Наталья Продольнова
Тема войны в литературной и человеческой судьбе Корнея Чуковского

Грани № 262 / 2017

Юбилейные события последних лет: 70-летие снятия блокады Ленинграда, 100-летие начала Первой мировой войны, 70-летие окончания Великой Отечественной – подтолкнули нас вернуться к военной теме в творчестве К.И. Чуковского. Сегодня мало кто помнит, что в библиографии Корнея Чуковского были такие книги как: «Заговорили молчавшие», «Англия накануне победы», «Дети и война», «Узбекистан и дети», «Одолеем Бармалея» — книги, которые публиковались в годы Первой и Второй мировых войн, и в которых отразились его поездка в Англию в составе делегации русских журналистов в 1916 году и жизнь в эвакуации в Ташкенте в 1941-1943гг. Они не входят в классические хрестоматии и сборники его произведений, не все они вошли в последнее собрание сочинений, некоторые из них никогда не переиздавались. Именно об этой «немирной» странице литературной жизни Корнея Ивановича Чуковского и хотелось бы рассказать.

Первые девять публикаций Чуковского на военную тематику выходят в 1914-1915 годах[1], шесть из них позже станут основой его книги «Заговорили молчавшие: Англичане и война»[2], которая выйдет в сентябре 1915 года. Потом эта книга выдержит еще три издания в 1916 году и будет рекомендована для чтения в учебных заведениях, военных частях и учреждениях военного ведомства. Тогда же в 1916 году во время аудиенции с русскими писателями и журналистами в Букингемском дворце к Корнею Чуковскому обратится король Георг V, как писала британская пресса, «со словами высокой оценки его заслуг перед Англией как переводчика английских солдатских писем»[3].

«Солдатские письма, — пишет К.И. Чуковский, — создание нашей эпохи. Прежние века их не знали. <…>  Дело не в отдельном солдатском письме, как бы ни было оно занимательно, а в целой Ниагаре этих писем, пускай однообразных, банальных, но затопивших собою весь мир!»[4]. Он изучает это новое явление, сравнивает письма английских и русских солдат и жалеет, что не собраны русские солдатские письма, потому что то «коллективное, массовое, сплошное лицо, которое отразилось бы в них, было бы духовной красоты удивительной. Может быть, перед нами явился бы лик нового Платона Каратаева, широчайший поэтический образ всемужицкой, всеславянской души, а, может быть, другой, неожиданный, еще светлее и благостнее»[5].

Примечательно, что анализируя письма английских солдат, в которых со свойственными англичанам спокойствием и хладнокровностью рассказано о бесчинствах врага, об издевательствах над женщинами и детьми, о бытовых военных событиях, героических поступках, Корней Чуковский не может отойти от постоянного сравнения писем военных британской армии с письмами русских солдат. По мнению Чуковского, британским солдатам характерно отсутствие самонаблюдения и самоанализа, их письма больше похожи на газетную корреспонденцию и репортерский отчет, им свойственно тончайшее описание фактов, собрав воедино которые можно получить классически-точную хронику всех эпизодов кампании. Тогда как с русскими солдатскими письмами это никак невозможно, потому что нашему солдату интересен не столько фактический, сколько психологический, бытовой материал. Но, когда издателям писем британских солдат понадобилось описать состояние человека, впервые попавшего под огонь, они поневоле обратились к письмам наших рядовых. Вот один из таких кусочков: «Становишься каким-то другим человеком, и в этом новом состоянии души совершенно легко и естественно делаешь те заурядные вещи, которые у вас называются подвигами»[6].

К.И. Чуковский восхищается ритмикой и песенным складом русских солдатских писем и как пример печатает текст обычного письма как стихотворный, отдельными короткими строками. Начинается письмо как торжественный былинный каданс: «Сижу я в окопах на передней позыции, ǀ соткнувшись нос к носу с противником.

͝    ͞   ǀ ͝    ͝    ͞͞   ǀ ͝    ͝    ͞   ǀ ͝    ͝    ͞   ǀ ͝    ͝

͝    ͞   ǀ ͝    ͝    ͞͞   ǀ ͝    ͝    ͞   ǀ ͝    ͝    ͞   ǀ ͝    ͝    »[7].

К концу письма ритм меняется:

«Вот наш кайзер наконец

свернул на крепость Осовец

и там свернули ему нос

и заметался он, как пес,

забрал винтовки и лопаты,

пошел скорее на Карпаты,

и там дадут дубину ф спину

тогда уйдет прямо к Берлину.

Тогда и будет там сидеть

на нас молотчикоф глядеть.

 

͞    ͝   ǀ ͞    ͝   ǀ ͞    ͝    ͞

͞    ͝   ǀ ͞    ͝   ǀ ͞    ͝    ͞   »[8].

Эта возможно несовершенная, но такая выразительная стихотворная форма невольно позволяет нам вспомнить поэмы «Кому на Руси жить хорошо» и «Мороз Красный нос», где такие же короткие ямбические метры Некрасова задают разговорную, повествовательную интонацию. Чуковский пишет об этом в книге «Мастерство Некрасова» и называет эту интонацию разговорной дикцией, «которая на всем протяжении поэмы постоянно стремится к песне»[9].

В одной из глав книги «Заговорили молчавшие» Корней Чуковский рассказывает о «Гимне Ненависти» (Hymn of Hate), популярном тогда в Германии, где главным и заклятым врагом немцев названы англичане. Британские солдаты не просто смаковали эту песню проклятий, они гордились этой свирепой характеристикой. Их гордыне Чуковский противопоставляет духовную высоту рядового русского солдата из села Иваново Московской губернии, написавшего «Анафему Выльгельму Гордому». Все свое негодование простой русский крестьянин обращает не к немецкому народу, а к человеку, которого он считает единственным зачинателем бед, Вильгельму. Он, простой русский мужик, затеял открыть, наконец, глаза ослепленной «Немецкой Нацыи» и написал для этой самой «Немецкой нацыи» «Анафему Выльгельму Гордому». Вот как он пишет своей знакомой барышне: «Ваше Высокоблагородие Екатерина Николаевна! Прилагаемый лист обращения к Выльгейму Жестокосердному перепишите на немецкий язык, и нельзя ли послать его народу (немецкому)? Пора им понять, куда их влечет гордый ум. Спасая других, сам спасешься. Вы сами лично счастливая, вас избавил Бог; дайте же хоть сотую долю, укажите ужас, который может увеличиться. Люди не видят, и вот уничтожают себя, как некогда басня Крылова. Безумцы! Хотели камнями богов побить, а на деле камни на них летели и их самих били, так и теперь. Как будто варвар бьет других, а на деле уничтожает сам себя…»[10]. Дальше идет текст самой анафемы, по свирепости своей явно превосходящий «Гимн Ненависти». Примечательна подпись в конце: «Душа Рускова Чиловека». «Душа, — пишет Чуковский, — превосходная: ведь даже гимн злобы и ненависти вызван у нея чувством любви»[11].

Еще одно новое явление мировой войны, на которое обращает внимание Чуковский, — это появление нового понятия — «Мы» («мы взяли», «мы разбили»),  когда «личность растворилась без остатка, так полно, как еще не случалось в истории. Впервые на нашей планете совершается в таких огромных размерах этот редкостный психологический опыт. И впервые мы можем проверить его по множеству документальных свидетельств, по этим драгоценным солдатским каракулям на замусоленных измятых лоскутках, которые для грядущих историков будут дороже всех Геродотов и Несторов!»[12]. Это «мы» относится не только к конкретной нации (англичане или русские), оно включает в себя всех, кто воюет против Германии в этой первой мировой военной баталии. Отголоски этого «мы», замеченного Чуковским в пятнадцатом году, мелькнут потом в его книге 1917 года «Англия накануне победы»[13], но это будет уже другая книга. Она будет создана на основе газетных очерков, но очерки эти в свою очередь будут сделаны по наблюдениям, записанным во время поездки К.И. Чуковского в Англию в составе делегации русских писателей и журналистов в начале февраля – середине марта 1916 года. Тогда, по приглашению британского посла в Петербурге сэра Джоржа Бьюкенена к союзникам поехали В.Д. Набоков, возглавлявший делегацию и представлявший газету «Речь», В.И. Немирович-Данченко от газеты «Русское слово», А.Н. Толстой, как представитель газеты «Русские ведомости», Е. Егоров («Новое время»), А. Башмаков («Правительственный вестник»). Чуковский представлял сразу три печатных органа (газеты «Речь, «Русское слово» и журнал «Нива»). Делегации русских журналистов предстояло убедиться самим и рассказать русским читателям о том, что Англия вносит достойный вклад в военные действия против Германии. Они посетили судостроительные верфи и заводы, работающие на военную кампанию, побывали на приеме у короля Георга V, в сопровождении Артура Конан Дойла совершили прогулку по Лондону, побывали в гостях у Герберта Уэллса, посетили французский и бельгийский фронты. Во время этого визита В.Д. Набоков, А.Н. Толстой и К.И. Чуковский опубликовали ряд интересных очерков, и на основе собранных материалов уже после поездки каждый из них выпустил книгу. В своей книге Чуковский с упоением напишет об использовании авиации, расскажет о новых видах аэропланов (разведчики, бомбометатели и споттеры, корректирующие огонь артиллерии) и опишет свое состояние во время полета: « Мне весело, хочется петь и мальчишествовать. Я никогда не летал; панически боюсь высоты; на высоких балконах и лестницах прямо-таки умираю от страха. <…> Почему же в этой хрупкой коробочке я чувствую себя так мажорно и лихо? В стуке пропеллера есть восторг и экстаз, и обетование какой-то свободы, о которой мы тоскуем всю жизнь…»[14].

Во время пребывания в Лондоне в гостиницу к Корнею Чуковскому заглянет Владимир Жаботинский, писатель, переводчик и журналист, в то время полностью посвятивший себя созданию еврейского легиона как отдельного полка в составе британской армии. Они вместе проведут вечер и будут долго бродить по улицам Лондона, а свидетельством этой встречи станут воспоминания К.И. Чуковского, опубликованные в Израиле в 1978 году[15], и запись в альманахе Чукоккала, сделанная Жаботинским 26 февраля 1916 года и опубликованная единственный раз в 1999 году: «В память старой дружбы сунусь-ка и я – с суконным рылом в калашный ряд»[16]. Еще об одном лондонском событии В.Е. Жаботинский напишет в 1928 году в книге «Слово о полку. История Еврейского легиона по воспоминаниям его инициатора», недавно переизданной в России[17]. «В Лондоне было тогда человек шесть корреспондентов русской печати. Встречались мы между собой редко, но поддерживали добрые отношения. Я по телефону немного прозондировал почву, с двумя из них повидался лично – и в результате через несколько дней у меня в Челси созвано было совещание русских корреспондентов; были тут и евреи, и христиане. Решили от общего имени отправить телеграмму с указанием на то, что угроза Герберта Сэмюэля, втянув, так сказать, Россию во внутренний британский вопрос, создала для нас чрезвычайно щекотливое положение, а потому мы просим у министра свидания»[18]. Следует напомнить, что в тот момент в Англии началась газетная травля иностранных евреев, проживающих на территории Англии, но не желающих воевать в рядах британской армии. В свою очередь иностранные евреи готовы были вступить в ряды еврейского легиона, который, как они полагали, мог бы входить в состав британской армии и воевать на землях Палестины. Министр внутренних дел Герберт Сэмюэль, пытаясь избежать взрыва антисемитских настроений, издал официальное сообщение  о том, что русскоподданные евреи, не исполнившие свой долг перед гостеприимной Англией и добровольно не записавшиеся  в британские войска, будут высланы обратно в Россию.  Именно в этот момент русские корреспонденты, прибывшие в Лондон, пишут послание военному министру лорду Дарби, который, получив телеграмму от представителей русской печати, передает его министру Сэмюэлю, и тот приглашает журналистов на беседу в палату общин. Беседа закончилась, по мнению Жаботинского, ничем, но «имела два серьезных последствия. Во-первых, угроза ссылкой в Россию сошла со сцены, и больше о ней не упоминали. Во-вторых, беседа убедила и самого Сэмюэля, и через него весь кабинет в той простой истине, на которой я и строил с самого начала свою веру в успех: что нет разрешения для «ист-эндского вопроса» вне попытки апеллировать к собственному патриотизму бездомного еврея»[19]. Жаботинский не называет ни имен, ни фамилий русских журналистов, только перечисляет названия газет, которые они представляют, но, сопоставив эти воспоминания с уже известными нам фактами, мы видим еще одно свидетельство пребывания русских журналистов в Лондоне во время Первой мировой войны.

Но вернемся к военной теме в творчестве К.И. Чуковского. В 1915 году в журнале «Нива» выходит очерк  «Дети и война», название которого будет перекликаться с книгой 1942 года, написанной и изданной в эвакуации в Ташкенте, где Корней Иванович работал в Совинформбюро и в Республиканской комиссии помощи эвакуированным детям. И в 1915, и в 1942 он восхищается первыми уроками гражданственности, которые они  получают, оказывая помощь раненым, помощь семьям солдат, сражающихся на фронтах. Но настроение автора меняется, когда он пишет об участии детей в военных действиях. Так в пятнадцатом году он пишет: «Как смеем мы, взрослые, опытные, завлекать детей под огонь! Неужели наша армия так уж слаба, что нуждается в помощи маленьких! И что мы скажем им, когда они вернуться домой искалеченные? Как мы им посмотрим в глаза? Пользуясь их детским романтизмом, мы, оставшиеся дома, в уюте, — послали их вместо себя в пекло, на адскую муку. Книжками, картинками, стишками зазывали их туда, завлекали, заманивали, потакали их детским фантазиям, подстрекали их к непосильному подвигу»[20]. Однако в книге 1942 года, которая изначально писалась для американского читателя, настроение совершенно другое: «В прежнюю войну – четверть века назад – сентиментальные плакаты и книжки внушали детям: «Пожалейте солдатиков!». И дети жеманно подносили донским казакам букетики незабудок и ландышей. Нынешние дети свободны от этой приторной фальши, ибо со всем народом они понимают, что они – такие же участники этой войны, как и каждый красноармеец на фронте. И когда в прифронтовой полосе дети бывают втянуты в обстановку боев, красноармейцы каждый раз убеждаются, что дети – их боевые товарищи. <…> Русский народ по природе не мстителен. Но жестокости напавших на нас изуверов пробуждают даже в детях жажду мести»[21].

К.И. Чуковский знал о зверствах фашистов не понаслышке. Его дочь Лидия Чуковская была эвакуирована с дочерью Люшей в Ташкент. По направлению Наркомпроса Лидия Корнеевна работала в Республиканской комиссии помощи эвакуированным детям. Во втором томе «Записок об Анне Ахматовой» читаем: «Я навещала детей в детских домах <…> — детей, привезенных со всей страны в глубокий тыл, в Ташкент. <…> Я не сразу догадалась записывать рассказы детей, не сразу поняла, что передо мною — живая подлинность, которую грех, не запечатлев, упустить»[22]. Часть этих записей будет опубликована в книге «Слово предоставляется детям»[23] и в «Записках об Анне Ахматовой». Поражает спокойная обстоятельность, с которой дети рассказывают о гибели своих родственников, сверстников: «У нас на первое был суп с макаронами. Мать уже налила всем по тарелке: отцу, сестренке — четыре года пятый — и двум братишкам, а меня вдруг послала за водой: чайник налить. Я взял чайник, спустился — вижу: самолеты летят. У них и на крыльях и на хвостах всюду были наши звезды. Я только дошел до крана, как засвистело что-то, а потом шипение, грохот, а потом я подбежал — одни камни и черный дым, и нет ни мамы, ни братишек, ни девочки… Папу я нашел под камнями. Но только у него не было головы и одной руки»[24].  «<…> Так мы бежим и кроемся, бежим и кроемся. Ставишь ножку, так смотришь, чтобы на мертвого не наступить…»[25].

Ташкент в это время столкнулся с огромной проблемой: детские дома из прифронтовой полосы и позже дети из блокадного Ленинграда вывозились организованно, но в составах с обычными эвакуированными гражданами в город прибывали дети, которые остались без родителей уже во время пути. Родители либо умирали, либо их больными снимали с поезда, а ребенок продолжал ехать дальше. Были дни, когда в день таких ребят было до пятисот человек. Несколько залов здания вокзала переделали под пункт приема  детей, оставшихся без родителей. Необходимо было провести санобработку, потом накормить и уложить в кровать. Время пребывания не больше суток — в следующем составе новая партия. На прием отводилось не больше часа, сотрудники нарушали режим и сначала кормили детей, а только потом отправляли на санобработку. Был случай, когда в вагоне оказалось десять детей, лежавших на полу, и две женщины, которые подсели в поезд где-то в пути. Ни один ребенок не смог поднять голову, и только увидев кусок хлеба, несколько человек на четвереньках смогли подползти к выходу. Когда детей вынесли, в углу нашли еще одного, к себе прижал сверток – младший брат, мать велела никому не отдавать. Отобрали с трудом, младенец был мертв уже несколько дней.

В первых числах января 1942 года в Ташкенте создают Республиканскую Комиссию по устройству и воспитанию эвакуированных детей и сирот на основании Постановления № 31 Совнаркома УзССР и ЦК КП(б) Уз. На первом же заседании образовали пять подкомиссий: по устройству, учету и розыску детей, по организации шефства над детскими домами, по сбору одежды и обуви для детей, по организации детдомов в колхозах и совхозах. Корней Чуковский вошел в подкомиссию «по культурному обслуживанию детских домов и организации вечеров в фонд помощи эвакуированным детям». В марте 1942 года он пишет С.Я. Маршаку из Ташкента: «Почти каждый день я читаю здесь лекции, выступаю в детдомах и проч. Состою членом Республиканской Комиссии помощи детям — эта работа захватила меня целиком. Лиду тоже: она с раннего утра до вечера работает в различных детдомах — и пишет книгу об эвакодетях»[26].

Осенью сорок первого года в Ташкент придет известие, что сын Чуковского Борис погиб под Москвой. «Ошеломленный отчаянием, — пишет Корней Иванович в своей заметке, —  истерзанный лютой бессонницей, я буквально не находил себе места и слонялся по Ташкенту день и ночь. Ни для кого мое горе не было в ту пору в диковинку. Кругом были тысячи осиротелых матерей и отцов. Все глядели на меня и угрюмо молчали. Но вот однажды  дочь уборщицы Туся <…> посоветовала мне повелительно и серьезно, по-взрослому: « Оставайтесь дома. Сядьте сейчас же к столу да придумайте хорошую сказку и знаете о ком? – о фашистах!» <…> Мне почудилось, что посвятив себя антифашистской тематике, я хоть отчасти приобщусь к тому делу, которое делал мой сын»[27].

Следует напомнить, что еще в конце 20-х — начале 30-х Корней Чуковский почувствовал, что созданный им тип сказки-поэмы («Крокодил», «Мойдодыр», «Бармалей») себя исчерпал, и он мучительно искал новую форму песенной лирической поэмы. Возможно именно это, а может быть моральный долг перед читателем заставляют его взяться за написание детской сказки, «которая внушила бы и тылу и фронту веру в неизбежность  нашей победы над ненавистным врагом»[28]. Так на свет появляется военная сказка, сказка-аллегория «Одолеем Бармалея», сюжет которой строится, как и в любой сказке, на борьбе добра со злом. Героями становятся персонажи из предыдущих произведений: Бармалей, Айболит, Ваня Васильчиков. Автор сохраняет неизменным жанр самой сказки, условность ее формы и условность ее содержания, но, в отличие от прежних детских произведений, он вводит в сказочный сюжет конкретные общественные события. В прозрачной аллегории сказки легко угадывается фашистская Германия, захватившая европейские страны, и Советский Союз, несущий Европе освобождение. Главным виновником всех бед становится страна Свирепия, возглавляемая разбойником Бармалеем, подданными которого становятся хищники всех мастей. Под натиском Свирепии может погибнуть страна Айболития, населенная обаятельными, беспомощными зайчиками и белочками, возглавляемая добрым доктором Айболитом, но здесь из великой державы Чудославии на помощь спешит храбрый воин Ваня Васильчиков, который побеждает Бармалея и дарит мирной Айболитии свободу:

«И примчалися на танке

Три орлицы-партизанки

И суровым промолвили голосом:

«Ты предатель и убийца,

Мародер и живодер!

Ты послушай, кровопийца,

Всенародный приговор:

 

НЕНАВИСТНОГО ПИРАТА

РАССТРЕЛЯТЬ ИЗ АВТОМАТА

НЕМЕДЛЕННО!»[29]

 

Корней Иванович довольно нелестно отзывался об этой сказке: «Все другие свои сказки я писал опьяненный какой-то сумасшедшей радостью, а здесь мое горе было сильнее меня. Как бы я не понукал себя к оптимизму и бодрости, стихи ложились на бумагу унылые, немощные – и что всего хуже – банальные»[30]. Нелестно отзывались о сказке и критики.

1 марта 1944 года в «Правде» выходит статья «Пошлая  и вредная стряпня К.И. Чуковского»  П.Ф. Юдина (в это время он был директором Института философии и директором ОГИЗ). Через три дня, 4 марта 1944 года газета «Литература и искусство» публикует статью С. Бородина «Быль и зоология».  Позже, уже в декабре 1954 года на Втором съезде писателей с претензиями к сказке выступит Борис Полевой. В своем докладе «Советская литература для детей и юношества» он обратит внимание слушателей, что летчик-воробей не может сбить самолет, который пилотирует летчик-бегемот. Юдин тоже указывает на полное искажение реальных представлений у Чуковского: «Зачем, спрашивается, лягушатам и зайцам бомбардировщики, мотоциклы, велосипеды? Как ребенок может представить, что лягушонок управляет настоящим танком, или воробья, едущего на мотоцикле, а утенок стреляет из тяжелых орудий?». Сразу же после появления статьи Юдина художник В.М. Конашевич напишет Корнею Чуковскому: «Прочел я сейчас статейку! Ну и ну! Кто такой этот Юдин? …Следовало бы разоблачить его безграмотность и тупость, но как и где? Лучше всего это его недоумение по поводу искажения Вами реального соотношения вещей. Как же: пушки, пулеметы, танки и вдруг звери и птицы рядом с ними! Хоть Вы и задались целью, как он устанавливает, показать войну «образом зверей», но он никак не может поверить, чтобы с этими огромными машинами могли управляться зайцы и воробьи. Ведь он, дурак, так и представляет себе, что все штурмовики и танки у Вас настоящие!»[31]. В следующем письме Конашевич объясняет Чуковскому, как нужно реагировать на «высокую» критику: «Традиция требует, чтобы кающийся наворачивал на себя более, чем ему вменено. А на мой вкус я бы сделал вид, что все сие не со мной приключилось, прочел бы вроде как последним, а насчет желаемых результатов: собака лает, ветер носит. В своем роде «непротивление». Убежден, что такое поведение мгновенно вышибает Вашего адверсера из седла: весь расчет-то ведь сделан на совсем иное поведение»[32].  Но мы знаем, что 14 марта 1944 года в письме в редакцию газеты «Правда» Корней Иванович напишет»: «Напечатанная в «Правде» от 1 марта статья П. Юдина о моей сказке «Одолеем Бармалея!» заставила меня внимательно пересмотреть эту сказку, и мне стала очевидна та литературная и политическая ошибка, которую я совершил. <…> Сказка моя оказалась объективно плохой. Вместе с тем я решительно отвергаю всякое предположение о том, что я мог «сознательно опошлить великие задачи воспитания детей в духе социалистического патриотизма»»[33].  Сказка попала под запрет и была переиздана только в 2001 году в составе пятнадцатитомного собрания сочинений К.И. Чуковского.

В своем очерке «Дети и война» в 1915 году Корней Чуковский напишет о тех, кому суждено будет пережить ту Великую мировую войну, которую позже назовут Первой мировой. «В 1980 году, – напишет он сто лет назад, — укажут на какого-нибудь старичка и шепнут: — Он помнит еще мировую войну! А теперь этот старичок шестилетка. Стоит где-нибудь у забора и, выпятив свой детский животишко, степенно солидно созерцает, как в его родное село въезжают огромные немцы. Или, ухватившись за мамину юбку, хлюпает по вязкой дороге и радуется, что видит пожары: они такие красивые, красные! <…> Что станется с этим роковым поколением, взрастающим среди громов и пожаров? Как пожнет оно наш кровавый посев? Ведь вся эта война – ради них, ради наших будущих граждан, ради их свободы и радости. Будет ли им радость, кто знает! Им достанутся плоды наших жертв; поблагодарят ли они нас за наследство? Они будут нашими судьями, оценщиками наших деяний. Кто скажет, сколько Карамзиных, Ключевских бегает теперь в коротких штанишках! Осудят или  оправдают они нас? Постараемся, чтобы оправдали. Их суд будет судом истории, а это единственный суд, которого нужно бояться»[34].  Корней Чуковский не представлял в начале XX века, что этим шестилеткам, да и ему тоже суждено будет увидеть кровавые события семнадцатого года, Гражданскую и Вторую мировую.  Также как не мог представить, что почти через тридцать лет он напишет уже о новом  «роковом поколении, вырастающем среди громов и пожаров» — о тех, кто пережил Великую Отечественную войну. Это будет удивительно светлое стихотворение «Ленинградских детям»[35], в котором Чуковский обратится не только к ним, детям, пережившим блокаду, но и к нам сегодняшним, тем, кто сегодня в XXI веке несет ответственность за сохранение этой памяти:

… Так вот, когда станете вы старичками

С такими большими очками,

И чтоб размять свои старые кости,

Пойдете куда-нибудь в гости, —

(Ну, скажем, возьмете внучонка Николку

И поведете на елку),

 

Или тогда же, — в две тысячи двадцать четвертом году;

На лавочку сядете в Летнем саду.

Или не в Летнем саду, а в каком-нибудь маленьком скверике

В Новой Зеландии или в Америке, —

Всюду, куда б ни заехали вы, всюду, везде, одинаково,

Жители Праги, Гааги, Парижа, Чикаго и Кракова

На вас молчаливо укажут

И тихо, почтительно скажут:

 

«Он был в Ленинграде… во время осады…

В те годы… вы знаете… в годы… блокады!»

 

И снимут пред вами шляпы.

 

Наталья Продольнова

 

[1]     Из-за чего мы воюем // Отечество. 1914. №1 С. 20-21: ил.

Заговорили молчавшие // Русское слово.1915.19 апр. (2 мая).

Англичане: Очерки  // Нива. 1915. № 16. С. 313-320; №17. С. 333-340: ил.

Как в Англии вербуют добровольцев // Нива. 1915. № 28. С. 551-553: ил.

Как это делают в Англии // Речь. 1915. 19 июля. – То же // Оренбургская жизнь. 1915.1 авг.

Английский солдат о себе: Отрывки из готовящейся к печати новой книги // Журнал журналов. 1915. № 7. С. 19-20.

«Будьте спокойны дорогие солдаты!»: Очерк  // Нива. 1915. № 35. С. 663-668:ил.

Снарядов! Снарядов! Снарядов!: Очерк  // Совр. ил.: Приложение к газете «Современное слово». 1915. 30 авг. № 8. С. 57-59.

Дети и война: Очерк  // Нива. 1915. № 51. С. 949-952,  № 52. С. 964-971.

[2]     Чуковский К.И. Заговорили молчавшие: Англичане и война. Пг. Изд-во т-ва А.Ф. Маркс, 1915 (ил. заимствованы из англ. журналов).

[3]     The Times. 1916. 25 feb. P. 3.

[4]     Чуковский К.И. Заговорили молчавшие: Англичане и война. ПГ., 1916. С. 5

[5]     Там же. С. 10.

[6]     Чуковский К.И. Заговорили молчавшие: Англичане и война. ПГ., 1916. С. 16.

[7]     Там же. С. 12.

[8]     Там же. С.13.

[9]     ЧуковскийК.И. Собрание сочинений в 15 т. Т. 10, 2005. С. 339.

[10]   Чуковский К.И. Заговорили молчавшие: Англичане и война. ПГ., 1916. С. 138.

[11]    Там же С. 140.

[12]    Там же С. 85

[13]    Чуковский К.И. Англия накануне победы. Пг., Изд-во т-ва А.Ф. Маркс, 1917.

[14]    Чуковский К.И. Англия накануне победы. Пг., Изд-во т-ва А.Ф. Маркс, 1917. С. 53-54.

[15]    Рахель Павловна Марголина и ее переписка с Корнеем Чуковским. Иерусалим, 1978.

[16]    Чукоккала. Рукописный альманах  Корнея Чуковского. М.: Премьера, 1999.

[17]    Слово о полку. История Еврейского легиона по воспоминаниям его инициатора. М.: Текст; Книжники, 2012

[18]    Слово о полку. История Еврейского легиона по воспоминаниям его инициатора. М.: Текст; Книжники, 2012. С.79.

[19]    Слово о полку. История Еврейского легиона по воспоминаниям его инициатора. М.: Текст; Книжники, 2012. С. 81

[20]    Чуковский К.И. Дети и война: Очерк  // Нива. 1915. № 51. С. 968

[21]    Чуковский К.И. Дети и война. Ташкент, Госиздат УзССР. 1942. С. 11, 15.

[22]    Чуковская Л.К. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. М.: Согласие. 1997. С. 26-28.

[23]    Чуковская Л.К, Жукова Л.Л. Слово предоставляется детям. М.: Ташкент, Сов. Писатель. 1942

[24]    Чуковская Л.К, Жукова Л.Л. Слово предоставляется детям. М.; Ташкент, Сов. Писатель. 1942. С. 6.

[25]    Там же. С. 9

[26]    ЧуковскийК.И. Собрание сочинений в 15 т. Т. 15, 2009. С. 328.

[27]    Чуковский К.И. О сказке «Одолеем Бармалея». Машинопись. Частное собрание.

[28]    Там же.

[29]    ЧуковскийК.И. Собрание сочинений в 15 т. Т. 1, 2001. С. 485-486.

[30]    Чуковский К.И. О сказке «Одолеем Бармалея». Машинопись. Частное собрание

[31]    Сивоконь С. Почти неизвестный «Бармалей» // Семья и школа. 1991. №8. С. 52.

[32]    Там же

[33]    ЧуковскийК.И. Собрание сочинений в 15 т. Т. 15, 2001. С. 353

[34]    Чуковский К.И. Дети и война: Очерк  // Нива. 1915. № 51. С. 949

[35]    Чуковский К.И. Ленинградским детям // Литературная Газета. 25 нояб. 1944.