Вячеслав Полонский
К. Чуковский «Поэт и палач»

Печать и революция, № 2 / 1922 г.

Некрасов и Муравьев

С большим увлечением читается эта работа Корнея Чуковского. Интересна она еще и потому, что в ней «король» литературного фельетона выступает в роли исследователя-историка. Репутация «фельетониста» за Чуковским установилась столь прочно, что его работы исследовательского характера вызывают к себе поверхностное отношение. Автору этих строк довелось уже слышать отзывы о «хлестком», «фельетонном» подходе Чуковского к этой своей теме. Нет надобности, конечно, доказывать несправедливость такого отношения к автору рецензируемой работы. То, что ему ставится в вину, — изящная легкость стиля, художественная манера письма, является, в сущности, достоинством. А его историко-литературные опыты заслуживают внимания хотя бы потому, что в критических статьях, посвященных литературе последних лет, он обнаружил и острое критическое чутье, тонкий вкус, и оригинальность суждений, что бывало не частым гостем в работах других представителей либеральной литературной критики. Правда, вместе с этими достоинствами Чуковский обнаружил и значительный недочет — по части общего мировоззрения. У него не оказалось «Прекрасной Дамы», в лице какой-нибудь определенной идеологии, хотя в предреволюционные годы он сильно тяготел к либералам. Но сам-то он, кажется, этот недостаток склонен причислить к своим положительным качествам. Как исследователь-историк — он не располагает также научным методом и, как нам кажется, особенной потребности в таком методе не ощущает, полагаясь вполне на свое «чутье». И надо отдать ему справедливость: эта его «кривая» весьма редко изменяла ему.

В своих исследовательских работах он по-прежнему остается художником-критиком, психологом, «соглядатаем». Его интересуют тайные мысли писателя, которого он изучает, и не случайно он обратился к эпизоду, в биографии Некрасова самому темному. Плохо ли разобрался в этом эпизоде Чуковский? Нас работа его удовлетворила. Анализ настроений Некрасова, самая трактовка его души, его «двойного лика» сделана очень искусно. И разгадку этой двойственности Некрасова Чуковский ищет на верном пути. «Именно от этих чисто социальных причин и произошла его двойственность, — пишет он. — Не от лицемерия он был двойной человек, а от того, что в одно и то же время принадлежал к двум противоположным общественным слоям, был порождением двух борющихся общественных групп. Это-то и раскололо его личность. Если бы он родился поколением раньше, он был бы цельной фигурой помещика; страстный борзятник, игрок, жизнелюб. Если бы он родился поколением позже, он был бы цельной фигурой революционного фанатика бойца — сродни Каракозову или Нечаеву. Но он родился в переходную, двойную эпоху, когда дворянская культура, приближаясь к упадку, утратила всякую эстетическую и моральную ценность, а культура плебейская, столь пышно расцветшая впоследствии, в шестидесятых годах, намечалась лишь робкими и слабыми линиями». Не все, конечно, верно в этом анализе, не все же [нрзб.] двойственны, как он. Для более точного уяснения Некрасова здесь кой-чего не хватает. Но все же и то, что дает Чуковский, является само по себе весьма интересным. Из многочисленных работ о душе Некрасова, эту работу Чуковского следует признать едва ли не наилучшей.

Книжка написана с обычным мастерством и с всегдашним для Чуковского тяготением к художественному изобразительному письму. Само построение его исследования беллетристическое. Нить исследования развертывается перед читателем, как сложная фабула романа. Многими это именно и ставится в упрек Чуковскому. Я на этот счет держусь иного мнения. Мне думается, что если «патентованные» историки литературы перестанут, во-первых, писать суконным языком и сумеют, во-вторых, строить свои исследования столь же искусно, как это умеет делать Чуковский, история литературы лишь выиграет. Среди авторов, воссоздающих наше литературное прошлое, лишь немногие владеют даром художественного письма. Таким даром обладает и Чуковский. И нам остается пожелать ему больше времени уделять историко-литературным исследованиям.

С живостью читаются страницы, посвященные проявлением общественных настроений в эпоху, последовавшую за каракозовским выстрелом. Картина воссоздана по отрывочным замечаниям, разбросанным по газетам и мемуарам того времени, и говорит, кроме всего прочего, еще о большем трудолюбии нашего автора. Сама же характеристика либерального общества эпохи сделана резко, нелицеприятно, исторически правильно.

Вяч. Полонский