Мирон Петровский
О Паустовском и Чуковском

Буквоїд / 31.07.2012 г.

Выступление литературоведа Мирона Петровского на круглом столе «Традиции семейного чтения» в рамках «Литературной экспедиции» 16 мая 2012 г. в Киеве:

Поскольку сегодняшнее собрание связано, неким образом, с именем Константина Георгиевича Паустовского то я позволю себе рассказать Вам о том, как относился к Паустовскому Корней Иванович Чуковский. Это тем более, может быть интересно, потому как о Паустовском Чуковский не написал ни единой строчки, — и следовательно в моей информации потенциально содержится некая новизна.

Дело в том, что я Паустовского узнал сравнительно поздно, в эпоху знаменитого шеститомника 50-х годов, ну и, естественно, влюбился в писателя и его писания. Выхватив какие-то очаровательные метафоры, я всем рассказывал о метафорике Паустовского, какая она красивая точная и изысканная. А Чуковский, как оказалось, тоже не знал Паустовского и познакомился с ним по этому шеститомнику еще несколько позднее, в самом начале 60-х. Как-то неловко говорить, но он влюбился в него просто как юноша. Когда ему предстояла встреча с Паустовским, Чуковский нервничал и волновался как молодой человек перед первым свиданием; когда же он возвращался после встречи и беседы с Паустовским, то ликовал как юноша, вернувшийся с любовного свидания.

Во время одной из прогулок Чуковского с Паустовским я как-то пересек им дорогу, и Корней Иванович представил меня. Причем он это сделал еще более пышно, чем даже вы представляли меня в этой аудитории. И я, так сказать, от природной застенчивости, развитой многолетней тренировкой, стал пятиться, пятиться, и в сущности я с Паустовским не перекинулся ни единым словом, а просто, скажем, ушел за кулисы.

В тоже время мне восхищение Чуковского Паустовским казались чрезмерным, впрочем, у него все было чрезмерным, и это восхищение было совершенно обычным. Но я, пытаясь строить из себя жесткого мужчину, говорю: «Корней Иванович, но ведь это же очень сентиментальная проза». На что получил соответствующий ответ.

Я говорю: «Корней Иванович, смотрите, это ведь действительно хорошая проза, но где у Паустовского его главное произведение? То произведение, которое он мог бы представить как совой шедевр?» Впрочем, я сказал не шедевр, а, как бы опираясь на мои тогдашние киевские увлечения, сказал где его «arcydzieło», как говорят поляки. Он сказал: «А где у Чехова это самое «arcydzieło», как говорят ваши поляки?»

Вместе с тем, когда я продолжал клеветать на Паустовского, а Корней Иванович его защищать, он сказал: «Понимаете, у Паустовского своеобразный творческий метод, вот представьте себе, — говорит Корней Иванович, — что Паустовский выходит на улицу, где очень трудная и нечистая жизнь протекает, и какой-то пьяньчуга бьет ребенка. Сердце писателя заходится от негодования и жалости, он возвращается домой и пишет очаровательную новеллу, о том, как пьяный грузчик растрогано дарит ребенку куклу». «Вот это, — продолжает Чуковский – метод Паустовского, метод отражения действительности, метод отражения от действительности». И я думаю, что в этом есть очень серьезное оправдание общеизвестного утопизма Паустовского. И в своем увлечении, и в своем критицизме, он, мне кажется, был чрезмерен, но, повторю, он был во всем чрезмерен. И если так охарактеризовать не самого Паустовского, но позицию Чуковского, то я бы сказал, что Паустовский вел себя как восторженный скептик, у которого и восторженность, и скептицизм были выражены в очень сильной мере.

Примите эту маленькую новеллу как мой вклад в этот самый почти круглый стол. Спасибо.

Мирон Петровский