Лев Успенский
Закон буквы

Семья и школа, 12 / 1972

«осдавьде, довольдо!»

В том, что я сейчас расскажу, никакого «научного значения» нет. И по многим причинам.

Начать с того, что я буду излагать вещи, почерпнутые из сказки, да еще не народной, а «авторской», современной.

Мало того, сказку эту я буду рассматривать не в подлиннике, не на ее родном английском языке, а в переводе. Это «с научной точки зрения» недопустимо.

Впрочем, все эти строгие замечания и защита от них были бы уместны, если бы моя книга была учебником, монографией по русской азбуке, исследованием. А ведь она только собрание многолетних наблюдений (скорее лирических, нежели академических) над русским словом, русским звуком речи и знаком этого звука -русской буквой. Это размышления не ученого-языковеда, а «болельщика» языка.

Помните сказку Киплинга «Слоненок»? Помните (и я не буду пересказывать вам), какие экстраординарные беды претерпел этот несносно любопытный слоненок: за свое досадитедьное любопытство? В конечном счете Крокодил чуть было не съел Слоненка. Он ужасно, нестерпимо растянул его маленький и аккуратный нос, похожий на башмак. Но, так его изуродовав, Крокодил придал Слону-крошке необходимейшую вещь — хобот. Но и это — в сторону.

В отличном переводе сказки, выполненном К. И. Чуковским, есть место, по поводу которого Слон-дитя обязательно задал бы автору один из своих раздражающих вопросов: «А почему?..» Слоненок уже спросил у Крокодила, кейфовавшего в сонной, зловонной, мутно-зеленой реке Лимпопо, что тот имеет привычку кушать на обед. И Крокодил пообещал дать ответ любознательному на ушко. А когда тот пригнулся, Крокодил мерзко схватил Слоненка за нос и, сжав нос изо всех сил челюстями, стал тянуть его в реку.

И вот тут-то Слоненок — в переводе К.И.Чуковского — закричал и захныкал. И закричал он не то, что можно было бы ожидать: «Пустите меня, мне больно!» — а кое-что другое:

— Пусдиде бедя! Бде очедь больдо!

Крокодилу не хотелось отпускать простодушного, борьба длилась и наконец Слоненок возопил в последнем отчаянии:

— Довольдо! Осдавьде! Я больше де богу!

Конечно, в столь печальном положении Слоненок при всем своем любопытстве не мог бы заниматься самонаблюдениями, а потому и не спросил: отчего переводчик Чуковский, описывая эту душераздирающую сцену, так странно ошибся и написал совсем не те буквы, которым следовало бы стоять в слоненковых горестных жалобах? Зачем он на месте обычных «н» везде поставил не что-нибудь другое, а «д», а «м» повсюду заменил на «б»?

Если он хотел этим выразить растерянность и испуг попавшего в беду Слоненка, он бы мог эти буквы заменить какими угодно другими. Почему же он выбрал именно эти? Конечно, вопрос, который мы сейчас рассматриваем, — вопрос скорее фонетический, нежели графический. Но мы уже знаем: «где звук, там и буква», и в этом большой беды нет.

Слоненок говорил так не потому, что испугался или пришел в отчаяние, а потому что был вынужден говорить в нос.

Уловите одну тонкость. Когда у живого существа плотно зажат или заткнут нос, в органах речи создается «носовой резонанс» и произносимые этим живым существом любые неносовые согласные приобретут «носовой оттенок». А в тоже время носовые согласные не могут быть произнесены, как должно, именно потому, что выговорить их можно лишь тогда, когда носовой проход свободен.

В русском (и многих других языках) существуют такие любопытные, омерно связанные пары звонких смычных согласных:
носовые неносовые
н д
м б

Если Крокодил еще не схватил вас за нос, вы можете спокойно и с удобством произносить носовые согласные м и н. Произнесите н и заметьте: чтобы сделать это, вы слегка опускаете мягкое нёбо, воздушная струя отчасти проходит в носовую полость, и… произносится звук н (или, при несколько другом расположении остальных органов речи, м).

Но если не Крокодил, а хотя бы просто сильный насморк заложил вам нос — носовых согласных уже не получается, а неносовые приобретают носовой характер. Почему? Да потому, что благодаря закрытию свободного пути через нос носовой резонанс возникает в ротовой полости. Хотите произнести м, а получается «назализованное б». Пытаетесь выговорить н, выходит странное, с носовым оттенком д. Попробуйте выговорить «Оставьте, довольно», и получится…

Я вспомнил об этой переводческой и литераторской тонкости потому, что вообще очень люблю наблюдать за хорошей, грамотной работой мастера.

В чеховском рассказе «Свадьба с генералом» (и в пьесе «Свадьба») приглашенный на мещанскую свадьбу моряк, слегка захмелев от выпитого вина, вспоминает прошлое и начинает рассказывать застольникам, как когда-то командовали на парусных кораблях при установке парусов. Чехов мог бы вложить в уста капитана любую примерно похожую на команды ахинею: кто бы из зрителей пьесы смог поймать его на неточностях! Но, по свидетельству специалистов — историков флота, писатель не допустил ни одной ошибки: все команды грамотны, точно их записывал моряк.

Вот такая же — но языковофонетическая — чистота работы К.И.Чуковского и пленила меня в этом переводе. Казалось бы, ну зачем сохранять все эти фонетические соотношения! Ведь все равно большинство читателей никогда не узнает, как эти же фразы звучат по-английски у Киплинга и соблюдал ли он по отношению к ним такую же фонетическую точность на своем, английском языке? Так стоило ли стараться?

А ведь стоило! Перевод переводом, но перевод — это же художественный текст. Попробуйте подставить на место измененных К.И.Чуковским русских слов какие-либо другие, буквы внутри которых заменены не так: «Довользо… Гзе очепь больпо…» Ведь не получится впечатления, что перед вами Слоненок с наглухо зажатым носом. Нацело пропадет радующий читателей (и не только ребят) «эффект присутствия»: точно вы сами не только видите всю сцену, но и слышите, что говорят ее «актеры».

И это естественно: есть отличный способ проверки. Читатель подносит руку к носу, зажимает нос рукой, говорит то, что хотел сказать милый Слоненок, а получается точно то, что написано у Чуковского: «Довольдо, осдавьде! Я больше де … богу!»

Я сказал: «написано у Чуковского». Но вот я беру другой, более ранний, дореволюционный перевод Чистяковой-Вэр, и не нахожу там никаких таких переработанных «на зажим носа» фраз. Там Слоненок говорит, «как все», хотя и сказано, что он «говорил в нос».

И мне захотелось посмотреть, какие же слова поставил в этих местах сам автор сказки, Киплинг.

Вот что говорил подлинный киплинговский «Слон-беби»: «Led (вместо «let») go! You are hurtig (вместо «hurting») be (вместо «me»)!»

Эти слова, если их перевести буквально, означали бы: «Отпустите! Вы делаете мне больно!»

Киплинг прекрасно учел, что с зажатым носом трудно произнести глухое t в глаголе to let, и на этом месте у него появилось звонкое d. Он принял также во внимание, что носовое n формы hurting не прозвучит, раз нужный для него нос-резонатор зажат Крокодилом. И, наконец, местоимение me у него превратилось в be: вы уже знаете, что парным неносовым согласным к м будет именно б

В английском тексте сказки мы находим почти в точности то же, что есть и в переводе:

у Киплинга t превращается в d — (to led).
у Чуковского т превращается в д (пусдиде).

Киплинг делает b из m, превращая местоимение me в be.

Чуковский превращает м в б и в местоимении мне, звучащем у него как бде, и в глаголе могу — богу

Все это, на мой взгляд, убеждает, что, помимо личного словесного языкового чутья, подсказавшего переводчику, что в соответствующих местах литературных произведений становится приятной некоторая фонетическая игра, он имел в виду так же и как можно точнее передать самый фонетический смысл именно той языковой шутки, на которой построил Киплинг сцену Слоненок — Крокодил. Мы видим, что это К.И.Чуковскому отлично удалось.

Педант скажет: «Это — про звуки, не про буквы». Но мы помним, что единственный смысл существования букв — в выражении звуков. И пока мы это помним, все идет хорошо».

Лев Успенский