Виктор Балан
О дневнике дедушки Корнея

Вестник, № 10 (191) / 12. 05. 1998

У меня сегодня хорошее настроение — со мной поговорил Корней Иванович Чуковский. Страницами своего дневника. Поговорил сам и познакомил со своими друзьями, а их перечень — на 40 страницах.

Русские писатели первого ряда почти не писали дневников и не оставили воспоминаний. Все, что они хотели сказать, вошло в их произведения.

Мемуары и дневники — это жанр тех, кто окружал великих, и тех, кого нельзя равнять с Пушкиным и Толстым — Панаевой, Никитенко, Герцена, Вересаева, Эренбурга.

Дневники Чуковского — подарок судьбы для читателя конца нашего века. Он — писатель, которого знают и любят все (одеяло — убежало!), ученый-филолог и критик, обладавший абсолютным вкусом, для которого не было темных мест в литературe. Долгожитель России (он умер в 87 лет), Чуковский слышал выстрелы по броненосцу Потемкин и пожал руку Юрию Гагарину.

Человек, переживший все, что пережили его современники, и заблуждавшийся, как они. Отзывчивый, скромный, трудолюбивый.

Искренний дневник в советскую эпоху — абсурд. На устах была печать, и бег строки останавливала самоцензура. Но Корней Иванович не мог не писать дневник. Он был человеком пера и книги. Он, очевидно, и сам бы не мог объяснить, зачем он пишет дневник. Скорее всего, он его не перечитывал, только просматривал, чтобы вырвать страницы с такими мыслями, которые он не хотел никому доверить. После того как его зятя, талантливого физика и писателя Матвея Бронштейна, расстреляли, он смог написать только два слова: «Лидина трагедия».

Нам сейчас трудно понять, почему в дневнике появились такие строчки: «Как я люблю произведения Ленина. Сталин, как автор колхозов, величайший из гениев, перестраивавших мир». Это запись 1930 года. А вот 1956 год: «Я сказал Казакевичу, что несмотря ни на что, я любил Сталина». И это после гибели зятя, после доклада Хрущева. Возможно, Чуковский опасался нежелательного читателя. Как иначе можно объяснить вырванные страницы и запись, сделанную непроизвольно: «Это написано для показа властям». А на одном из последних листков он поместил горькое наблюдение: «Хорошие люди из протеста той кровавой брехне, которой насыщена наша жизнь, уходят в религию». Изменилась эпоха, изменился автор дневника.

В жизни Чуковский надел на себя маску чудака, но не был он ни прост, ни чудаковат, ни странен, что было немного присуще, к примеру, Зощенко или Пастернаку. Он мог не принять неприятного ему гостя, велев ему передать, что Чуковский умер, с другим же мог выйти в проливной дождь гулять.

Нужно ли говорить, что Чуковский не нуждался ни в чьих советах. Мы, читатели, в меру своего понимания, тоже имеем собственное мнение, не всегда совпадающее с мнением других, будь это даже Нобелевский комитет. Я, например, удивляюсь, что находят художественно выдающегося в «Докторе Живаго», и думал, что одинок в этом мнении, до знакомства с оценкой романа Чуковским. Роман ему не понравился, он его даже не дочитал. А вот мнение Корнея Ивановича о другом Нобелевском лауреате — Иосифе Бродском: «Производит впечатление самоуверенного и самодовольного человека, пишущего сумбурные, но не бездарные стихи. Меня за мои хлопоты не поблагодарил. Но человек, в общем, приятный». Усилия Чуковского в защиту Бродского были многократны. Достаточно вспомнить, что они с Маршаком послали телеграмму в адрес Ленинградского судилища, а после приговора он подписал письмо к Микояну, тогда — Председателю Президиума Верховного Совета. В дневнике он записал: «Я не думаю, что Бродский замечательный поэт». Есть о чем задуматься тем, кто считает Бродского гением.

Здесь уместно подчеркнуть, что при своей колоссальной занятости Корней Иванович находил время для различных ходатайств, визитов к большому начальству для помощи людям по многим поводам — в получении квартиры, доставании лекарств, литературных рекомендациях, а главное — по вопросам реабилитации сгинувших и невинно осужденных.

Советская система репрессий и государственной подкормки писателей ломала многих, создавала фальшивые авторитеты, деформировала нормальные человеческие отношения. В дневнике записано немало неприязненных реплик, своих или услышанных, в адрес Катаева («Слагал рабские гимны, как все»), Леонова («Я — русский писатель, не как другие — в его письме к Сталину»), Суркова («Двух слов связать не может — Фадеев о нем»). Есть и отрицательная оценка Паустовского как писателя.

Чуковский поддерживал хорошие отношения с Константином Фединым. В 20-30 гг. это был крепкий романист, обладавший оригинальной творческой манерой, человек добрый, интеллигентный. В конце дней он растерял талант (его романы Твардовский называл чистописанием), но получил государственное признание, стал председателем правления Союза писателей. Федин подписывал все, что от него требовалось, клеймил Пастернака, а когда друзья укоряли его, отвечал: «А что я могу сделать?» Но Федин отзывался на чужую беду, помогал, если эти усилия не входили в противоречие с большой политикой. Вот его меткое возражение министру культуры Фурцевой: «Воспитывать писателей дубиной нельзя… Кто бы мог воспитать Пришвина? Разве что Тимирязев».

Некоторые оценки Чуковского до крайности метки, буквально афористичны: «Хорошая, но легко забываемая повесть Василия Гроссмана «Народ бессмертен» (1942 г.), «Б. Слуцкий — хороший человек, такой начитанный, неглупый, а столько плоховатых стихов». О Евтушенко: «Читал стихи, лучшие — о себе, о своей литературной судьбе. К этому сводятся все его стихи». Об историческом романе «Слава» своего сына Николая: «Есть хорошие места, но запаха эпохи нет».

Каждый из писателей был жертвой времени. Не исключение и Шолохов. В 30-е годы он пытался открыть глаза Сталину на происходящее в деревне. Ему хорошо пригрозили. Лебедев, помощник Хрущева, рассказывал Чуковскому, что Шолохову грозила смерть по михоэлсовскому варианту, и он знал человека, которого готовили на эту акцию. «Пропал писатель, осталось бескультурье, чванство, творческое бессилие» (слова Лидии Корнеевны). На 2-м съезде (1955 г.) писателей Шолохов выступил столь разнузданно, что Суслов (!) позвонил Федору Гладкову, чтобы тот дал Шолохову отпор. В ЦК выступлением Гладкова остались довольны, о чем ему и сообщили.

Не следует думать, что Чуковский был ворчливым и придирчивым стариком. Он чувствовал себя счастливым, когда читал талантливые стихи, романы, рассказы. Вот его запись о Твардовском: «Был у меня Твардовский. У меня такое чувство, что был у меня Некрасов. Я робею перед ним, как гимназист. Вообще, он ко мне благоволит. Панова — без сравнений первая из писательниц. Алигер и Казакевич открылись мне светлыми душевными качествами. Они вместе с Твардовским воплощают благороднейшую линию советской литературы».

Непросты были отношения двух лучших детских писателей: Чуковского и Маршака. Вот строчки из дневника: «Люблю его талант, его любовь к поэзии, его юмор». Но: «Ничего, кроме литератора в нем нет». В другом месте он назвал Маршака неискренним. Но все же: «Изумительные стихи прислал мне Маршак к 80-летию, говорящие о его душевной силе».

Очень интересны записи о себе, о своей работе: «Я умею писать, только изобретая, высказывая мысли, которые раньше не высказывались. Излагать чужое я бы не смог». Вот важное место: «Ничего этого оправдать нельзя тем, что писалось искренне. Мало утешения мне, что я был искренний идиот». Ни от кого я подобного не слышал.

Писатели были ближе к верхам власти и в середине 50-х годов, в эпоху оттепели, вслушивались во все, что обещало надежду. Вот что рассказывает Корней Иванович: Маленков явился на пленум, его встретили аплодисментами. Он сказал: «Здесь не Большой театр, а я — не Козловский». Министр культуры Пономаренко: «Игорь Моисеев пригласил меня принять новую программу. Я ему: «Какой я приемщик? Вы- мастер, художник, ваш труд подлежит свободной критике зрителей». Я Кедрову и Тарасовой сказал: ваши спектакли освобождены от контроля чиновников».

Неужели они сами хотели нового? Чуковский им не поверил и оказался прав. Во всяком случае, это информация к рассуждению — как пошли бы события, если бы история дала больше времени Маленкову (и Берии — именно так!), если бы Хрущев не сдвинул одного с Олимпа, другого — в царство теней.

Журнальная площадь не позволяет рассказать о сложной, трагической судьбе Федеева. Из дневника: «Отношение Фадеева ко мне изумительное». Его самоубийство повергло Чуковского и его друзей: Федина, Каверина, Казакевича в неподдельную скорбь. Особенно велико было горе Маргариты Алигер, одной из вдов Фадеева, наиболее любившей его. А они все хорошо знали роль Фадеева в кампаниях против Ахматовой, Зощенко, космополитов, в репрессиях на писателей.

* * *

Я закончу свою заметку несколькими меткими отрывками из дневника.

«Вошел Твардовский уверенной походкой занятого человека».

«Роман ХIХ изображал такие крошечные горести, микроскопические по сравнению с нашими, моими. Сотни страниц (в романе Теккерея. — В.Б.) посвящены важной проблеме — останется ли некий поп во главе богадельни или ее у него отнимут? Нам, русским людям 1944 года, такие проблемы кажутся муравьиными, даже клопиными».

«Долго говорили о Берия, и мне стало скучно, как ребенку в церкви».

Чуковский сказал как-то об Анне Ахматовой: «Она была величественна, даже когда стояла в очереди за керосином.» О ней же: «Какой у Ахматовой большой донжуанский список. Есть о чем вспомнить по ночам».

А вот приведено высказывание Твардовского о Казакевиче: «Не дается ему образ солдата. У него один солдат отвозит жене убитого командира золотые часы. Теркин бы их пропил и правильно бы сделал. За упокой».

О Луначарском: «Я всегда думал о нем, как о талантливом пошляке, и если решился говорить о нем, то только потому, что в контраст с нынешним министром культуры, он был образованный человек».

А вот образец хамства другого большого большевика, Троцкого, его высказывание о Чуковском: «У Чуковского не только нет познаний даже (каков стиль! — В.Б.) в своей собственной области, но нет никакого метода мысли (?). На поле литературной критики в методологическом смысле (?) он ведет чисто паразитическое существование». Сталин по сравнению с ним выглядит деликатным.

И, наконец, о нем, главном политике: «Почему-то считается, что Тараканище — сатира на Сталина (страшный и усатый). Между тем эта сказочка написана в 1921 году, и Сталин цитировал ее на ХIV съезде партии (1923 г.) с указанием автора».

Чуковский находил отраду, работая для детей и играя с детьми. В глубокой старости, будучи прадедом многих правнуков, он не раз записывал в дневнике: «Вспомнил маму. Простую одесскую работницу, скажем прямо: кухарку».

Информация для тех, кому попадется в кроссворде настоящая фамилия Чуковского: Корнейчуков, Коля.

Виктор БАЛАН (Ливингстон, Нью-Джерси)