Илья Сельвинский
Неточная точность или просто вольность

Литературная газета / 5 октября 1963

В статье «Неточная точность» («Литературная газета» от 12 сентября 1963 года) К. Чуковский, отвечая инженеру И. Яровицкому, поднимает очень серьезный вопрос о свободе переводчика в обращении с оригиналом. Это – коренная проблема в искусстве перевода, особенно если речь идет о поэзии. Абсолютно точно перевести стихотворный текст – немыслимо. Та или другая строфа по счастливой случайности может получить довольно точное отражение в зеркале перевода, но в целом художественный перевод не зеркало. Однако К. Чуковский ставит вопрос шире: он хочет для себя самого и для всех нас выяснить: вправе ли переводчик вносить поправку в самый текст оригинала? В качестве примера автор статьи приводит чечено-ингушскую народную песню и два перевода, принадлежащие один Фету, другой – советскому поэту Гребневу. В подстрочном переводе песня звучит так: «Высохнет земля на могиле моей, и забудешь ты меня, моя родная мать. Прорастет кладбище могильной травой – заглушит трава твое горе, мой старый отец».

К. Чуковский ставит на этом точку и цитирует Фета и Гребнева.

Фет:

Станет насыпь могилы моей просыхать, –

И забудешь меня ты, родимая мать.

Как заглушит трава все кладбище вконец,

То заглушит и скорбь твою, старый отец.

Гребнев:

Под горою укроет могила меня,

И забудет жена, что любила меня.

Насыпь черную травы покроют весной,

И меня позабудет отец мой родной.

К. Чуковский, сопоставив оба перевода, обращает наше внимание на то, что в переводе Гребнева слово «мать» заменено словом «жена». Это, безусловно, вольность. Но имел ли на это право переводчик? Корней Чуковский отвечает на это так: «Досконально зная кавказский фольклор, он (Гребнев. – И.С.), очевидно, пришел к убеждению, что песня о могиле джигита нарушает один из важнейших фольклорных канонов – тот, который требует, чтобы мать никогда, ни при каких обстоятельствах не забывала погибшего сына… образ матери, забывшей погибшего сына, противоречит мировоззрению народа, создавшего песню. Отдельная песня была воспринята им как некая частность великого целого. Думаю, что именно этим и объясняется его отступление от оригинального текста. Правильно ли он поступил? По совести сказать, я не знаю. Для меня этот вопрос остается открытым».

Итак, смысл статьи К. Чуковского – в самой постановке вопроса, а не в его решении. Корней Иванович как бы приглашает читателей принять участие в обсуждении этой проблемы.

Лично я убежден, что Н. Гребнев на подобного рода вольность права не имел.

Александр Блок писал: «О Русь моя! Жена моя…» Если бы Н. Гребнев перевел эту фразу на другой язык, он, очевидно, заменил бы здесь слово «жена» словом «мать», ибо Россия в нашей поэзии всегда ассоциировалась с образом матери. Меня тоже коробит от того, что моя родина оказывается… женой Александра Александровича. Но Блок это Блок – и либо переводить его таким, каков он есть, либо не переводить вовсе. Читая Блока, я не обязан думать о Гребневе и его отношении к Блоку. Вы согласны со мной, Корней Иванович?

Но вернемся к чеченской песне. К. Чуковский после второй строки поставил точку. Но у песни есть продолжение, которое придает ей совершенно другой смысл:

«Но не забудешь меня ты, мой старший брат, пока не отомстишь за мою смерть. Не забудешь ты меня, и второй мой брат, пока не ляжешь со мной…

Мое тело возьмет земля, мою душу примет небо».

Для меня совершенно ясно, что неизвестный автор этой песни чтил образ матери ничуть не меньше, чем переводчик, исправивший его. Но поэт-кавказец до такой степени был поглощен идеей отмщения, он так жадно мечтал о человеке, чей кинжал поразит его убийцу, что память брата о себе ставил выше памяти даже матери. В этом «даже» вся страстность горца, верящего в бессмертие своей души, если кровь его будет смыта кровью врага. Ни мать, ни старый отец не смогут отплатить кровью за кровь – это смогут сделать только братья. Истинного смысла этой горячей, обжигающей песни, я думаю, Н. Гребнев не понял.

Я потому так пристально отношусь к переводу Н. Гребнева, что сам работал над этой песней, когда писал трагедию «Орла на плече носящий». Поет ее у меня вождь азербайджанского народа Бабек, поднявший народное восстание против арабского халифата. И хотя я не делал перевода в буквальном смысле, а писал свое и поэтому мог избежать упоминания о матери, но я чувствовал, что таким решением перережу самую волнующую струну песни. Я только чуть-чуть повернул строку, заменив утверждение обращением:

Если я найду свой конец,

Не успевши знамя поднять, –

Ты забудь меня, мой отец,

Ты забудь меня, моя мать…

Даже ты забудь, о жена:

Ты другому будешь нужна.

Но, свершив погребальный обряд,

Не забудет меня мой брат.

Он уйдет в ущелье, рыча,

Он покинет и мать, и жен,

Он сверкнет голизной меча,

С дымом вырвав его из ножон,

Он зажжет на горе костер –

И откликнется наш простор,

И джигиты в его дыму

За свободой пойдут к нему.

До сих пор я говорил о художественном переводе, так как именно о нем говорил К. Чуковский. Но инженер И. Яровицкий пишет в своем письме о недопустимости переводить неточно в словарях. Я вполне с ним согласен. Действительно, если английская пословица гласит: «Сначала поймай зайца, а уж потом зажарь его», почему нужно переводить – «Не убив медведя, шкуры не продавай». Медведь – это зверь очень русский, охоты на него в Англии нет, зачем же навязывать англичанам русское своеобразие? С таким же успехом фразу «Абдаллах намекает на Гусейна» можно перевести – «Иван кивает на Петра». Ища в словаре перевод той или иной пословицы, я хочу узнать не только смысл, но и мир образов того народа, язык которого изучаю. Подобрать же к пословице соответствие в русской речи я могу, и сам…

 

Илья Сельвинский