Леонид Парфенов О Шульженко, Чуковском и «пошлости в пошлое время»

Яндекс.Zen / 2019

После фильма «Юморист», о котором я говорил ранее, прочитав рецензии на этот фильм, а написали много всего, — непривычно задумался я о советской эстраде. Согласно строгому приговору критиков фильма «Юморист», они не столько фильм критикуют, сколько описываемую им действительность, эти самые эстрадники — «они пошлостью обслуживали насквозь пошлое время».

Ну вот действительно, бывало глянешь, над чем хохотали, чему рукоплескали тридцать, сорок лет назад — и просто оторопь берет. Но ведь это не поддельно, ведь хохотали, ведь рукоплескали, значит людям это зачем-то было нужно.

И я решил сделать серию таких комментариев про главных носителей непартийного стиля в советской массовой культуре. Чтобы на их примере поговорить про эту пошлость и не пошлость. И первой фигурой выбрал – Клавдию Шульженко. Довоенная еще звезда. Долгожительница, которая выходила на сцену до конца 70-х.

То есть представляете, да, вопреки революциям и войнам, пятилеткам и репрессиям, где-то живет такая стародавняя жеманница, с хорошей мебелью, и у нее шкаф, где хранятся ноты, да еще и с таким ударением «где МоцАрт и Григ…». А у нее, у жеманницы, там завалялась записочка от прежнего обожателя, который волновал ее в семнадцать лет.

Это непременная часть сценической маски Шульженко, такая «женщина с прошлым», ну и с настоящим у нее все хорошо. Поэтому она к прежнему обожателю снисходительна, и зачем «в шкафу и в душе хранить», поэтому она рвет эту записочку и мелкие клочки бумаги летят со сцены. Это было на всех концертах, всех съемках. Нехитрый реквизит, а выглядит картинно.

Публика на эти красивости была падка невероятно. Ну, не хватало людям жеманства среди трескучей пропаганды. Партия и правительство с тобой жеманиться не будут.

И, конечно, критика ругала Шульженко на чем свет стоит, за безыдейность. И единожды ступив на эту дорожку душещипательности, певица с нее не сходила, да и не могла бы она петь про пятилетки и про Сталина. И примирила Шульженко с официальной идеологией – война. Потому что тогда сентиментальность оказалась и на фронте, и в тылу – очень востребованной.

«Синий платочек» – это главный хит Шульженко, который написал Ежи Петерсбурский, автор хита «Утомленное солнце». Сладкий вальсок, гвоздь программы фронтовых концертов.

А после войны Шульженко перемежала эти свои специфические фронтовые песни с охами и вздохами из девичьего альбома. И все кокетничала: «Сколько мне лет? Столько же, сколько и зим». И в этом ее долголетии какой-то свой стиль возник. И когда в конце 70-х телевидение показывало и повторяло юбилейные концерты Шульженко, даже те, для кого певица уже безнадежно устарела, и то восклицали «во бабулька дает!».

И вот теперь возвращаясь к критике реалий фильма «Юморист», к той самой «пошлости в пошлое время». В этом году будет пятьдесят лет, как умер Корней Чуковский – великий литературный деятель, бесподобный сказочник, переводчик, критик, литературовед – Айболит нашей русской словесности. Для меня он один из важных авторитетов, я и дневники его читал, и там есть одна запись.

Пожилой Чуковский, а он долго прожил, лежит в больнице и там изнемогает от того, что и в палате, и в коридоре некуда деться от радио, от ужасных, пошлых, пустых песенок, которые без конца передаются, которые знают наизусть и медсестры, и врачи.

И вот он – проживший всю жизнь в великой русской литературе, пишет в дневнике о том, как это мучительно – торжество массового вкуса, и как это у нас сделано, чтобы люди считали эти песенки поэзией и никогда бы не узнали про Ахматову, Мандельштама, Пастернака.

И вот, гадаю я, а кто тогда так мучал Корнея Ивановича Чуковского? Может, Шульженко «Руки, вы словно две большие птицы…», а может, Гелена Великанова «Ландыши, ландыши, светлого мая привет…».

И, конечно, Чуковский прав, но одно лишь уточнение – это не при советской власти началось.

У того же Чуковского в автобиографической повести «Серебряный герб» его старшая сестра без конца читает девичий роман под названием «О чем щебетала ласточка». Вы представляете, какие там «любовь, кровь и морковь», которые так были нужны массовой публике, не утомленной высоким вкусом.

Леонид Парфенов