Барри П. Шерр
«Две души» — М. Горький и К. Чуковский

Горький, Шмелев, Тэффи и другие. Юбилейный сборник к восьмидесятилетию Лидии Алексеевны Спиридоновой. Москва: ИМЛИ РАН / 2015 г.

Как известно, начиная с 1901 г. и до революции Корней Чуковский выступал в качестве литературного критика и регулярно печатался на страницах газет и журналов. Первые его статьи были опубликованы в «Одесских новостях». После того, как Чуковский переехал в Петербург в 1905 г., его статьи публиковались в столичной прессе: в газетах «Речь», «Свобода и жизнь» и др. Он также публиковал свои работы в журналах и альманахах — в главном символистском журнале «Весы», в популярном журнале «Нива», в литературно-художественном альманахе «Шиповник» — хотя, в основном, он был газетным критиком. Чуковский обращался не к ученым, а к широкому читателю. Чтобы привлекать читателей, ему надо было искать интересные темы, писать живо и ярко, решительно выражать свои мнения1.

И действительно, в ранних статьях о Горьком Чуковский выражал свои мнения и четко, и энергично. Л. Спиридонова заметила, что в начале XX века творчество Горького часто получало отрицательную оценку. И среди тех, кому не нравились произведения Горького, был К. Чуковский:

«На повестях окуровского цикла, «Исповеди» и более поздних произведениях лежит клеймо, поставленное в статьях К. Чуковского «Пфуль» и «Две души Горького». Критик сравнил коллективизм Горького с абстрактным теоретизированием генерала Пфуля из романа Л. Толстого «Война и мир» и утверждал, что писатель <...> не способен понимать и изображать человеческую душу»2.

Чуковский писал о Горьком не только в этих больших работах, но и в других. Почти с самого начала своих выступлений в печати до середины 1910-х гг. Чуковский часто обращался к произведениям Горького. После того, как он познакомился с Горьким в 1915 г., Чуковский стал писать о нем гораздо меньше: книга «Две души М. Горького» вышла в 1924 г., а первый вариант его воспоминаний о Горьком был опубликован в 1928 г. В дальнейшем Чуковский несколько раз перерабатывал эти воспоминания. Благодаря последним изданиям этих воспоминаний почти все читатели послевоенной советской эпохи узнали об отношениях между Горьким и Чуковским3. К сожалению, ранние, более интересные работы Чуковского о Горьком, много лет оставались почти неизвестными. Необходимо выделить и проследить четыре этапа в теме «М. Горький — литератор» у Чуковского. Л. Спиридонова вполне справедливо включила Чуковского в число дореволюционных критиков, относившихся к Горькому в основном отрицательно. Но путь Чуковского- критика был сложным. В первых статьях о Горьком он на самом деле резко его критиковал, хотя еще до революции хвалил некоторые произведения Горького. Это уже второй этап. А третий — книга «Две души М. Горького», в которой Чуковский не только суммирует свои впечатления о сильных и слабых сторонах творчества Горького, но и анализирует мало известную при советской власти статью Горького «Две души». Четвертый этап состоит из публикаций разных редакций воспоминаний. Последний этап менее интересен с точки зрения Чуковского-критика, зато анализ этих редакций отражает политику в СССР с 1920-х по 1960-е гг.

Чуковский включил статью о Горьком в свою первую книгу «От Чехова до наших дней», которая вышла в 1908 г. и за один год выдержала три издания. Наверное, из ранних статей о Горьком именно она была самая известная — и одна из самых отрицательных. Первые слова статьи сначала кажутся полусерьезными:

«Как хотите, а я не верю в его биографию.

— Сын мастерового? Босяк? Исходил Россию пешком? Не верю.

По-моему, Горький — сын консисторского чиновника; он окончил Харьковский университет и теперь состоит — ну хотя бы кандидатом на судебные должности.

И до сих пор живет при родителях и в восемь часов пьет чай с молоком и с бутербродами, в час завтракает, а в семь обедает. От спиртных напитков воздерживается: вредно»4.

Но Чуковский не просто пишет с юмором: у него конкретная цель. Этими фразами он вводит тему «аккуратности» Горького. Он имеет в виду, что Горький, после того как написал «Песнь о Соколе», разделяет всех на «ужей» и «соколов»: Гаврила и Челкаш, Каин и Артем, и т.д. Вообще, Чуковский винит Горького в схематичности, в однообразии. Его персонажи не похожи на живых людей, они все время говорят афоризмами. Словно Горький сидит в своем кабинете и выдумывает жизнь. «… И если мы не говорим, что Горький кончился, то только потому, что, по нашему крайнему разумению, он, как одно из звеньев нашей общественной жизни, никогда и не начинался»5.

Надо признаться, что Чуковский не часто писал хвалебные статьи. Обычно он положительно оценивал или писателей предыдущих поколений, — например, Некрасова, — или таких современных классиков, как Чехов. Самый свойственный ему жанр — «разгромный фельетон» и большинство его рецензий о современной литературе носили отрицательный характер6. Интересно поэтому, что к концу своей рецензии о творчестве Горького Чуковский вдруг смягчает тон статьи, цитируя Мережковского, который написал, что Горький-писатель не кончился, он жив, и что его «мнимые враги» будут рады его возрождению7.

В этой статье Чуковский развивает идеи, сформулированные им еще раньше. Он пишет о бинарности горьковских персонажей уже в обзоре современной русской мысли, опубликованном в 1902 г.: одни горьковские фигуры симпатичны, но слабы; другие несимпатичны, но сильны. И те, кто был несимпатичен, становится симпатичным: Челкаш, Сокол. Скрытая тема в статье — однообразие рассказов Горького, в которых и люди, и сюжеты в сущности одинаковы8. В 1902 г. Чуковский напечатал отзыв о пьесе «Мещане», в котором опять указал на бинарность действующих лиц. Горький, утверждает он, разделил их «на овец и на козлищ», создав пьесу «чисто механически»9. Дело в том, пишет Чуковский, что Горький начинает с теории. Поэтому он описывает не живых, сложных людей, а иллюстрации к своим идеям. Все персонажи пересказывают свою философию, свое мировоззрение. Их разговоры совсем не похожи на настоящую жизнь. В 1903 г. Чуковский написал статью о прославленной пьесе «На дне». К тому времени уже было много написано о ней, и поэтому Чуковский называет статью полуиронически, «Паки о «Дне»». Как и в статье о «Мещанах», Чуковский пишет об абстрактности «На дне»: «Это — не пьеса. Это интереснейший философский трактат»10. В конце статьи о «Мещанах» Чуковский утверждал, что пьеса — «огромный шаг назад» для Горького, что автору таких рассказов, как «Орловы», якобы, изменил талант. Теперь Чуковский пишет, что, наверное, не Горький создал «На дне», а какой-то другой писатель, противоположный автору ранних рассказов Горького. Чуковский еще раз пишет о схематичности, о том, что «На дне» — не художественное произведение, изображающее действительность, а ряд философских диалогов. Тем не менее, на этот раз пьеса — хотя она, по мнению Чуковского, больше трактат, чем пьеса — производит глубокое впечатление на него. Он замечает, что если Горький раньше был идеалистом, то в этой пьесе он стал совсем другим. Хотя Чуковский считал пьесу «Мещане» огромным шагом назад, теперь он пишет, что «На дне» тоже «громадный шаг, но куда?… Вперед или назад?»11.

Когда Чуковский писал о ранних рассказах Горького, которые он предпочитал произведениям 1900-х гг., он подчеркивал их однообразие и абстрактность. Например, в статье «Новые течения в русской литературе» (1907 г.), Чуковский, как и в опубликованной в сборнике «От Чехова до наших дней» статье, утверждает, что можно найти основную структуру всех рассказов Горького в «Песне о Соколе». Остальные шесть томов его произведений — это или редакции «Песни», или комментарии к ней12. Чуковский не только повторяет то, что он писал в других статьях. Он подчеркивает «бездеятельность» горьковских героев и видит в ней исток всех других свойств его творчества. Чуковский — проницательный критик, и почти все его статьи о Горьком, о его творческом пути оригинальны и глубоки. Однако, особенно в середине 1900-х гг., когда статья Д. Философова «Конец Горького» (1907 г.) наделала много шума, Чуковский был одним из тех, кто настаивал на том, что Горький стал незначительной фигурой в русской литературе. Еще в феврале 1910 г. Чуковский критически отнесся к повести «Лето», представляющей современное революционное движение в русской деревне: «В этой «повести» Горького даже воздух какой-то фальшивый; и стиль до того напряжено-напыщенный, что при таком стиле самое правдивое слово покажется ложью и выдумкой»13.

Но вдруг, через месяц, в марте 1910 г., вышла работа Чуковского, в которой он не только указывает на недостатки Горького, но и хвалит его. Казалось бы, уже заглавие статьи «Пфуль» намекает на то, что в ней частично присутствует продолжение обычных упреков Чуковского Горькому. Карл Людвиг Август Фридрих фон Пфуль — прусский генерал, принятый на русскую службу и составивший план военных действий в войне 1812 г. В романе «Война и мир» Толстой пишет о нем: «Пфуль был один из тех теоретиков, которые так любят свою теорию, что забывают цель теории — приложение ее к практике <...>»14. Чуковский, сравнивая Пфуля с Горьким, цитирует эти слова. Горький, по словам Чуковского, не знает действительности. Он всегда начинает с идеи, — не с нескольких идей, а именно с одной, — и описывает отвлеченных персонажей вместо живых, конкретных людей. Раньше главная идея у него была личность, а теперь он славит коллектив — почему-то перешел от одной идеи к другой. Многое в творчестве Горького Чуковский все еще критикует. Но все-таки «Пфуль» знаменует новый, второй этап в критике Чуковского о Горьком. В начале статьи Чуковский пишет о повести «Городок Окуров» и о первой части романа «Жизнь Матвея Кожемякина», которая вышла под заглавием «Городок Окуров: Хроника». Он утверждает, что новый роман Горького гораздо лучше предыдущих. Дело в том, что когда Горький описывает Окуров и его обитателей, он изображает уездную, скучную, дикую Россию. Горьковский босяк — не герой, а «изменник, убийца, дурак, человек без стержня и без почвы»15. В произведениях об Окурове Горький, кажется, не начинает с идеи или с теории, а пишет именно о том, что он на самом деле наблюдал в провинциальной Руси.

Еще больше понравилось Чуковскому «Детство». В статье «Утешеньишко людишкам» он сравнивает усадебное детство Толстого со страшным, полным ужасов детством Горького. Раньше Чуковский писал, что он не верит в биографию Горького, теперь он в нее верит. Более того, сейчас Чуковский понимает, что романтизм Горького, его интерес к бунту и революции — не поза. Все вырастает из его опыта. Теперь Чуковский обновляет некоторые свои заметки о предыдущих произведениях Горького. «… Внезапно к нам, как с неба свалился новый, неожиданный Горький»16. И, надо сказать, что появился и новый, неожиданный Чуковский.

Между публикациями «Утешеньишко людишкам» в 1915 г. и «Двух душ М. Горького» в 1924 г. Чуковский мало писал о Горьком. Наверное, положительный отзыв о «Детстве» обеспечил сотрудничество Горького с Чуковским после революции. Их знакомство началось в 1916 г., и в том же году Горький пригласил Чуковского руководить детским отделом издательства «Парус». После революции Горький попросил его возглавить англо-американский отдел «Всемирной литературы», они сотрудничали и при создании «Дома Искусств».

Предыстория книги «Две души М. Горького» содержится не только в статьях Чуковского о художественном творчестве Горького, но и в публицистике обоих писателей первой половины 1910-х гг. В 1911 г. Горький напечатал статью «О писателях-самоучках». Статья основана на чтении более 400 рукописей, полученных им от авторов «из народа». Горький составил список профессий этих писателей; большинство — рабочие или крестьяне, но среди них были извозчики и сапожники, солдаты и каторжники, горничные и проститутки. На основе писем и рукописей этих авторов Горький сделал несколько выводов. Он заметил много совпадений идей у людей разных профессий, живущих в разных местах. Его поразил тот факт, что революционные темы наблюдаются меньше, чем он ожидал. Зато бросается в глаза весьма отрицательное отношение этих авторов к интеллигенции. В их произведениях интеллигент труслив и плохо понимает действительность17. Далее, Горький пишет о значительном разрыве между настроением интеллигенции и настроением народа. Хотя у крестьян и рабочих жизнь тяжелая, именно из их среды возникает новый тип русского человека, бодрого духом, верящего в будущее, жаждущего культуры. Такой человек преодолеет национальные русские недуги: фатализм, мистицизм, пессимизм, пассивное отношение к жизни18. Горький не только упоминает эти качества, но и пишет о происхождении этой заразы, введенной в русскую кровь «вместе с кровью монгольской». Таким образом, уже в этой статье появляются те идеи, на которых он основывает свою статью «Две души»19. В то время многие писали о разрыве между интеллигенцией и народом. В вызывающем споры докладе «Народ и интеллигенция» (1908) Блок так реагировал на роман Горького «Исповедь». Он утверждал, что Горький вышел из народа, который носит в себе «волю к жизни», а интеллигенция носит волю к смерти20. Чуковский тоже заинтересовался этим вопросом. В своей статье 1911 г. «Мы и они» он ссылается на горьковскую статью «О писателях-самоучках». «Мы» — это старая интеллигенция, к которой принадлежит Чуковский. А «они» — это новая сила в обществе. Чуковский называет писателей, пославших свои рукописи Горькому, «полуинтеллигентами» или «четвертьинтеллигентами»21. Они еще не интеллигенция, но уже не народ. Несколько раз Чуковский пишет о пропасти между интеллигенцией и народом. В целом, наблюдения Чуковского совпадают с горьковскими, но Горький пишет о народе (или о полуинтеллигентах) с большим сочувствием. Чуковский, наоборот, находит себя между старой интеллигенцией и новой22. Он винит старых интеллигентов в том, что они совсем не принимают этих людей из народа. Зато новое поколение интеллигенции пока не создало ни своей культуры, ни культурных ценностей. Поэтому отношение критика к ним сложное: некоторые их черты его привлекают, а другие его отталкивают.

Раньше Чуковский писал о бинарности персонажей в рассказах Горького. Бинарность также очевидна в статьях Горького и Чуковского о старой интеллигенции и писателях из народа. В своей статье 1915 г. «Две души» Горький опять противопоставляет два мироощущения, — то есть, две души. Он описывает существенную разницу между Востоком и Западом. На Востоке чувство преобладает над интеллектом, метафизика над наукой. Человек подчинен природе и поэтому пассивен. Жизнь там лишена смысла; люди бегут от нее, уходя в странствия, отшельничество, наркотики. На Востоке верят в лучшее посмертное бытие и к нему готовятся. Религиозная нетерпимость, изуверство — это характерно для Востока. А на Западе верят в науку, в возможность человека познать себя, приобрести власть над природой. На Западе (в Европе) стремятся к свободе и равенству на основе знания и труда. Хотя религиозный фанатизм встречается и на Западе, он не характерен для европейской культуры23.

Горький развивает в статье идеи, изложенные им раньше. О религиозном фанатизме на Востоке он писал уже в «Празднике шиитов» (1898):

«Некоторые из этих людей, оттянув и прорезав себе кожу около сосцов, пропустили в образовавшуюся двойную рану дужки больших замков. <...> Другие воткнули глубоко под кожу груди ряд кинжалов. <...> Какой-то юноша-атлет расшил себе грудь медной проволокой. <...> И положительно невозможно передать все разнообразие мучений, которым подвергали себя эти люди. Каждый шаг, даже каждый вздох должен был причинять невыносимую боль. <...> Но лица этих подвижников не выражали ничего иного, кроме упоения своими муками»24.

Как заметила Н. Примочкина, Горькому был чужд и даже страшен такой «праздник»25. Уже здесь сформулирована его концепция бегства восточного человека от земной жизни. Как мы видели, в статье «О писателях-самоучках» Горький утверждал, что Россия «заражена» монгольской кровью (т.е. восточными чертами), хотя в той статье он не так отрицательно относился к Востоку. Горький много читал о России и Востоке. В первые десятилетия XX в. вопрос о географическом и культурном положении России между Востоком и Западом интересовал многих мыслителей и культурных деятелей. Например, эту тему можно найти в произведениях А. Белого, статья «Две души» вышла как раз после опубликования романа Белого «Петербург» в журнале (но до того, как роман вышел отдельным изданием). Вполне возможно, что предшественники евразийского движения оказали влияние на Горького, когда он писал эту статью26.

Однако, хотя представление о России как о стране, находящейся между Востоком и Западом, носилось в воздухе, в «Двух душах» Горький по-своему подошел к этой теме. Сначала кажется, что многое в его статье противоречиво. Все хорошие человеческие свойства — разум, вера в науку, настоящий интерес к земной жизни, терпимость и т. д. — западные, а от Востока исходят бегство от мира, фанатизм, суеверие, жестокость. Сам Горький должен был признаться, что, например, изуверство можно найти на Западе, но там оно «не характерно». Статья начинается с упоминания о «катастрофе, никогда еще не испытанной миром» — т.е. о первой мировой войне. Оказывается, что разумный терпимый, культурно развитый, верующий в науку Запад все-таки ведет самую жестокую, разрушительную войну — такой тотальной войны на востоке до тех пор не было. Осознавал ли Горький эти противоречия? Трудно сказать. Но дело в том, что для Горького Запад и Восток были метафорами. Он противопоставляет «два различных мироощущения, два навыка мысли». Чуть дальше он цитирует речь Герберта Уэллса (1902 г.), который сравнивает два типа человеческого ума. Один тип почти не думает о будущем, в понятии этого типа настоящее пишет события на будущем. А другой, новый, более редкий тип мыслит больше всего о будущем. Первый тип пассивный, а второй тип активный, более свойственный западным народам27.

Думается, что Горького больше всего интересуют именно эти противоположные типы ума. Он пишет, что Россия расположена рядом с Востоком, что она долго была под монгольским игом. Это бесспорно. Но, на самом деле, многие из тех отрицательных явлений, о которых он пишет, возникли и на Западе. Например, Горький противопоставляет два вида романтизма. Второй вид — это социальный романтизм Шиллера, Байрона. Горький называет его одним из «прекраснейших созданий западноевропейской психики», и он действительно свойствен Западу. Первый вид, по мнению Горького, ставил личность выше всего, настаивал на совершенной свободе личности, приводящей человека то к анархизму, то к принятию социального неравенства, то к предпочтению фантазии вместо практической деятельности. Как он замечает, некоторые из этих романтиков обращали внимание на Восток, но, в основном, первый вид, как и второй — западное явление. Очевидно, что самое важное для Горького — это именно умонастроение человека. Восток для Горького — совокупность всех плохих черт в русских людях. А Запад — уже не настоящая Западная Европа, а вроде бы идеал, к которому общество должно стремиться.

Здесь наблюдается противоречие между Горьким-писателем и Горьким-публицистом28. Раньше он славил босяков, странников, одиноких людей, отделивших себя от общества. А в «Двух душах» он выступает не только против богоискательства символистов, но и против «анархического «бегунства» «странничества», отрицающего все формы социальной и политической организации». Как заметил Чуковский, хотя Горький раньше хвалил личность, теперь он начал хвалить коллектив.

Чуковский написал «Две души М. Горького» в 1923 г., и она вышла в следующем году, через много лет после опубликования его последней посвященной Горькому статьи «Утешеньишко людишкам» и горьковских «Двух душ». Но в начале этой статьи Чуковский вновь, как в сборнике «От Чехова до наших дней», полушутливо отзывается о Горьком:

«Неужели молодость Горького и вправду была так мучительна? Когда читаешь его книгу «Детство», кажется, что читаешь о каторге: столько там драк, зуботычин, убийств. Воры и убийцы окружали его колыбель, и, право, не их вина, если он не пошел их путем. Они усердно посвящали ребенка во все тайны своего ремесла — хулиганства, озорства, членовредительства»29.

Содержание, кстати, почти то же самое, как и в статье «Утешеньишко людишкам». Однако раньше первое предложение не имело иронического тона: «Его тщательно готовили в каторжники, а он сделался великим писателем». Значит, теперь он по-другому относится к Горькому. Заметно, что на первых страницах «Двух душ М. Горького» он кое-где повторяет начало статьи «Утешеньишко людишкам»: некоторые фразы из предыдущей статьи, цитаты из произведений Горького. Но если в 1915 г. Чуковский сосредоточил свое внимание на «Детстве» и на «новом Горьком», то в 1923 г. он хочет дать анализ его пути. Ему не нравится многое из того, что Горький написал до «Детства». Поэтому он не только хвалит Горького, а старается объяснить удачи и провалы его художественных произведений.

В статье «Две души» Чуковского есть, соответственно, две части. В первой части он не только повторяет свои замечания о «Детстве», но и старается разъяснить мировоззрение Горького. Во второй части он анализирует связь между мировоззрением Горького и его творчеством. Когда Чуковский разбирает темы и мысли Горького, он редко пользуется длинными цитатами из его произведений. Обычно он или приводит ряд очень коротких цитат по одной теме или, как в начале своей статьи, он сам пересказывает слова Горького. После этого Чуковский дает свой комментарий. Иными словами, перед нами «голос» не Горького, а Чуковского, который по-своему представляет главные черты горьковской идеологии30. Наверно, Горький не всегда был бы согласен с выводами Чуковского, но надо признаться, что у критика есть тонкие наблюдения и размышления о его творческом пути.

Чуковский, оказывается, не просто повторяет то, что он писал о «Детстве» почти десять лет назад, но пересматривает свои выводы о горьковских героях и о его идеях. Например, в 1915 г. он писал о том, как в Горьком появилась «романтика бури и бунта, которою впоследствии он осчастливил весь мир», и замечает, что, наверное, молодой Челкаш был очень похож на молодого Горького. Теперь Чуковский упоминает Челкаша не в этой части статьи, а чуть позже: «Прежде <...> Горький славил анархический бунт, но теперь, после того, как он развенчал Челкаша, он верит уже не в бунтаря, но в работника»31. Дело в том, что в статье «Утешеньишко людишкам» Чуковский восхищался «Детством» до такой степени, что он хвалил и ранние рассказы Горького, которые раньше ему не нравились. А теперь Чуковский более сдержан: ему еще нравится «Детство», но он более критично относится ко многим произведениям.

Несколько раз в первой части статьи Чуковский ссылается на горьковскую статью «Две души». Когда он пишет о том, как Горький славит труд, он замечает, что Горький клеймит восточную душу за то, что ей чуждо счастье труда. Дальше он пишет о второй части автобиографии Горького, «В людях», вышедшей из печати почти одновременно со статьей. Чуковский утверждает, что в статье Горький распознает болезни России, которые он описывает в автобиографии. Главная болезнь — это восточная жестокость; другая — азиатская пассивность, покорность судьбе. По мнению Чуковского, Горький мыслит без тонкостей. Он все создает бинарные группы: раньше персонажи были Соколы или Ужи; сейчас все хорошее в России пришло с Запада, а все отрицательные черты русских исходят с Востока.

Во второй части Чуковский меньше ссылается прямо на горьковскую статью «Две души», но она лежит в основе его выводов о Горьком. Чуковский утверждает, что в произведениях Горького две души. Одна душа, «придуманная» — это Горький-публицист, а другая, подлинная душа — это Горький-писатель. Хотя Горький как публицист считает азиатскую Россию грешной, Горький как художник прославляет именно эти восточные качества. «Его живопись бунтует против его публицистики», — заявляет Чуковский32. Он утверждает, что самые сильные работы Горького те, в которых он пишет о провинции и о южных, неевропейских регионах русской империи. Итак, Чуковский включает «Жизнь Матвея Кожемякина», «Рождение человека» и «Ералаш» в число лучших горьковских произведений. Зато «Сказки об Италии», в которых, по мнению Чуковского, Горький показывает современную жизнь на Западе, он считает напыщенными и вялыми. Чуковскому также не нравятся произведения о русской интеллигенции — сила Горького не в изображении культурного слоя интеллигенции, а в картинах простонародной, «азиатской» жизни. По мнению Чуковского, слабее всего написаны «Несвоевременные мысли», в которых Горький, восторгаясь западной технологией и промышленностью, пишет, якобы, монотонно, без вдохновения.

В 1922 г. Горький опубликовал «О русском крестьянстве». Здесь говорится о консерватизме русской деревни, о технически примитивной работе крестьян, об отсутствии у них культуры, о жестокости и хладнокровии русского народа. Русской деревне он противопоставляет Запад, где «труд горожанина разнообразен, прочен и долговечен» и человек «создал вокруг себя атмосферу разума»33. По-видимому, Чуковский не знал об этом очерке, когда писал «Две души М. Горького», но все-таки он заметил, что в последнее время Горький часто нападает на деревню — например, в третьей части автобиографии, «Мои университеты» — и славит современный город. Чуковский утверждает, что как художник Горький — не поэт города; его язык прочно связан с деревней, даже если Горький-публицист далек от деревни.

Эта вторая часть книги Чуковского написана особенно живо и ярко. Но, в конце концов, замечания о двоедушии Горького не совсем убедительны. Это заметил Г. Адамович, говоря, что Чуковский любит строить портрет писателя, употребляя одну черту (или, может быть, две-три). Что касается Горького, Чуковский подчеркивает любовь Горького к антитезам и противопоставлениям34. Иными словами, Адамовича беспокоила склонность Чуковского искать одну формулу, которая якобы суммирует все творчество писателя. На самом деле, противопоставляя Горького-писателя и Горького-публициста, Чуковский упрощает сложную многостороннюю тематику Горького.

Как уже говорилось, Чуковскому очень понравилось «Детство». Он пишет, что посредством этой книги Горький как публицист хотел обличить восточный быт России. Но бабушка Горького, Акулина Ивановна — самая очаровательная фигура в «Детстве», и благодаря этой мудрой, спокойной женщине — вопреки Горькому-публицисту — окружающее общество в повести кажется, по мнению Чуковского, более милым и не таким ужасным. Позже, когда Горький старался разоблачить азиатскую душу этой женщины, он не успел изменить отношение читателей к ней — она такая милая, даже сказочная. Чуковский правильно описывает привлекательность Акулины Ивановны, но он не видит, что с самого начала Горький изображает не только премудрое, хорошее лицо.

Горький показывает читателям, что его бабушка часто пила крепкие напитки, особенно когда жизнь стала тяжелой. В первой главе «Детства», после смерти ее внука, матросы угощают ее водкой; в одиннадцатой главе Алеша спрашивает ее, почему она пьет; когда мать Горького опять выходит замуж, Акулина Ивановна была пьяная с полудня35. Ее жизнь становится все нестерпимей. Во время пожара она обожгла себе пальцы; чуть позже один из ее сыновей сломает ей руку; те, кого она больше всех любит — Максим (отец Горького), Цыганок, Григорий — или умирают, или уходят из дома36. Чуковский правильно пишет, что у многих из самых интересных горьковских персонажей есть черты, названные им «восточными». Но нельзя заключить из этого факта, что существует конфликт между Горьким-публицистом и Горьким-писателем. Если самые лучшие страницы в произведениях Горького изображают азиатскую Россию, то он все-таки разоблачает ее не только как публицист, но также как художник.

К концу второй части своей работы Чуковский по-иному пишет о Горьком. Он любит произведения, написанные Горьким после 1908 г., гораздо больше, чем его раннее творчество. Но он замечает, что и в последних произведениях очень много персонажей — по крайней мере, 87 в повести «В людях» у Горького оказываются «прохожими». Он прекрасно описывает внешний вид людей, но не очень глубоко в них всматривается. Он не проникает в психологию своих персонажей до такой степени, как Достоевский или Толстой. Из-за того, что он так бегло их изображает, в его больших работах очень много действующих лиц. Кроме того, Горький показывает ряд событий, но он не создает сложные фабулы, соединяющие судьбы всех людей. Вот почему его рассказы лучше, чем его романы37. Можно добавить к комментарию Чуковского, что воспоминания и автобиографические очерки также соответствуют таланту Горького. В этих жанрах фабула не играет большую роль, гораздо важнее — способность Горького создавать незабываемые описания людей и вспоминать самые диковинные события.

Можно сказать, что у Чуковского — гораздо больше, чем у Горького — есть две души. Когда он ищет формулу и старается свести все качества писателя к одной-двум ключевым чертам, он сочиняет очень увлекательные критические статьи, но не передает всей сложности его произведений. Это популяризирующая душа. Но у Чуковского есть и душа ученого-критика. Тогда он анализирует поэтику автора, поясняет сущность его конкретного произведения и творческого таланта в целом. В этой статье обе души Корнея Чуковского очевидны.

Оказалось, что о книге «Две души М. Горького» не было отзывов, кроме упомянутой рецензии Адамовича, опубликованной на Западе и, скорее всего, неизвестной Чуковскому38. Сам Чуковский жаловался на отсутствие статей о книге, на то, что другие раскрадывали ее идеи39. Чуть позже, когда Горький стал корифеем советской литературы, стало невозможно писать об этой книге в СССР. Интересно, что после ее опубликования их переписка, прервавшаяся после отъезда Горького за границу в 1921 г., возобновилась. Известны 7 писем Горького и 23 письма Чуковского с 1926 г. по 1935 г.40 В сохранившейся переписке нет ни одного слова о книге Чуковского. Их отношения вполне нормальные. Горький спрашивает о сыне Чуковского, Чуковской вспоминает «баснословные года» их сотрудничества после революции. В 1928 г. в «Правде» было опубликовано письмо Горького, в котором он защищал литературную работу Чуковского. И в 1930 г. они опять спорят о том, нужно ли подражать классикам.

Четвертым этапом в размышлениях Чуковского о Горьком являются его воспоминания, первая редакция которых вышла в 1928г. в разгар их возобновленной переписки. Самый известный вариант этих воспоминаний в течение многих лет был тот, который опубликован во втором томе «Собрания сочинений» Чуковского 1960-х гг.41 В воспоминаниях есть несколько довольно интересных мест. Чуковский публикует письма Горького о литературном процессе и подробно описывает послереволюционное издательство «Всемирная литература», организованное по инициативе Горького, чтобы издать все лучшие произведения художественной литературы Америки и Европы за последние два столетия. Он одобрительно пишет о Гумилеве, Замятине и Серапионовых братьях, которых до того довольно редко и чаще всего отрицательно упоминали в литературе, предназначенной для широкого круга читателей.

Все-таки в этом произведении нет такого оригинального представления писателя, как в книге «Две души М. Горького». В воспоминаниях довольно мало нового для тех, кто уже немного знает о Горьком, хотя бывают небезынтересные моменты — например, когда Чуковский пишет о горьковском удивительном таланте рассказывать анекдоты. Разные части воспоминаний слабо связаны друг с другом. В первой части Чуковский представляет разные наброски о характере Горького, но цельного образа не получается. В седьмой, последней части он рассказывает о роли Горького в истории детской литературы; тема интересная, но мало относится к другим частям воспоминаний. К тому же Чуковский повторяет историю своей первой встречи с Горьким, но в этот раз по-другому. В пятой части Горький пасмурен во время их поездки к Репину; в седьмой он хмуро глядит в окно вагона, но потом бросит свою угрюмость, заговорив о детях42. Кажется, Чуковский прибавил седьмую часть значительно позже того, как он написал остальные части, наверное, не помня, что он уже рассказывал о первой встрече с Горьким.

Опубликованный в 1965 г. вариант воспоминаний Чуковского о Горьком — это, по крайней мере, шестой. Первый вариант, вышедший в 1928 г., сильно отличается от других. Все остальные основаны на втором варианте (1940 г.). Третий также появился в 1940 г., четвертый в 1959 г., и пятый в 1962 г.43 Начиная с вариантов 1940 г., Горький у Чуковского становится все более героической фигурой советского классика; недостатки у него почти исчезают. В 1928 г. Горький говорит о произведениях В. Гюго:

«— Поменьше бы Гюго… Да, поменьше… А его «Несчастных» я предложил бы изъять… да, изъять.

Кто-то спросил, почему. Он заволновался и сказал неожиданно:

— Теперь, когда за катушку ниток, вот такую катушку, маленькую… в Самарской губернии дают два пуда (он показал руками, как это много), два пуда за такую маленькую катушку»44.

Этих странных, несвязных замечаний нет в последующих изданиях. Вообще воспоминания 1928 г. лучше всех организованы; внимание прочно сосредоточено на истории издательства «Всемирная литература» и на роли Горького в нем. В 1928 г. Чуковский точно описывает тяжелое постреволюционное время, но к 1940 г. «жить стало веселее». Поэтому в последних пяти изданиях бросается в глаза частота слов с корнем «весел-»:

«У него была веселая манера» (С. 126).

«Но всего примечательнее в его тогдашней работе была ее чудесная веселость» (С. 130).

«Таков был на первых порах дружественный, простой и веселый стиль нашей совместной работы. Эта веселость, конечно, немало способствовала ее плодотворности» (С. 133)45.

Но надо признаться, что даже в 1928 г. Чуковский лакировал действительность. В этом издании появляются мелкие разногласия между Горьким и Блоком, но в своем дневнике Чуковский показывает, что они совсем не понимали друг друга. В записи 20 марта 1920 г. он представляет разговор Горького с Блоком, который написал статью о Лермонтове «не в популярно-вульгарном тоне, как нужно Горькому, а в обычном блоковском, с напрасными усилиями принизиться до уровня малокультурных читателей <...>. Чем больше Горький доказывал Блоку, что писать надо иначе <...>, тем грустнее, надменнее, замкнутее становилось измученное прекрасное лицо Блока»46.

Остается сожалеть о том, что Чуковский не писал воспоминания о Горьком на несколько лет раньше, когда, наверное, он смог бы создать более совершенный и яркий образ человека. Тем не менее, многие работы Чуковского о Горьком — особенно статьи второго и третьего этапов, первое издание воспоминаний, не говоря уже о дневниковых записях — до сих пор не потеряли актуальности. В них есть проницательные наблюдения о развитии Горького как писателя и человека, глубокие размышления о его главных литературных приемах. Но надо сказать, что эти работы достойны внимания также потому, что они открывают многое о Чуковском и об отношениях этих людей. Каждый оставался при своем мнении по литературным вопросам, но они могли сотрудничать в тяжелых условиях. И у обоих была не одна душа — т.е. у каждого многосторонняя, сложная личность. Наверное, путь Чуковского, по сравнению с Горьким, был более извилистый. Сначала ему совсем не нравились произведения Горького, потом он восхищался некоторыми его работами, а в книге «Две души М. Горького» представил писателя, у которого были и настоящие шедевры, и менее удачные сочинения. Но если Чуковский по-разному относился к Горькому как писателю, то он восхищался Горьким как человеком. После того, как он узнал о смерти Горького, он записал в дневнике: «Как часто я не понимал А. М-ча, сколько было в нем поэтического, мягкого, как человек он был выше всех своих писаний»47.

Барри П. Шерр, США, Университет Дартмут

Примечания

1 О ранней критической прозе Чуковского см. Иванова Е. Комментарий // Чуковский К. Собрание сочинений в 15 т. М., 2002. Т. 6. С. 557-560. Далее (с. 561-565) она пишет об отношении Чуковского-критика к Горькому.

2 Спиридонова Л. М. Горький: Новый взгляд. М., 2004. С. 180.

3 Чуковский К. Собр. соч.: В 6 т. М., 1965. Т. 2. С. 123-172. О предыдущих изданиях см. примеч. 43.

4 Чуковский К. Собр. соч.: В 15 т. М., 2002. Т. 6. С. 84-85.

5 Там же. С. 89-90.

6 Иванова Е. Неизвестный Чуковский // Чуковский К. Собр. соч.: В 15 т. М., 2002. Т. 6. С. 14-15.

7 Чуковский К. Собр. соч.: В 15 т. М., 2002. Т. 6. С. 90.

8 Там же. С. 232-233.

9 Там же. С. 266.

10 Там же. С. 305.

11 Там же. С. 313; ср. с. 274.

12 Там же. С. 515.

13 Чуковский К. Собр. соч.: В 15 т. М., 2003. Т. 7. С. 485.

14 Толстой Л. Полн. собр. соч.: В 90 т. М.: Худож. литер., 1940. Т. 11. С. 48.

15 Там же. С. 184.

16 Там же. С. 534.

17 Горький М. Собр. соч.: В 30 т. М., 1953. Т. 24. С. 111.

18 Там же. С. 126-127.

19 Примочкина Н. Антиномия «Восток — Запад» в мировоззрении и творчестве Горького // М. Горький. Материалы и исследования. Вып. 9: Концепция мира и человека в творчестве М. Горького. М.: ИМЛИ РАН, 2009. С. 48.

20 Блок А. Собрание сочинений в 8 т. М., 1962. Т. 5. С. 327. Об отношениях этих писателей см. Семенова А. Горький и Блок // Александр Блок и мировая культура. Новгород, 2000. С. 268-275.

21 Чуковский К. Собр. соч.: В 15 т. М., 2003. Т. 7. С. 248, 256.

22 Brooks J. The Young Kornei Chukovsky (1903-1914): A Liberal Critic in Search of Cultural Unity // Russian Review. 1974, № 1. C. 59.

23 Горький M. Две души // Максим Горький: Pro et contra. СПб, 1997. С. 95-98.

24 Горький М. Собр. соч.: В 30 т. М., 1953. Т. 23. С. 282.

25 Примочкина Н. Антиномия «Восток — Запад» в мировоззрении и творчестве Горького. С. 44.

26 Смирнова Л. Евразийство в восприятии и осмыслении Горького // М. Горький Материалы и исследования. Вып. 9: Концепция мира и человека в творчестве М. Горького. М.: ИМЛИ РАН, 2009. С. 92-94.

27 Горький М. Две души. С. 98-100.

28 Примочкина Н. Антиномия «Восток — Запад» в мировоззрении и творчестве Горького. С. 58-59.

29 Чуковский К. Собр. соч.: В 15 т. М., 2004. Т. 8. С. 185.

30 В единственной статье о «Двух душах М. Горького», опубликованной в парижском журнале «Звено», Георгий Адамович заметил, что в пересказе Чуковского «и его толковании Горький не похож на себя». Адамович Г. Литературные беседы. Кн. 1 («Звено»: 1923-1926). СПб., 1998. С. 117.

31 Чуковский К. Собр. соч.: В 15 т. Т. 7. С. 630; Т. 8. С. 187 (где Чуковский пишет о романтике, но не упоминает Челкаша), 189.

32 Там же. Т. 8. С. 221.

33 Горький М. О русском крестьянстве. Берлин, 1922. С. 10.

34 Адамович Г. Литературные беседы. Кн. 1. С. 117.

35 Горький М. Полн. собр. соч. худож. произв.: В 25 т. М, 1972. Т. 15. С. 18, 159, 177.

36 Scherr В. God-Building Redux; The Religious Impulse in Gorky’s Childhood // Modem Greek Studies Yearbook: A Publication of Mediterranean, Slavic, and Eastern Orthodox Studies, вып. 24/25, 2008/2009[2012]. C. 226-229.

37 Чуковский К. Собр. соч.: В 15 т. Т. 8. С. 232-236.

38 Иванова Е. Комментарий // Чуковский К. Собр. соч.: В 15 т. М., 2004. Т. 8. С. 607.

39 Чуковский К. Дневник 1901-1929. М., 1991. С. 354. Запись 25 декабря 1925 г. В записи жалобы Чуковского более широки. Он комментирует, что вся теперешняя критика рапповская, что его заставили молчать и как критика, и как детского писателя.

40 Чуковская Е., Примочкина Н. Переписка М. Горького с К. И. Чуковским // Новый взгляд на М. Горького. М. Горький и его эпоха. Материалы и исследования. Вып. 4. М., 1995. С. 228-260.

41 См. примеч. 3.

42 Там же. С. 154, 163.

43 Горький во «Всемирной» // Груздев И. Горький: Сборник статей и воспоминаний о М. Горьком. М., 1928. С. 335-365; Чуковский К. Горький // Литературная учеба 1940. № 6. С. 3-29; Чуковский К. Горький // Репин, Горький, Маяковский, Брюсов: Воспоминания. М., 1940. С. 87-140; Чуковский К. Горький // Из воспоминаний. М., 1959. С. 200-253; Чуковский К. Горький // Современники: Портреты и этюды. М., 1962. С. 323-376. По сравнению с вариантом в «Литературной учебе», в книжном издании того же года есть купюры; напр., сняты упоминания о Гумилеве и Замятине. Последние три издания друг на друга похожи, но, напр., в 1962 г. Замятин не упоминается, а в 1959 г. ни Гумилев, ни Замятин не упоминаются. Почему-то замечания Горького о переводе, впервые включенные в оригинальный текст 1928 г., не появляются в издании 1965 г.

44 Чуковский К. Горький во «Всемирной». С. 346.

45 Чуковский К. Собр. соч.: В 6 т. Т. 2.

46 Чуковский К. Дневник 1901—1929. С. 142.

47 Чуковский К. Дневник 1930—1969. М., 1994. С. 142. Запись июня 1936 г.