Слышится и Некрасов – причем из разных стихотворений. Попахивает, я бы даже сказал, и футуризмом – скажем, Маяковским – времен его ранних поэм. Но ярче всего, конечно, то, что Кушнер обозначил в своих «Современниках» словами: «Все равно, интересно понять, что “Двенадцать” Блока / Подсознательно помнят Чуковского “Крокодил”…»

Я могу свидетельствовать: Кушнер при мне называл Корнея Чуковского гениальным поэтом Серебряного века, да он и писал об этом еще в начале 1990-х, в своей эссеистической книге «Аполлон в снегу».

– Поистине сказочный успех «Крокодила» для автора был неожиданным? Ведь и в предыдущие его книги было вложено немало ума и таланта, но никакая из них не могла сравниться в популярности с «Крокодилом». В то же время, когда вскоре после выхода сказки сына Чуковского спросили в школе – «Это твой папа “Крокодильчиков” сочиняет?» – тот сказал: «Нет», потому что сочинять сказки – это было очень несолидно…

– Да, такого громкого успеха он, думаю, не предвидел.

В 1920 году записал в дневник слова Маяковского о том, что «“Крокодил” известен каждому московскому ребенку», а спустя три года, окликаясь на просьбу рижской собирательницы писательских автографов (она просила прислать фрагмент «Крокодила»), написал ей удивительное письмо, большой фрагмент из которого, я, пожалуй, приведу.

«…Я написал двенадцать книг, и никто на них никакого внимания. Но стоило мне однажды написать, шутя, “Крокодила”, и я сделался знаменитым писателем. Боюсь, что “Крокодила” знает наизусть вся Россия. Боюсь, что на моем памятнике, когда я умру, будет начертано “Автор «Крокодила»”. А как старательно, с каким трудом писал я другие свои книги, например, “Некрасов как художник”, “Жена поэта”, “Уот Уитмен”, “Футуристы”, “Уайльд” и проч. Сколько забот о стиле, о композиции и обо многом другом, о чем обычно не заботятся критики! Каждая критическая статья для меня — произведение искусства (может быть, плохого, но искусства!), и когда я писал, например, свою статью “Нат Пинкертон”, мне казалось, что я пишу поэму. Но кто помнит и знает такие статьи! Другое дело – “Крокодил”…»

– Сказка все же, извините за выражение, амбивалентная получилась. В сказке ведь обычно как: вот – добро, а вот – зло. А Крокодил – он кто? Он – какой? С одной стороны, он на первых страницах глотает барбоса и городового, что нехорошо. Но и городовой этот нам не то чтобы симпатичен, и барбос какой-то «нехороший», «невоспитанный». А дальше все еще запутаннее – Крокодил возвращает проглоченных живыми и невредимыми, а потом призывает зверей к походу против людей, заточивших их братьев в клетки. Он, зверь, возглавляет «интервенцию зверей» на Петроград и «не пожалел бы ничего» за голову Вани Васильчикова, но потом именно звери призывают людей к сочувствию и к совестливости. А в финале – люди и звери отказываются от обоюдного насилия, все, как и положено у Чуковского, радуются, автор попивает чаи с Крокодилом, Крокодил обнимается с Ваней… Библейское всепрощение? И на чьей тут стороне сочувствие автора?

– Это важный разговор. Коротко говоря, мне кажется, что именно в нелинейности (или, действительно, амбивалентности) характера одного из двух главных героев (собственно, самого Крокодила Крокодиловича) – великое обаяние этой вещи.

Если говорить о ее внутреннем устройстве, то вспомните, как Чуковский писал за год до своей смерти о Чехове: «пришло в голову написать главу о том, как он, начав рассказ или пьесу минусом, кончал ее плюсом»… Это – «из той же оперы».

Думая о «Крокодиле», я вдруг заметил, что излюбленная тема «глотания» у Чуковского (вспомним тут же «Бармалея» и «Краденое солнце») часто уравновешивается финальными объятиями и поцелуями. Вот, проверьте меня.

Что же до автора, то он ведь не просто кому-то сочувствует, он сам живо участвует в своей сказке: «Нынче с визитом ко мне приходил – / Кто бы вы думали? – сам Крокодил».

А «библейский дискурс» и впрямь очевиден: «Вон, погляди, по Неве по реке / Волк и Ягненок плывут в челноке».

– Вообще этот мотив освобождения, равенства, примирения людей и зверей в детской литературе XX века явлен. Помните, у Памелы Трэверс в «Мэри Поппинс» сторож зоопарка оказывается в клетке, а звери на свободе. Эрих Кестнер в 1947-м напишет пацифистскую сказку «Конференция зверей», в которой звери принуждают людей заключить мир на все времена… Чуковский первым что-то почувствовал?

– Вероятно, так. Несмотря на весь его интерес к военной, точнее, освободительной теме, – а он в те годы выпускает сборники очерков «Заговорили восставшие» и «Англия накануне победы», – Чуковский остро чувствовал, как война разлагает и общество, и конкретного человека. Вспомним, что в 1915 году он публикует в той же «Ниве» исследование «Дети и война», а потом, спустя почти тридцать лет, возвращается к этой теме в годы Великой Отечественной. Гуманизм его сказок очевиден. Мир и только мир, как говорится.

Вы произнесли слово «пацифистский», – и я сразу вспомнил, что именно этим словом Солженицын характеризовал – в своем первом письме Чуковскому – финальные сцены того же «Крокодила».

– Для меня было совершенно удивительным, что похождения «Крокодила», как мы недавно узнали, продолжились в Голливуде. Я имею в виду эпизод с похищением гориллой девочки Ляли и культовый голливудский фильм «Кинг-Конг» 1933 года. Википедия утверждает, что, согласно биографии режиссера Мериана Купера, на создание образа Кинг-Конга его вдохновило… стихотворение Чуковского «Крокодил». Купер во время советско-польской войны 1919–1921 годов был военным летчиком и сражался на стороне Польши. Во время одного из боев его самолет сбили, и он оказался в плену, откуда позднее бежал. Там Купер занялся изучением русского языка по единственной русской книге, которая имелась в лагере – ею оказался «Крокодил» Корнея Чуковского…

– Да, еще год тому назад эта история с Купером освещалась в статье, посвященной ему, в популярной Википедии. Но теперь этой темы там нет, она исчезла. Сотрудник нашего музея, знаток языков и музыки Кирилл Иоутсен (который недавно блестяще перевел на русский язык стилизованное латинское приветствие Чуковскому в оксфордский день присуждения степени Почетного доктора литературы) заказал в Америке биографии Купера. О сюжете с «Крокодилом» там – ни слова. Впрочем, в интернете гуляет сей рассказ, подписанный каким-то псевдонимом.

Вероятно, эта история еще ждет своего дополнительного подтверждения, а пока приходится отнести ее, как говорила Ахматова, к «народным чаяниям».

…Знаете, когда оксфордцы поздравляли Чуковского с его успехами, они ведь назвали одну-единственную его сказку – и он был растроган. Они помянули именно «Крокодила».

 

Вот как это воспроизвел на страницах журнала «Новый мир» наш Кирилл Иоутсен: «…Воротясь кораблем Одессы Киммерийской на родину, о коей памятовал крепко, по-русски перевел книжицу “Листья травы”, Уолтусом Уитменом составленную, после чего положил усилия свои и иным сочинителям американским и нашим, средь коих всенепременно поименуем Даниелуса Дефо, Маркуса Твена, Оскаруса Уайльда, Редъярдуса Киплинга, Гилбертуса Честертона, Сомерсетуса Моэма. Диво ли, что перевода искусство превеликолепно постигнул? Писателями же отечества своего, как поныне здравствующими, так и почившими, нимало не пренебрег… Да и впоследствии, на языке родном, весьма глубокомудростно диспутировал о душе детской; поелику не должно лишить упоминания и все те многовеселые песни, из коих, быть может, один лишь “Крокодилус” зело предерзостен, – читателям ужас наисладчайший! Истинно, и на вилле своей гостей всемногих, преимущественно же малых да юных, сей Добрый Волшебникус принимал…»

«Ужас наисладчайший» – это, по-моему, гениально!

– Павел, вы работаете в Музее Чуковского, сотрудники которого ежедневно водят экскурсии, общаются с детьми, и в этом месте, наверное, больше чем где-либо можно почувствовать колебания читательского интереса. Скажите, как, по Вашему опыту, современные дети «Крокодила» знают, он для них важен?

– Скорее, он важен для филологов, стиховедов и всех тех, кто любит русскую поэзию. В детском, да и «всехнем», сознании все-таки прочно «застряли» те сказки, что написаны сугубо для чтения с голоса – «Мойдодыр», «Тараканище», «Федорино горе» и другие.

«Крокодил», как и последняя сказка Чуковского – «Бибигон», писался, очевидно, не для двухлетних, но для ребят постарше. Даже и для тех, которые могут читать уже самостоятельно. Но своя армия поклонников у «Крокодила» имеется – как у детей, так и у взрослых. Я сужу хотя бы по интересу к нашей музейной выставке, посвященной дорогому Крокодилу Крокодиловичу и милому Ване Васильчикову…

Интервью Ольги Канунниковой