Наталья Панасенко
Отец Корнея Чуковского

Вечерняя Одесса / 17. 07. 2001

«О дедушке, папином папе, в нашей семье не говорилось никогда, ни при каких обстоятельствах, ни в какие времена, ни по какому поводу, — писала Лидия Корнеевна Чуковская. — Помню, однажды в Куоккале, когда мне было, вероятно, лет шесть, а Коле девять, наша мама, Мария Борисовна, внезапно позвала нас к себе в спальню, плотно закрыла дверь и, как нам представлялось, ни с того ни с сего сказала:

— Запомните, дети, спрашивать папу о его папе, вашем дедушке, нельзя. Никогда не спрашивайте ничего».

Молчание продолжалось и много позже. В комментариях к «Дневнику» Чуковского, автор которых его внучка, даже не указано отчество старшей сестры Корнея Ивановича. Написано, что она Корнейчукова Мария, Маруся, по мужу Лури. Но в дореволюционных справочниках, куда Маруся попала, отчество есть. Во «Всей Одессе» на 1911 г. в числе преподавателей Пересыпского училища № 11-12 значится «Корнейчукова Мар. Ман.». В списке служащих в Одесском учебном округе на 1911-1912 гг. в Пересыпском училище — Лури Мария Мануиловна». Во «Всей Одессе» 1914 г. — «Лури Мар. Мануил.», Пересыпское уч. № 11-12.

Возможно, Марусино отчество не назвали, чтобы не вносить путаницу. Ведь настоящим отчеством Корнея Чуковского официально считается «Васильевич». Хотя в разное время он (как незаконнорожденный, отчества не имеющий, по документам просто Николай Корнейчуков) назывался по-разному: при переписи населения — Степановичем, при крещении сына — Васильевичем, в извещении правления литературно-артистического общества — Н. Е. Корнейчуковым. В метрической книге Скорбященской церкви есть запись о крещении 1897 г., где восприемник — ученик гимназии, сын мещанина Николай Мануилович Корнейчуков. Если в других случаях сопутствующей информацией подтверждалось, что речь идет о том, кто позже стал известен как Корней Иванович Чуковский, то здесь нельзя исключить совпадения. Но только отчество то же, что и у Маруси. (Может быть, мать младенца — учительница — была подругой сестры, и поэтому он назвался одинаковым с нею отчеством?)

Кто же был отцом Корнея Чуковского? Этот человек, безусловно, сыграл роль в судьбе будущего писателя. Отрицательную. Он не только не узаконил детей, но и совсем оставил семью, когда мальчику было три года. «Он, каким он был, был создан своей покинутостью», — писала об отце Лидия Чуковская. Об этом есть пронзительная страница в дневнике самого Корнея Ивановича.

«Я, как незаконнорожденный, не имеющий даже национальности (кто я? еврей? русский? украинец?) — был самым нецельным, непростым человеком на земле […]. Мне казалось, […] что я единственный незаконный, […] что все у меня за спиной перешептываются и что, когда я показываю кому-нибудь (дворнику, швейцару) свои документы, все внутренне начинают плевать на меня. […] Когда дети говорили о своих отцах, дедах, бабках, я только краснел, мялся, лгал, путал. […] Особенно мучительно было мне в 16-17 лет, когда молодых людей начинают вместо простого имени называть именем-отчеством. Помню, как клоунски я просил даже при первом знакомстве — уже усатый — «зовите меня просто Колей», «а я Коля» и т.д. Это казалось шутовством, но это была боль. И отсюда завелась привычка мешать боль, шутовство и ложь — никогда не показывать людям себя — отсюда, отсюда пошло все остальное».

Существует легенда, что отцом Чуковского был некий Эммануил Левенсон, сын владельца не то типографий, не то фотографий, всячески старавшегося разлучить сына с крестьянкой и с этой целью гонявшего его по филиалам в разные города и, в том числе, в Баку.

В Одесском областном архиве был обнаружен любопытный документ: свидетельство на проживание, выданное Потомственному Почетному гражданину Эммануилу Соломоновичу Левенсону, 1851 года рождения. Обратила на себя внимание не фамилия. И не имя, хотя Марусино отчество — украинизированный вариант Эммануиловны. Бросилась в глаза недатированная запись: «Д. № 14 кв. 22 по Пантелеймоновской». В тексте мемориальной доски, установленной в Одессе на доме № 14 по Пантелеймоновской улице утверждается, что здесь жил К. Чуковский. Правда, Новорыбная была переименована в Пантелеймоновскую в 1909 г., а архивное дело 1888 г., но эта запись заставала повнимательнее прочитать все остальное.

В свидетельстве 31 отметка о регистрации местожительства с 1879 по 1885 гг. Некоторые записи недатированные. (Напомню, что Маруся родилась в 1879 г., Чуковский — в 1882, а в 1885 Екатерина Осиповна с детьми переехала из Петербурга в Одессу.) Адреса преимущественно одесские и петербургские, среди прочих есть и бакинский штамп 1882 г.

Ленинградский исследователь Шубин, нашедший в метрической книге Владимирской церкви Санкт-Петербурга запись о крещении Николая Корнейчукова, пишет: «Чуковский вспоминал, что мать его жила недалеко от Владимирской церкви и «Пяти углов», […] куда выходят улицы Разъезжая, […] Троицкая и Чернышов переулок, т.е., по-видимому, на Загородном проспекте». Среди петербургских адресов в свидетельстве Э. Левенсона Разъезжая, 15 встречается трижды: 02.09.81, 19.01.82 и один раз без даты.

При анализе остальных петербургских адресов обнаружилось, что д. № 21 (Тупикова) по Литейному проспекту находится на углу с Пантелеймоновской улицей. А по Пантелеймоновской улице дом Тупикова значится под № 14. То есть это один и тот же угловой дом, и вопрос о том, как в деле 1888 г. появилась запись 1909 г., снимается. Запись «Пантелеймоновская д. № 14» была сделана в Петербурге в 80-х голах. И тут возможны два варианта: или это дьявольское совпадение, или здесь исток заблуждения, объяснение, почему в Одессе мемориальная доска появилась именно там, где она сейчас висит. Ведь ни одного внятного подтверждения этого адреса нет. (Ссылку на повесть «Серебряный герб», где говорится, что Чуковский жил в доме Макри, нельзя признать серьезной, так как это хоть и автобиографическое, но все же художественное произведение. Кроме того, Макри на Новорыбной улице принадлежали два дома, № 6 и № 14, а в дневнике Чуковский пишет, что жил в доме № 6).

Теперь и слова: «Кто я? еврей? русский? украинец?» — уже не кажутся случайным набором национальностей, а приобретают конкретность: отец — еврей, мать — украинка, а по языку и культуре он чувствовал себя русским. Это, конечно, косвенная «улика», но она вписывается в общую картину.

Если признать, что Эммануил Соломонович отец Чуковского, то родословная просматривается чуть дальше. «У меня никогда не было такой роскоши, как отец или хотя бы дед». А ведь дед тоже был: Соломон Михайлович Левенсон — врач, возведенный в 1872 г. в Потомственное Почетное гражданство. Но в это же время жил еще один врач Соломон Михайлович Левенсон. Поэтому, хоть в справочниках и встречаются кое-какие дополнительные сведения о «докторе Соломоне Левенсоне», к которому из двух они относятся, сказать трудно. Одно очевидно: дедушка сильно прогадал, что поспешил отказаться от внука.

Видимо, Чуковский был готов помириться с отцом, ведь году в 15-м тот приехал в Куоккалу, и планировалось, что погостит тут недели две. Привез подарки внукам соответственно полу и возрасту, значит, какие-то отношения поддерживались, может быть, с Екатериной Осиповной. Этот визит описан Л.К. Чуковской. Приехав с вокзала, прежде чем сесть за стол, Корней Иванович повел гостя к себе в кабинет. «…И вдруг дверь веранды звонко отворилась. Из нее выбежал Корней Иванович с дедушкиным чемоданом в руках. И побежал к калитке. За ним еле поспевал дедушка […]. Корней Иванович выбежал за калитку и широко растворил ее перед гостем. Подал ему чемодан и ушел. И затворил за собою калитку […]. За обедом про дедушку не было сказано ни единого слова. После обеда тоже. За всю последующую жизнь тоже».

Наталья Панасенко