Сергей Боровиков
Лукавый Бедекер

«Знамя», № 4 / 2012 г.

К.И. Чуковский. Дневник. В 3 томах.

Составление, подготовка текста, комментарии Е. Чуковской. — М.: ПРОЗАиК, 2011

Карл Baedeker — известный составитель путеводителей, носящих его имя, т. наз. “бедекеров”,
которым он положил начало.
Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона. (1890-1907)

Литературный критик Чирва растерялся — в “Блюде богов” его назвали сволочью.
Алексей Толстой. “Сестры”. (1922)

Он легко представим в виде высокого дерева. Если его для детей придуманное “Чудо-дерево” увешано игрушками, подарками, сластями, то сам седой почти двухметровый старик обрастал за долгую жизнь стихами и предисловиями, монографиями и переводами, сказками и статьями, повестями и мемуарами. Сотни и сотни текстов, складывающихся в не одну тысячу, составили литературное наследие Корнея Ивановича Чуковского.

Куда труднее вообразить беспощадного модного критика, чьи приговоры выносились без обжалования, непременного участника и члена всех собраний и сборищ, благодатной мишени для эпиграмм и карикатур. Даже футуристы не обошли его вниманием в своих манифестах, о чем напомнил в своем шарже Алексей Толстой.

Или молодого одесского журналиста, постигающего в Лондоне начала прошлого века наряду с материалом для корреспонденций из британской жизни то, что сделается главной его привязанностью, — английский язык, английскую литературу. (В приложении к первому тому публикуются тридцать три лондонские корреспонденции.)

Полное издание дневников К.И. впервые выполняет задачу цельного его портрета, которую не выполнили ни сотни исследований и воспоминаний, ни даже качественная, но чересчур количественная книга И. Лукьяновой. Притом это не просто автопортрет писателя и человека, но автопортрет с русской литературой.

Я давно задаюсь вопросом: кому адресуются дневники? Как бы понятно: рассказать о своей и по возможности чужой жизни потомкам. Но отчего во многих опубликованных дневниках столь часты стенания и жалобы, ведь потомки не помогут… Или кроме расчета на посмертную благодарность за информацию есть еще и надежда на посмертное сочувствие? Более того, в дневниках более принято жаловаться, чем хвастаться, каяться, чем гордиться. Так, может, не расчет на потомков, а упование на Него?

Вот и Корней Иванович, — какими только дорогами и коридорами шести десятилетий русской жизни не проводит он читателя своих дневников, каких только встреч и портретов не предлагает на этом пути! И при этом — даже и во дни полного благополучия — жалость к себе не покидает его.

Порой она выглядит комично: “Ничего не знаю об Иосифе Бродском. Интересно, что Маршак возложил на меня не только составление телеграмм, но и оплату их”.

Какое все же славное изобретение — список имен при любой грамотно изданной книге non-fiction! Я погружаюсь в них, как девушки в любовные романы, как дедушки в военные мемуары. Даже из самой дохленькой книжки, снабженной указателем имен, есть что выловить. А что уж говорить о трех томах дневников, писанных на протяжении шестидесяти восьми лет одним из самых общительных русских литераторов.

Временная протяженность сообщает дневниковому повествованию Чуковского историческую остроту. Примеров — великое множество, я выбрал Шолохова.

“Вчера познакомился с Шолоховым. Он живет в Санатории Верховного Совета. Там же отдыхают Збарский и Папанин и больше никого. Вчера Шолохов вышел из своих апартаментов твердой походкой (Леонида Андреева), перепоясанный кожаным великолепным поясом. Тут же его семья все люди добротные, серьезные, не раздребежженные, органические. Впечатление от них от всех обаятельное, и его не отделить от всей семьи. Он с нею одно, и его можно понять только в семье. Шолохов говорил о “Саше Фадееве”: “Если бы Саша по-настоящему хотел творить, разве стал бы он так трепаться во всех писательских дрязгах. Нет, ему нравится, что его ожидают в прихожих, что он член ЦК и т.д. Ну, а если бы он был просто Фадеев, какая ему была бы цена?” Я защищал: Фадеев и человек прелестный и писатель хороший. Он не стал спорить”. (4 января 1941)

“Вчера провел с Шолоховым весь вечер. Основная тема разговора: что делать с Союзом писателей. У Шолохова мысль: “Надо распустить Союз — пусть пишут. Пусть остается только профессиональная организация”. (6 января 1941)

“Позвонил дней пять назад Шолохов: приходите скорей. Я пришел: номерок в “Национале” крохотный (№ 440) — бешено накуренный, сидят пьяный Лежнев, полупьяная Лида Лежнева и пьяный Шолохов. Ниже — в 217 № мать Шолохова, которую он привез показать врачам. Был в Кремлевке консилиум. Но больно было видеть Шолохова пьяным, и я ушел”. (11 февраля 1941)

“От Толстого — к Шолохову. Шолохов завтра утром улетает на Дон. Сидит в “Национале”, трезвый, печальный. “Удивляюсь легкомыслию Москвы. Жители ведут себя так, как будто войны и нету. Людям фронтовым это странно”. От Шолохова вечером к Маршаку. Маршак вновь открылся предо мною как великий лицемер и лукавец не подписал бумаги, которую подписали Толстой и Шолохов” (2 июня 1943).

“Был вчера в Гослитиздате. Видел пьяного Шолохова. Кинулся меня целовать (взасос, как целуют женщину), обнимал, как своего лучшего друга, — все лицо у него другое: он отрастил усы. Рыжие, которые ужасно к нему не идут — и в то же время милы и привлекательны. Вчера ему, по его словам, исполнилось 45 лет”. (24 мая 1950)

“Весь город говорит о столкновении Эренбурга и Шолохова, говорившего в черносотенном духе”. (15 декабря 1954)

“После меня выступал министр Александров. После него выступил Шолохов!!!”. (21 декабря 1954)

“Там был и Шолохов, о котором она говорит с отвращением, как о надменном и тупом человеке, который никаких связей с культурой не имеет, смертельно скучает и даже кино не желает смотреть. Шолохов был в Карловых Варах с женою и всей семьей. У источника он стоял прямо, не сгибаясь, а его жена черпала для него воду и почтительно подавала ему.

Там Вл. сказала Шолохову с улыбкой о его домостроевских замашках. Он ничего не ответил, только протянул жене стакан, чтобы она зачерпнула ему еще”. (22 апреля 1958)

“Последний раз я видел его (Ф. Гладкова. — С.Б.) на Втором съезде писателей, когда он выступил против Шолохова. По его словам, с этого времени и началась его болезнь. Он, по его словам, не готовился к съезду и не думал выступать на нем. Но позвонил Суслов: “Вы должны дать Шолохову отпор” После его выступления против Шолохова он стал получать десятки анонимных писем — ругательных и угрожающих — “Ты против Шолохова, значит, ты — за жидов, и мы тебя уничтожим!”. (29 апреля 1958)

“Евг. Бор. Збарская после смерти мужа получает очень небольшую пенсию. Я написал письмо Шолохову (с которым оба они были близко знакомы), он написал соответствующую бумагу — и она приедет сегодня, чтобы я подписал ее вместе с ним”. (3 марта 1963)

“Говорят, будто Шолохов приготовил доклад, где будут уничтожены “Новый мир” с Твардовским, будет уничтожен Солженицын, будет прославлен Ермилов, будет разгромлена интеллигенция и т.д.”. (7 марта 1963)

“Сейчас ушел от меня Влад. Семенович Лебедев. Вот его воззрения, высказанные им в долгой беседе. Шолохов — великий писатель, надорванный сталинизмом. “Разве так писал бы он, если бы не страшная полоса сталинизма. — Вы, К.И., не знаете, а у меня есть документы, доказывающие, что Сталин намеревался физически уничтожить Шолохова. К счастью, тот человек, который должен был застрелить его, в последнюю минуту передумал. Человек этот жив и сейчас”. (18 февраля 1964)

“Лебедев говорит, что русская интеллигенция очень обижена, что Шолохову не дали героя труда!!!”. (24 августа 1964)

“Подлая речь Шолохова — в ответ на наше ходатайство взять на поруки Синявского так взволновала меня, что я, приняв утроенную порцию снотворного, не мог заснуть. И зачем Люша прочитала мне эту речь? Черная сотня сплотилась и выработала программу избиения и удушения интеллигенции”. (1 апреля 1966)

Весьма динамичный портрет — от симпатичного человека с идеями о роспуске Союза писателей до предводителя черной сотни. И при этом почти одновременны записи: Шолохов (как “говорят”!) собирается на встрече в Кремле громить интеллигенцию, и к Шолохову же К.И.обращается с просьбой об увеличении пенсии вдове Збарского, что тот и исполняет. И во все годы личные впечатления вполне благожелательны, отрицательные же черпаются К.И. с чужих слов и слухов. К примеру, передавая разговор с Ф. Гладковым, Чуковский не сообщает о собственной реакции на речь Шолохова на 2-м съезде писателей, в дневнике о ней только три восклицательных знака. А главное: судя по первой записи, К.И. настроен к Шолохову почти пиетически, но почему нигде ни слова о его сочинениях?

А вот: столько записей о Шолохове, и ни одной о Булгакове, лишь мимолетная похвала публикации “Театрального романа”.

Можно и еще, и еще, да где места взять: дневник-то за шестьдесят восемь лет!

Нельзя сказать, что Чуковский везде уклоняется от прямых оценок и суждений, однако дело обстоит так, что ведущий дневник (за исключением личного, как потрясшая его смерть младшей дочери) остается несколько в стороне. Нет, он деятелен и общителен, круг его знакомств очень широк, и все же любой из этого круга всегда пребывает на расстоянье от К.И. Я даже колебался — уподобить ли его дневники гербарию или путеводителю, и выбрал все же путеводитель. Гербарий — как-то не по-чуковски статично. А Корней Иванович постоянно сознает грядущую роль своего дневника в истории русской литературы и желает самолично провести читателя по залам ее будущего музея.

В предисловии к первому, сокращенному изданию, еще в 1988 году Вениамин Каверин писал: “Дневники Корнея Ивановича одиноко и решительно и открыто направляют русскую мемуарную прозу по новому пути”. Но разве не новые пути открывали своими дневниками Никитенко, Дружинин, Суворин?

Впрочем, им было проще, они не дожили до нового строя и его нравов. Зато Чуковскому было интереснее.

А что сейчас заносится в писательские дневники? Кто-то новые пути пролагает?

Сергей Боровиков