Павел Крючков
Корней Чуковский и Валентин Берестов: прекрасные сближения

Берестовские чтения / 2016

Прошу не считать предлагаемые заметки научным сообщением, но только – беглыми штрихами к теме, которая, возможно, станет когда-нибудь предметом специального исследования. Сразу же понадеюсь, что такое исследование обернется максимально демократическим текстом – в особом, совсем не наукообразном «литературном духе», органически присущем обоим героям нашего повествования.
Итак, направляясь на вторые Берестовские чтения, я решил взять с собою из домашней библиотеки первую попавшуюся книгу Валентина Дмитриевича, легко помещаемую в карман пиджака. Такой книгой стал поэтический сборник «Удивление», выпущенный калининградским издательством «Янтарный сказ» в 2003-м году. Два стихотворения, открывающие этот миниатюрный томик – тут же подошли нашей теме.

Первое:

Не бойся сказок. Бойся лжи.
А сказка? Сказка не обманет.
Ребенку сказку расскажи –
На свете правды больше станет.

…и второе:

Нам жалко дедушку Корнея.
В сравненье с нами он отстал,
Поскольку в детстве «Бармалея»
И «Мойдодыра» не читал,
Не восхищался «Телефоном»
И в «Тараканище» не вник.
Как вырос он таким учёным,
Не зная самых главных книг?

В «Удивлении» даты отсутствуют, но по другим книгам поэта мы определили, что первое стихотворение написано спустя 10 лет после кончины Чуковского и вполне годится на эпиграф к позднейшей главе в книге «От двух до пяти», названой «Борьба за сказку». А второе – создано ещё при Чуковском в 1962-м году, когда страна с размахом отмечала 80-летний юбилей самого первого отечественного писателя, с которого начинается наше приобщение к поэзии, к литературе.

Корней Иванович Чуковский ведь, действительно, в своем раннем детстве (тут мы немного уточним Берестова) не мог послушать «Бармалея» и «Мойдодыра». Его не могли в младенчестве одарить той самой чуковской «пищей богов», которая помогает превращению русского ребенка, этого «черновика человека» – в полноценную личность.

Зато, судя по этому стихотворению и воспоминаниям, первой большой книгой, которую маленький Валентин Берестов прочитал самостоятельно, оказался именно «Мойдодыр» Чуковского, изданный в 1920-х и принесённый откуда-то отцом Вали. То есть и ему сказок Чуковского вслух никогда не читали, он перешагнул на своей «лестнице чувств» сразу через несколько ступенек, воспринимая знаменитую сказочную поэму уже не как младенец, с родительского голоса, но как полноценный читатель настоящей, большой поэзии. Кстати, спустя много лет, Берестов вспомнит в мемуарах, как он разволновался во время своего первого приезда в Ленинград, в 1947-м, оказавшись у чугунной ограды Таврического сада, – ведь именно её он не раз перепрыгивал в своём читательском воображении, убегая от мочалки вместе с героем любимой сказки.

Тема взаимоотношений двух литераторов – благодарна и благодатна, и можно только позавидовать тому, кто займётся ей пристально.

Уже самое начало их знакомства – это почти библейская притча, когда во время войны 60-летний старик-литератор (а кем еще для 14-летнего подростка мог быть тогда Чуковский?) фактически спас одаренного мальчика-поэта от истощения. И не просто спас, а дал ему на долгие годы вперед – особый духовный импульс, о чем ташкентским мартом 1943-го и было записано этим спасенным мальчиком – в знаменитом альманахе «Чукоккала». Судя по всему, четырнадцатилетний школьник обнаружил здесь и своё знание поэзии запрещённого тогда Николая Гумилёва:

Но тебе, Чуковскому Корнею,
Автору и Деду моему,
Напишу посланье, как умею,
И размер классический возьму.
Это Ты виновен, что в починке
Я пробыл среди больничных стен,
Получил зеленые ботинки,
Гимнастерку, брюки до колен,
Щеголем с какой-нибудь картинки
Стал я после долгих перемен

Ты сказал и сделано. Не странно,
Что всего достичь ты словом мог.
Ведь в Евангельи от Иоанна
Сказано. Что слово – это Бог.

Спустя сорок лет после этой записи, уже написав и опубликовав свои мемуары о Чуковском в посвященных Корнею Ивановичу сборниках воспоминаний (1977, 1983), выпустив составленный им научно-просветительский том «Жизнь и творчество Корнея Чуковского» (1978), куда вошло и исследование Берестова «Пища богов», – Валентин Дмитриевич написал стихотворение «Прогулки с Чуковским» (1984).
В этом изящном стихотворном этюде он соединил себя со своим учителем не только памятливой судьбинной встречей, но и – той общей любовью к поэзии, которую они оба в себе бережно поддерживали на протяжении всех отпущенных им лет жизни:

Мне четырнадцать лет, а ему шестьдесят.
Он огромен и сед, и румян, и носат.
Он о сыне скорбит, я грущу без отца.
Май цветёт. А войне всё не видно конца.
Осторожно мою он решает судьбу
И тревожно глядит на мою худобу.
Завтра утром меня он помчится спасать.
А пока он покажет, как надо писать,
И прочтёт мне стихи, что великий поэт
Сочинил про любовь двадцати семи лет,
Вспомнит то, что меня ещё ждёт впереди.
О поэзия! Души людей береди,
Чтоб нашли в тебе силы и общий язык
Этот хилый мальчишка и крепкий старик.

Интересно, что в этом стихотворении Берестов воспроизвел буквальные слова Чуковского, написанные Корнеем Ивановичем в те военные годы, когда они встретились в Ташкенте.

Чуковский передал стихи Берестова на радио, устроил его во «взрослую» библиотеку и написал ходатайство в Комиссию помощи эвакуированным детям: «Этот четырнадцатилетний хилый подросток обладает талантом огромного диапазона, удивляющим всех знатоков. Его стихи классичны в лучшем смысле этого слова, он наделён тонким чувством стиля и работает с одинаковым успехом во всех жанрах, причём эта работа сочетается с высокой культурностью, с упорной работоспособностью. Его нравственный облик внушает уважение всем, кто соприкасается с ним».

Сразу по окончании войны, весной 1946-го года, благодаря за поздравление с днем рождения, Корней Чуковский отправил матери Берестова – Зинаиде Федоровне Берестовой (1906 – 1977) поразительное письмо. Впервые – и совсем недавно – оно воспроизведено в последнем томе 15-томного собрания сочинений Чуковского, выпущенного в новом веке (2009). Сам Берестов до этого издания не дожил, но – передал в свое время передать драгоценный для себя документ Е. Ц. Чуковской – наследнице Корнея Ивановича.

Я процитирую бо́льшую часть этого послания, оговорившись, что письмо это, на мой взгляд, обладает неким особым пророческим дыханием – на десятилетия вперед. Даже и – в посмертной судьбе Валентина Берестова, который увы, и сегодня остается, недопрочитанным, недораскрытым, недопонятым для нашей культуры литератором. И в этом его литературная судьба схожа с судьбой Чуковского.

И тут же коротко напомню себе, что В.Д. Берестов – далеко не только классический детский поэт; мы имеем дело с тончайшим филологом, с учёным-пушкинистом «лица необщего выраженья», с педагогом и психологом «чуковского» замеса, энциклопедистом и создателем совершенно особого литературно-научного жанра, который я именую для себя «линией сопряжений». Но это – к слову. Вот, из письма:

«22 апреля 1946 г. Москва. Глубокоуважаемая Зинаида Федоровна. <…> Поздравляю я Вас и Вашего мужа с замечательным сыном, с Валей. Дело совсем не в том, что он пишет хорошие стихи. Юношей-стихотворцев много. Дело в том, что он шагает семимильными шагами по пути духовного развития – что в его по¬следних прозаических очерках, которые он вчера прочитал мне, виден такой зрелый, безупречный, безошибочный вкус, та¬кой зоркий и проникновенный талант и, главное, чувствуется такая благородная ненависть ко всякой пошлости, ко всему пре¬тенциозно-фальшивому, такая жаркая любовь к человечности, – что я слушал его часа два как зачарованный. И при этом такая прелестная ясность души, такая крепкая забронированность от всего упадочнического, мелкого, циничного, вздорного, что не¬вольно подтягиваешься в его присутствии, становишься выше себя самого».

Не могу не сказать и о том, что в посмертной судьбе Корнея Чуковского Валентин Дмитриевич Берестов неустанно воплощал в жизнь то, что можно назвать творческим служением его памяти.
Это воплощалось во всем: и в том, что Берестов всегда приезжал в Дом Чуковского на ежегодные первоапрельские собрания в честь дня рождения Чуковского (а это был день и его, Берестова, рождения), приезжал и в небезопасные годы, когда самодеятельный музей Чуковского был под надзором КГБ, – но имена Корнея Ивановича и Лидии Корнеевны Чуковских были для него священны…
Вспомнив, что именно Берестова Чуковский привлек в свое время к работе над сборником «Вавилонская башня» – книге пересказов для детей основных историй Ветхого Завета, – также напомню себе, что выход этой многострадальной книги в «перестроечное» время неизменно сопровождался интереснейшим предисловием Берестова с рассказом о судьбе уникального издания, затеянного в глухие советские годы.

О первых воспоминаниях Берестова о Чуковском я уже говорил, уточню только, что они были написаны сразу после кончины Корнея Ивановича, дата под ними – 1971-й год.
Он без устали «расшатывал» миф о Чуковском, не уставал, например, поперек «общественного мнения» публично аттестовать книгу «От двух до пяти», совсем не как сборник «смешных детских высказываний», но – как первое в России демократическое и вместе с тем научное исследование о детской психологии.

Вослед Чуковскому он откликался на все приглашения – встретиться с детьми, почитать им стихи, поговорить об их, детских делах. Именно его, Валентина Берестова, статья «Корней Чуковский» закрывала вышедший массовым тиражом в издательстве «Правда» (Библиотека «Огонек») двухтомник «возвращенного Чуковского». Издание, действительно, оказалось первой републикацией литературно-критических работ Корнея Ивановича, недоступных отечественному читателю в течение шести десятков лет. Ярко, увлекательно и вместе с тем – глубоко литературно – Берестов показал в той статье феномен Чуковского-литератора: уникальное «единство в многообразии».

Он участвовал в середине 1990-х в торжественном открытии мемориального Дома-музея Корнея Чуковского; открывал его уже как официальный музей, как филиал (ныне – Отдел) Государственного Литературного музея. И напомнил в своем слове – собравшимся на торжество, – каким на самом деле трудным и драматичным был четвертьвековой путь к этому открытию. Из скромности Берестов не сказал лишь о том, что сам подписал в годы борьбы за Дом не одно письмо «наверх» – в защиту самодеятельного, народного музея.

Заканчивая эти заметки, поделюсь – и попрошу не счесть это бахвальством ¬– двумя дарственными надписями, сделанными для меня Валентином Дмитриевичем на его книгах. Применительно к теме нашего разговора они кажутся мне особенно значимыми. Обе сделаны уже в новом времени, в последнем десятилетии XX века. Так, на своей знаменитой работе «Лестница чувств», помимо прочего, начертано: «…Павлу Крючкову, который, как и я, все видит через Чуковского. И правильно делает!» И он почти повторил эту, лестную для меня мысль на «Ранней любви Пушкина»: «…который, как и я, всё и всех соединяет с Чуковским».

Эти книги – драгоценны в мой собственной, литературной и музейной судьбе. И если мне хоть сколько-нибудь удается соответствовать «философии», заложенной в этих дарственных надписях, то, скажу, что это во многом – благодаря Валентину Дмитриевичу Берестову. Одному из самых преданных последователей и продолжателей дела Корнея Чуковского в нашей литературе.

P.S. В качестве вольного приложения к моим заметкам, приведу расшифровку фрагмента фонограммы небольшой телевизионной программы под названием «Классики XXI века. Валентин Берестов» (Телекомпания АРТ), – в создании которой я участвовал в 1995-м году. Тогда, в середине 1990-х, эту передачу транслировали в эфире одного из второстепенных телеканалов, а недавно нашлась её – пусть и не вполне качественная – копия. Вспоминаю также, что эта передача понравилась самому Берестову. Тем более, что в те «лихие» годы телевидение желало говорить с ним в основном об авторской песне (его последняя публичная «ниша»), – а в нашей программе много говорилось и о литературе…

Читателю моей дословной расшифровки, остается только вообразить вдохновенное, румяное лицо Валентина Дмитриевича и его уютную рабочую комнату, уставленную книгами да игрушками.
…Берестов рассказывает о своем стихотворении 1955-го года, ныне, кстати, размещенном на интернет-портале «Литературная карта Тверского края» (стихи о городе Бологое). Но прежде он говорит о том, что некоторые предсказания Чуковского о его жизненном пути – сбылись.

А теперь – наберитесь терпения и внимания.

«…Одно предсказание Корнея Ивановича теперь я думаю – сбылось. Я расскажу, дело прошлое. Он сказал: когда-нибудь вас будут очень любить, может быть, даже незаслуженно. Как любили некоторых поэтов начала двадцатого века… Так и было. Это было в 1950-х годах, когда я гремел с эстрад. И теперь, когда я собирал свои стихи [для сборника], я понял, что он прав – любили незаслуженно.
Мало было написано. И ждали кого-то другого…

И еще – вот главное, что он мне однажды сказал. Он сказал: “вы это написали с присущей вам абсолютностью!..” ….Поскольку он считал, что мне присуща такая «абсолютность», исчерпывающее что-то, желание довести до конца, до ума, – то я начал так и поступать. Старался, чтобы стихи мои были «абсолютными».

…И как-то был замечательный случай . Он сказал: “Я вас разгадал. Вы – концовочник! Вы – автор эффектных концовок. Вот это стихотворение, которое мне полюбилось, прочтите-ка его еще раз!”

Я ему прочитал:

Здесь сучья лип чернеют строго.
Морозный блеск и тишина.
И облетают понемногу
С продрогших веток семена.

Кружат над снежною поляной
И падают, оцепенев,
И странно видеть бездыханный,
На снег ложащийся посев.

Для невнимательного взора
Природа севера бедна.
Но разве беден лес, который
Доверил снегу семена?

Весна придёт, весна растопит
Невозмутимый белый пласт
И всё, что в нём зима накопит,
Земле разбуженной отдаст.

Он тут же кричит: “…Концовочник!!!”

Я сказал: хорошо, снимем последнее четверостишие. Читаем опять –

Здесь сучья лип чернеют строго.
Морозный блеск и тишина.
И облетают понемногу
С продрогших веток семена.

Кружат над снежною поляной
И падают, оцепенев,
И странно видеть бездыханный,
На снег ложащийся посев.

Для невнимательного взора
Природа севера бедна.
Но разве беден лес, который
Доверил снегу семена?

Он: “Опять концовка!!!”

Я: …срезаем последнее четверостишие –

Здесь сучья лип чернеют строго.
Морозный блеск и тишина.
И облетают понемногу
С продрогших веток семена.

Кружат над снежною поляной
И падают, оцепенев,
И странно видеть бездыханный,
На снег ложащийся посев…

Чуковский: “…опять концовка!!!”

Я: хорошо, снимем еще одно четверостишие, оставим только одно –

Здесь сучья лип чернеют строго.
Морозный блеск и тишина.
И облетают понемногу
С продрогших веток семена.

Он говорит: “опять концовка! Что же выходит? Выходит, что вы просто хороший поэт!..”

Павел Крючков