Е.В. Иванова
Чуковский и формалисты

Эпоха "остранения". Русский формализм и современное гуманитарное знание: Коллективная монография. М.: Новое лит. обозрение. c. 480-486 / 2017

Отношения Чуковского и формалистов прошли через несколько литературных эпох, существенно меняясь, и очень скоро распались на несколько самостоятельных сюжетов: «Чуковский и Шкловский», «Чуковский и Эйхенбаум». «Чуковский и Тынянов», наконец, «Чуковский и Виноградов». Однако начинались они с консолидированного выступления против первой исследовательской работы Чуковского о Некрасове, в которой он мимоходом также задевал формалистов.

До революции пути Чуковского и формалистов никак не пересекались, все они начинали свой путь как ученые филологи, а Чуковский успел стать одним из самых известных литературных критиков. Среди других представителей этого цеха был едва ли не единственным, кто придавал большое значение формальным приемам творчества писателей, излюбленным эпитетам, тропам, словечкам автора и даже в целом ряде статей предпринимал на основе этих наблюдений усилия создать целостный образ писателя. Кроме того, К. Чуковский был одним из немногих критиков, кто одним из первых более или менее серьезно отнесся к футуристам, что отметил Б. Лившиц в воспоминаниях «Полутораглазый стрелец», и даже имел за плечами дореволюционный опыт совместных выступлений с ними[1].

Октябрьский переворот уничтожил все прежние возможности литературной деятельности в ее дореволюционном понимании, и формалистам и Чуковскому одинаково пришлось искать новые сферы приложения творческой активности, одной из которых стала история классической литературы. Для Чуковского первым шагом в этом направлении была статья «Ахматова и Маяковский», где он попытался на основе наблюдений над стилем Ахматовой и Маяковского воссоздать их поэтический облик, о чем он писал М. Горькому в конце 1920 г.:

«Я затеял характеризовать писателя не его мнениями и убеждениями, которые ведь могут меняться, а его органическим стилем, теми инстинктивными, бессознательными навыками творчества, коих часто не замечает он сам. Я изучаю излюбленные приемы писателя, пристрастие его к тем или иным эпитетам, тропам, фигурам, ритмам, словам, и на основании этого чисто формального, технического, научного разбора делаю психологические выводы, воссоздаю 1920 духовную личность писателя»

В этом же письме он противопоставляя свой метод формалистам: «Наши милые «русские мальчики», вроде Шкловского, стоят за формальный метод, требуют, чтобы к литературному творчеству применяли меру, число и вес, но они на этом останавливаются; я же думаю, что нужно идти дальше, нужно на основании формальных подходов к матерьялу конструировать то, что прежде называлось душою поэта. <…> Критика должна быть универсальной, научные выкладки должны претворяться в эмоции. Ее анализ должен завершаться синтезом, и, покуда критик анализирует, он ученый, но, когда он переходит к синтезу, он художник, ибо из мелких и случайно подмеченных черт творит художественный образ человека. <…> В своей книге о Некрасове я применяю все эти методы, ибо книгу затеял, чтобы оправдать и воплотить их на деле» [Чуковский, 2008, с. С. 446-447].

Итак, полемический подтекст по отношению к формалистам латентно присутствовал в том, что можно было бы назвать историко-литературным «методом» Чуковского, в глубине души он был уверен, что также занимается формой художественных произведений, и основывается на некоторых объективных наблюдениях над стилем писателя. Свой подход к изучению поэтического языка Чуковский решил продемонстрировать на примере творчества Некрасова. Еще до 1917 г. Чуковский успел опубликовать около пятнадцати статей о Некрасове [Чуковский, 1999, с. 88-89], основанных на новых материалах и неопубликованных текстах. Но в область некрасоведения отступил тогда не один Чуковский, туда же двинулся тогда и народнический публицист В. Евгеньев-Максимов, на многие годы ставший злейшим конкурентом Чуковского, многие марксистские публицисты во всеоружии социологического метода, но, что особенно важно доля нашего доклада, туда же направили свой метод и формалисты.

В 1922 г. Чуковский выпустил книгу статей «Некрасов как художник», написанную в полном соответствии с теми установками, о которых он писал М. Горькому. В предисловии он весьма нетривиально обозначил цель своей книги:

«До сих пор о технике поэтов писали только специалисты-ученые для других таких же специалистов-ученых. Мне захотелось увлечь этим делом простых, неученых читателей. Я составил эту книжку для профанов. Оттого в ней так много беллетристики и так мало системы, оттого так часты в ней попытки конструировать из техники поэта его психологию. Мне кажется, что в ближайшее время наступит синтез критики научно-исследовательской с субъективной, импрессионистической, психологической и всякой другой, потому что эта критика также законно, как та, и одна без другой невозможна. Будущему синтезу нескольких методов я и хотел послужить своей книжкой» [Чуковский, 2008, с. 474].

Чуковский не подозревал, насколько взрывоопасными окажутся его претензии, начиная с идеи написать книгу о поэтическом языке для профанов, декларируя принципиальную асистематичность, а кроме того – обещая синтез научного метода с подходами современной критики. Одна из глав его книги начиналась с фразы: «Кому эта глава покажется трудной, тот может ее пропустить». Подход Чуковского к творчеству Некрасова точнее всего можно определить как стиховедческий импрессионизм, например, он писал:

«Если бы от всей книги Некрасова не уцелело ни единого слова, а осталась бы только эта мелодия, только напев стиха, мы бы знали и тогда, что пред нами угрюмейший во всей литературе поэт. Каково ему было носить этот ритм в душе? Ведь этим ритмом он не только писал, а и жил, ведь этот ритм есть биение его крови, темп его походки и дыхания. Тайна его ритмики заключается в том, что он берет самый энергичный, порывистый размер, анапест, тра-та-тá, тра-та-тá, тра-та-тá, богатый восходящими, словно в трубы трубящими ритмами, и на протяжении строки преобразует его каким-то удивительным способом в изнемогающий, расслабленный дактиль… и т.д.» [Чуковский, 1922, с. 17].

Установка на «профанного» читателя была одним из раздражителей, во всяком случай Эйхенбаум эту цитату в своей рецензии привел. Но, разумеется, главный удар был направлен на стиховедческие наблюдения Чуковского. Развернутым откликом стала рецензия Б. Эйхенбаума «Методы и подходы», опубликованная в журнале Виктора Ховина «Книжный угол» [Эйхенбаум, 1922. С. 13-23].

По поводу наблюдений Чуковского над приемами Некрасова Эйхенбаум писал:

«Вас ожидает ряд необычных открытий, которых, конечно, профану не понять – потому что непонятны они и для специалиста-ученого. Термины – последнего изделия: пеоны, пиррихии и даже «липометрия» (взято у Брюсова). Но дело не них, а в теории. Оказывается анапест – «лихой» размер, но у Некрасова он «каким-то удивительным способом» превращается в «изнемогающий, расслабленный дактиль». Оказывается, что строка «не заказано ветру свободному», есть четырехстопный дактиль, потому что первую стопу Чуковский рассматривает как «пиррихическую»(?). Новая теория стихосложения? Нет, ведь Чуковский только «начинает», а начинающие любят делать «смелые» открытия» [Эйхенбаум, 1922, с. 17-18].

Но это была не единственная атака на книгу Чуковского со стороны формалистов: на страницах журнала «Библиографические листки Русского библиологического общества» еще один удар нанес В.В. Виноградов:

«Прежние всем более или менее известные особенности Чуковского как литературного критика сочетались с отрицательными чертами того видоизменения «формального метода», которое пытался усвоить Чуковский.<…> Сначала посредством нагромождения слов устанавливается связь Некрасовской хандры с болезнью поэта <…> Тогда перед Чуковским встает скорбный образ Некрасова как гения «ничем необъяснимого» уныния, «виртуоза-причитальщика», который «желтый, обкислый, обглоданный хандрою» лежа на диване распевал свои «кладбищенские плачи» и т.д.» [Виноградов, 1922, с. 13-14].

Рецензия Виноградова в целом была не менее издевательской. Отреагировал на выход книги и Б. Томашевский, в рекомендательном списке литературы, помещенном в его книге «Теория литературы», против кн. Чуковского «Некрасов как художник» приписка: «Наблюдения над особенностями стиха Некрасова. В книге нет единства метода и нет точных приемов анализа» [Томашевский, 1927, с. 77].

Ответом на эти нападки стала статья К. Чуковского «Формалист о Некрасове» и его характеристика «методов и подходов» Б. М. Эйхенбаума, в книге «Некрасов: статьи и материалы» [Чуковский, 1926]. Но еще в процессе работы Чуковского над этой статьей возникли обстоятельства, препятствовавшие продолжению полемики по существу. 17 дек. 1924 г. Чуковский записал в дневнике:

«Вчера читал лекцию об Эйхенбауме в университете. Когда заговорили слушатели, оказалось, что это дубины, фаршированные марксистским методом, и что из тысячи поднятых мною вопросов их заинтересовал лишь «социальный подход». Статью об Эйхенбауме завтра начну переделывать [Чуковский, 2009, с.176].

Следующая запись 19 дек. 1924 г.:

«Был вчера у Эйхенбаума. <…> Он рассказывает о том, что вчера было заседание в институте, где приезжий из Москвы ревизор Карпов принимал от сотрудников и профессоров присягу социальному методу. Была вынесена резолюция, что учащие и учащиеся рады заниматься именно социальными подходами к литературе (эта резолюция нужна для спасения института), и вот когда все единогласно эту резолюцию провели, один только Эйхенбаум поднял руку — героически — против «социального метода». Теперь он беспокоится: не повредил ли институту. Вообще впечатление большой душевной чистоты и влюбленности в свою тему» [Чуковский, 2009, с. 177].

В итоге Чуковскому вскоре пришлось хлопотать о работе для Эйхенбаума и Тынянова, не прекращая полемики с ними. 16 авг. 1925 он записывает:

«Правлю свою статью об Эйхенбауме — для печати. 25 первых страниц вполне приличны. <…> Мне больно полемизировать с Эйхенбаумом. Он милый, скромный человек, с доброй улыбкой, у него милая дочь, усталая жена, он любит свою работу и в последнее время относится ко мне хорошо. Но его статья о Некрасове написана с надменным педантизмом, за которым скрыто невежество» [Чуковский, 2009, с. 244].

 

Ситуация была мучительной для Чуковского, о чем говорит записи от 18 февр. 1926 г.:

«Встретил Эйхенбаума в Финотделе. Ему совсем худо. Он произнес в Филармонии речь о Есенине — очень не понравившуюся начальству. Ждет теперь за это неприятностей. Ко мне он ласков и внимателен, а я чувствую себя так, будто у меня за пазухой камень» [Чуковский, 2009, с. 269].

 

Но все же статья «Формалист о Некрасове» появилась в печати, в ней Чуковский писал о грубых ошибках Б. Эйхенбаума в его статье «Некрасов», помещенной в журнале «Начала». Чуковский несравненно лучше владел биографическим материалом, касающимся Некрасова, и указал на большое число ошибок в статье Эйхенбаума, причем подчас грубейших. Например, Эйхенбаум, опираясь на высказывание А. Островского, писал, что поэма «Саша» есть конспект «Рудина», а Чуковский в ответ заметил только, что Некрасов окончил поэму «Саша» раньше, чем был начат роман «Рудин». Научность подхода не спасла Эйхенбаума от грубейших ошибок, и Чуковский терпеливо их перечислил в своей статье «Формалист о Некрасове», опубликованной в его книге «Некрасов» [Чуковский, 1926].

Тем не менее Эйхенбаум включил статью «Некрасов» в свой сборник статей «Литература» 1927 г., где явно к Чуковскому обращены слова:

«Пора показать, что Некрасов – сложная и живая историко-литературная проблема, для уяснения которой, несмотря на существование всяких специалистов, облюбовавших себе эту «легкую тему», сделано очень мало. Некрасов – тема, ставшая в наше время принципиально-важной. Под «нашим временем» я разумею в данном случае революцию не политическую, а научную – борьбу за создание новой системы понятий и методов для историко-литературного анализа, принято думать, что у Некрасова – «слабая форма», что в его поэзии – «дело не в форме» и что потому так называемым «эстетам» с ним делать нечего. Эти мнения свидетельствуют только о дурном эстетизме тех, кто их высказывает, о примитивности из вкуса и об ограниченности их представлений об искусстве» [Эйхенбаум, 1927, с. 77].

 

Были в книге Эйхенбаума и другие выпады в адрес Чуковского, но в целом стало очевидно, что творчество Некрасова тот знает много лучше, а в области стиховедения Эйхенбаум чувствует себя увереннее.

Полемика не получалась и еще по одной причине: к этому времени формализм уже искоренялся широким фронтом, и потому Чуковский решил не продолжать спор с формалистами; готовя в 1930 г. переиздание книги «Некрасов» под заглавием «Рассказы о Некрасове» он исключил главу «Формалист о Некрасове».

В марте 1934 г. в «Литературной газете» появилась статья Мих. Корнева «Ранний Толстой и “социология” Эйхенбаума», изобиловавшая политическими обвинениями в адрес ученого, взгляды которого, по мнению автора, «ярко выражают активизацию формализма в советском литературоведении и его скрытую, замаскированную борьбу против марксистской критики» [Корнев, 1934]. В этих условиях никакие научные споры были невозможны.

В качестве эпилога полемики приведем малоизвестный эпизод, описанный в дневнике Чуковского о заседании, которое могло бы стать возрождением формализма. Происходило оно 14 ноября 1934 г. на квартире академика Кржижановского, у которого остановился Л. Каменев:

«Прелестный круглый зал — куда собрались вчера вечером Томашевский, Тынянов, Эйхенбаум, Гуковский, я, Швальбе, Саянов, Оксман, Жирмунский. Каменев с обычным рыхлым добродушием вынул из кармана бумажку — вот письмо от Алексея Максимовича. Он пишет мне, что надо сделать такую книгу, где были бы показаны литературные приёмы старых мастеров, чтобы молодежь могла учиться. — Какая это книга, я не знаю, но думаю, что это должно быть руководство по технологии творчества. Тут он предъявил к бывшим формалистам такие формалистические требования, от которых лет 12 назад у Эйхенбаума и Томашевского загорелись бы от восторга глаза. Мысль Каменева—Горького такая: «поменьше марксизма, побольше формалистического анализа!..» Но формалисты, которых больше десяти лет отучали от формализма, жучили именно за то, что теперь так мило предлагается им в стильной квартире академика Кржижановского за чаем с печеньями, — встретили эту индульгенцию холодно. Эйхенбаум сказал с большим достоинством:

“Мы за эти годы отучились так думать (о приемах). И по существу потеряли к этому интерес. Отвлеченно говоря, можно было бы создать такую книгу… но…”

— Это была бы халтура… — подхватил Томашевский.

Эйхенбаум. Теперь нам пришлось бы пережевывать либо старые мысли, либо давать новое, не то, не технологию, а другое (т. е. марксизм). Во всех этих ответах слышалось:

А зачем вы, черны вороны, Очи выклевали мне.

Каменев понял ситуацию. Ну что же! Не могу же я вас в концентрационный лагерь запереть.

Жирмунский. Мы в последнее время на эти темы не думали. Не случайно не думали, а по какой-то исторической необходимости» [Чуковский, 2006, 12; С. 542-543].

 

Примечательно, что, Каменев пригласил Чуковского вместе с формалистами изучать форму, примечательна и шутка насчет концентрационного лагеря. Отказываясь от предложения Каменева-Горького возродить формализм, его сторонники проявили дальновидность, потому что уже 20 декабря 1934 г., Чуковский упоминает в дневнике первые слухи об аресте Каменева.

Библиография

Виноградов, 1922 — Виноградов В.В. [Рец. на кн.: Чуковский К. Некрасов как художник] // Библиографические листы русского библиологического общества. 1922. № 2.

Воспоминания, 2012 — Воспоминания о Корнее Чуковском. Сост. и коммент. Е. Ц. Чуковской, Е. В. Ивановой. — М.: Никея, 2012.

Корнев, 1934 — Корнев Мих. Ранний Толстой и «социология» Эйхенбаума // Литературная газета. 1934. 1 марта.

Томашевский, 1927 – Томашевский Б. Теория литературы. Поэтика. Изд. 2-е. М.-Л., ГИЗ. 1927

Чуковский, 1922 — Чуковский К. Некрасов как художник. Пб.: Эпоха. 1922

Чуковский, 1926  — Чуковский К. Некрасов. Статьи и материалы. Л.: Кубуч. 1926

Чуковский, 1999 — Чуковский К.И. Библиографический указатель: сост. Д.А. Берман. М., 1999. С. 88-89.

Чуковский, 2008 — Чуковский К. Собр. соч. В 15-ти тт. М., Терра-Книжный клуб. 2008. Т. 14. Письма. 1908-1925

Чуковский, 2009 — Чуковский К. Собр. соч. В 15-ти тт. М., Терра-Книжный клуб. 2009. Т. 15. Письма. 1926-1969.

Эйхенбаум, 1922 — Эйхенбаум Б. Методы и подходы // Книжный угол. 1922. № 8.

Эйхенбаум, 1927 —Эйхенбаум Б. Некрасов // Эйхенбаум Б. Литература. Теория. Критика. Полемика. Л.: Прибой. 1927.

[1] Отрывок из воспоминаний Б. Лившица «Полутораглазый стрелец» см.: [Воспоминания, 2012, С.374].