А. В. Лавров
Как Корней Чуковский не стал политическим заключенным

Русская литература, № 2 / 2016

(МАТЕРИАЛЫ К ИСТОРИИ ЖУРНАЛА «СИГНАЛ»)

О сенаторе Аполлоне Аполлоновиче Аблеухове, главном герое романа Андрея Белого «Петербург», действие которого разворачивается в революционные дни, осенью 1905 года, в частности, сообщается: «…был он недавно изображен: на заглавном листе уличного юмористического журнальчика, одного из тех «жидовских» журнальчиков, кровавые обложки которых на кишащих людом проспектах размножались в те дни с поразительной быстротой…»1

В этих строках зафиксирована одна из характерных примет общественной жизни, обозначившихся в России после обнародования манифеста 17 октября, провозгласившего ряд существенных политических уступок и, в том числе, ослабившего цензурный гнет. 24 ноября 1905 года были утверждены Временные правила о периодической печати, которая была освобождена от предварительной цензуры. Это незамедлительно дало свои плоды: введен явочный порядок основания периодических изданий, и в Петербурге, в Москве и во многих других городах появились сатирические журналы — в большинстве своем еженедельные, своего рода летучие листки, заполненные откликами на злобу дня, рисунками и карикатурами, пародиями и юморесками. Все они были объединены одним чувством — крайне непочтительным отношением к правящему режиму и персонам, его олицетворявшим. Сводный каталог таких изданий, появившихся после царского манифеста, насчитывает 249 названий.2 В подавляющем большинстве это были издания-эфемериды: лишь немногим удавалось воплотиться в количестве, превышающем десять номеров, чаще всего выходили один-два-три, много — четыре номера, и журнал попадал под запрет: взамен цензуры предварительной оставалась в прежней силе цензура карательная.

Первым изданием подобного рода стал «журнал саркастический, бесстрашный и беспощадный» «Стрелы», выходивший в Петербурге с 30 октября 1905 года (редактор-издатель И. М. Кнорозовский). Второе и третье место в этом хронологическом ряду разделяют появившиеся в Петербурге 13 ноября журналы «Пулемет» (редактор-издатель Н. Г. Шебуев) и «иллюстрированный орган политической сатиры» (как было обозначено в справке об издании на последней странице первого номера) «Сигнал», редактором-издателем которого был еще только набиравший известность в столице журналист — 23-летний К. Чуковский. Недавний житель Одессы, получивший путевку в литературную жизнь от Владимира Жаботинского, деятельного и авторитетного молодого одесского журналиста и впоследствии еще более деятельного и знаменитого участника сионистского движения,3 дебютировавший в ноябре 1901 года в «Одесских новостях» и проработавший в 1903-1904 годах лондонским корреспондентом этой газеты, Корней Чуковский — он же тогда еще по официальным документам Николай Васильевич Корнейчуков — объявился в Петербурге в марте 1905 года. Там он, опять же через Жаботинского, быстро влился в литературную среду — познакомился с Н. М. Минским, С. А. Венгеровым, Н. А. Тэффи, А. И. Куприным, близко сошелся с О. Дымовым и О. Н. Чюминой и, вдохновленный бурными событиями политической жизни, решился на рискованную авантюру — издание сатирического журнала. Субсидировал издание коммерсант Адольф Самуилович Мордухович, с которым свел безденежного ЧуковскогоКуприн.4 В деле I отделения Канцелярии Главного управления по делам печати «Об издании в СПБурге журнала «Сигнал»» сохранилось заявление Чуковского, отправленное по инстанции накануне выхода в свет первого номера «Сигнала»:

В Главное Управление по делам печати

Сына одесского купца Николая Васильевича Корней-Чуковского

Заявление

о выходе в свет еженедельного иллюстрированного сатирического журнала «Сигнал», по следующей программе: Правительственные Распоряжения, статьи по общим вопросам, хроника, выдержки из других изданий, письма в редакцию, почтовый ящик, объявления и рисунки.

Н. Корней-Чуковский

Казачий пер. д. 4, кв. 5.

С.-Петербург 12 ноября.5

«Сигнал» не мог соперничать по яркости привлеченных имен и общей респектабельности с таким изданием, как выходивший со 2 декабря 1905 года под редакцией З. И. Гржебина «Жупел», «журнал художественной сатиры», в котором были представлены видные писатели (К. Д. Бальмонт, И. А. Бунин, М. Горький, А. И. Куприн, Е. Н. Чириков) и художники преимущественно из круга «Мира Искусства» (Б. И. Анисфельд, И. Я. Билибин, М. В. Добужинский, Б. М. Кустодиев, Е. Е. Лансере, В. А. Серов и др.). В списке сотрудников «Сигнала» значились знакомцы Чуковского по литературной Одессе (Жаботинский, Л. Кармен, реально в журнале не участвовавшие) и в большинстве своем петербургские авторы, с которыми судьба свела начинающего журналиста за несколько месяцев пребывания в столице. Из них наиболее активно участвовали в журнале О. Дымов (в мемуарной новелле о «Сигнале» Чуковский называет его «самым близким моим петербургским приятелем»6 в то время), О. Н. Чюмина, популярный фельетонист Lolo (Л. Г. Мунштейн), Тэффи, поэт-сатирик М. П. Свободин; в 3-м номере стихотворение «У правительства — нагайки, пулеметы и штыки…» поместил Федор Сологуб. Значительная часть материалов появилась под псевдонимами, из которых не все поддаются авторской идентификации.

Дымов, в частности, опубликовал в «Сигнале» (1905. Вып. 2. 19 ноября. С. 8) сатиру на К. П. Победоносцева, подписанную: П. О. Бедоносцев (именно он, всевластный обер-прокурор Синода, был, как известно, в «Петербурге» Белого основным прототипом сенатора, шаржированного в «одном из «жидовских» журнальчиков»), — и дополненную пояснением: «Объявление доставил: О. Дымов». Пародируя растиражированное в то время во множестве газет рекламное объявление «Я был лысым», украшенное портретом импозантного господина с пышной шевелюрой и предлагавшее некое чудодейственное средство для обретения таковой, Дымов поместил рисунок, изображавший, как сформулировали бы ныне, человека, похожего на Победоносцева, и нижеследующий монолог: «Я был лысым и таким остался. Мой отец и дедушка были лысы. Бабушка моя родилась на Лысой горе. Я уже успокоился на мысли остаться лысым до конца своей жизни, когда (…) я познакомился с одной швейцарской организацией, которая спросила меня в период моих размышлений о русских министрах, не желаю ли я сохранить свою го лову; сильно заинтересованный, я, конечно, ответил утвердительно. Тогда швейцарская боевая организация пояснила мне, что очень хорошо изучила химию и в особенности взрывчатые вещества. В подтверждение своих слов она произвела к России ряд удачных опытов, между прочим над ближайшими моими сотрудниками; у одного из них, министра, было очень мало волос. Во всех случаях успех был поразительный. С тех пор я много думал о швейцарской боевой организации. Я могу привести сотни примеров успешного и сильного действия ее на оба пола. Ее преимущество состоит в том, что, чрезвычайно быстро разрывая голову, устраняет и лысину».

По этому «рекламному объявлению», отразившему те успехи, которых добилась к тому времени Боевая организация партии эсеров в деле устранения высших российских государственных деятелей, можно судить в целом о характере материалов, словесных и изобразительных, составлявших содержание журнала. Неудивительно, что «Сигнал» сразу завоевал исключительную популярность. В мемуарной заметке «Корней Чуковский» (1946) Дымов утверждает: «В несколько часов продали сорок тысяч экземпляров».7 По содержанию того же «объявления» легко предугадать реакцию на «Сигнал» со стороны лиц, по формулировке Щедрина, «на заставах команду имеющих». 19 ноября 1905 года — в день выхода 2-го номера «Сигнала» — появился следующий циркуляр на бланке Петербургского цензурного комитета:

19 ноября 1905 г.

В Главное Управление по делам печати.

N 1982

С.-Петербургским Цензурным Комитетом обращено внимание на помещенные в N 2 журнала «Сигнал», от 19-го сего ноября, стихотворение «Маленький Великий Лама» К. Чуковского (стр. 6) и шутку «Удельный разговор» (стр. 4).

Не находя возможным привлечь лиц, отпечатавших названные произведения, к судебной ответственности, Комитет, тем не менее, признает необходимым довести о них до сведения Главного Управления по делам печати, так как они могут подать повод к преступным истолкованиям.

Экземпляр N 2 журнала «Сигнал» при сем препровождается.

Председательствующий, Член Совета Главного Управления по делам печати А. Катенин.8

Под «преступными истолкованиями» в этом документе подразумевались аллюзии со «священной» особой государя императора, которые неизбежно возникали при чтении переведенной Чуковским басни Томаса Мура «Маленький Великий Лама» (1820); в ней предлагалось «для благоденствия страны / спустить его вели честву штаны / и дать ему березовую кашу», в результате же этой процедуры подобревший Лама в дар своему народу «приготовляет Всемилостивый манифест».9 Несколькими годами ранее К. Д. Бальмонт за аналогичный опыт изображения священной особы в восточных декорациях — публично оглашенное стихотворение «Маленький султан» («То было в Турции, где совесть — вещь пустая…», март 1901) — поплатился запретом на «жительство в столицах, столичных губерниях и университетских городах» сроком на три года,10 в ситуации же всеобщего общественного бурления к столь действенному средству прибегнуть было трудно — оставалось лишь привлечь настороженное внимание. Второй текст в «Сигнале», в котором цензурный комитет обнаруживал «повод к преступным толкованиям», -«Удельный разговор» Л. Г. Мунштейна — также касался не только ушедшего в отставку Победоносцева, но и его великодержавного покровителя:

Высоко поставленный (после отставки)

 

 

Тяжел и мрачен мой удел:

Я очутился не у дел!

 

 

Еще выше поставленный (накануне «ликвидации»)

 

 

А я боюсь, «уступки» сделав,

Остаться вовсе без… уделов!11

 

 

Печатные выпады по адресу представителей императорской фамилии и насмешки над монархической атрибутикой развязывали руки цензурному ведомству, поскольку они подпадали под действие соответствующих статей Уголовного уложения от 23 марта 1903 года, манифестом 17 октября не отмененных. А именно:

Ст. 103. Виновный в оскорблении Царствующего ИМПЕРАТОРА, ИМПЕРАТРИЦЫ или Наследника Престола или в угрозе Их Особе, или в надругательстве над Их изображением, учиненных непосредственно или хотя и заочно, но с целью возбудить неуважение к Их Особе, или в распространении или публичном выставлении с тою же целью сочинения или изображения, для Их достоинства оскорбительных, наказывается:

каторгою на срок не свыше восьми лет.

Если заочные оскорбление, угроза или надругательство учинены, хотя и при свидетелях, или публично, или в распространенных или публично выставленных произведении печати, письме или изображении, но без цели возбудить неуважение к Особе Царствующего ИМПЕРАТОРА, ИМПЕРАТРИЦЫ или Наследника Престола, то виновный наказывается:

заключением в крепости.

Если же заочные оскорбление, угроза или надругательство учинены по неразумию, невежеству или в состоянии опьянения, то виновный наказывается:

арестом.

Ст. 106. Виновный в учинении преступного против Члена ИМПЕРАТОРСКОГО дома деяния, статьею 103 предусмотренного, наказывается:

в случае, первою частью статьи 103 указанном, — ссылкою на поселение; в случае, второю частью статьи 103 указанном, — заключением в крепости на срок не свыше трех лет; в случае, третьего частью статьи 103 указанном, — арестом на срок не свыше трех месяцев.

Ст. 128. Виновный в оказании дерзостного неуважения Верховной Власти или в порицании установленных Законами Основными образа правления или порядка наследия Престола произнесением или чтением, публично, речи или сочинения, или распространением или публичным выставлением сочинения или изображения наказывается:

ссылкою на поселение.12

Под действие этих статей Главное управление по делам печати подводило 3-й номер «Сигнала», вышедший 27 ноября 1905 года. По инстанции был направлен следующий документ:

25 ноября 1905 г.13

N 13798.

Господину Прокурору С.-Петербургской судебной палаты

С.-Петербургский Цензурный Комитет, рассмотрев вышедший сего числа выпуск 3 иллюстрированного журнала «Сигнал», отпечатанный без надлежащего разрешения в типографии М. Я. Минкова (3 Рождественская 26), нашел: 1) что в стихотворении «Средневековая баллада» О. Чюминой, напечатанном с явною целью дерзкого оскорбления ЕЕ ИМПЕРАТОРСКОГО ВЫСОЧЕСТВА Великой Княгини МАРИИ ПАВЛОВНЫ, заключается состав преступления, предусмотренного 106 ст. Угол(овного) Уложения, и 2) что в статье «Г-н Роланд доставил следующее сообщение» и в напечатанной вслед за этой статьею картинке «Второй звонок», а также и в окончании стихотворения, напечатанного на 5 стр. за подписью К. Чуковский, и в статье «Перехваченное письмо» в связи с общим характером журнала, поместившего на первой странице в совершенно неподобающей обстановке как бы заштрихованный портрет ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА, а на последней странице карикатурное изображение графа Витте, штопающего двуглавого орла, а на стр. 6 примечание к статье, озаглавленной «Сделка», заключаются признаки дерзостного неуважения к верховной власти и оскорбление ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА, преступления, предусмотренные 128 и 103 ст. Угол(овного) Улож(ения).

Вследствие сего Цензурный Комитет постановил возбудить против именующего себя редактором-издателем журнала «Сигнал» сына одесского купца Николая Васильевича Корней-Чуковского, жительствующего по Б. Казачьему пер. д. N 4, кв. 5, и других лиц, могущих оказаться виновными по настоящему делу, уголовное преследование на основании 103, 106 и 128 ст. Уголовного Уложения.

О таковом постановлении Комитета на основании 1213 ст. Уст(ава) Уголовного) Суд(опроизводства) Главное Управление по делам печати считает долгом сообщить на распоряжение Вашего Превосходительства, покорнейше прося о применении к настоящему делу 1046 ст. и 1026 ст. Улож(ения) о наказ(аниях) и присовокупляя, что редактор-издатель журнала «Сигнал» подлежит кроме того ответственности по 1024 и 1028 ст. ст. Улож(ения) о наказ(аниях).

Подписал: Начальник Главного Управления по делам печати

Бельгард.

Скрепил: Правитель Дел Главного Управления по делам печати, Член Совета В. Адикаевский.14

В представлении фигурировали два обвиняемых лица: кроме Чуковского, ответственного за все содержание журнала, также поэтесса, прозаик и переводчица, автор многочисленных политических сатир О. Н. Чюмина (псевдоним: Оптимист); ее «Средневековая баллада», начинавшаяся строками: «Я — не дама демимонда, / Я — принцесса Требизонда, / По-венгерски: Поль-Мари», — сопровождалась подстрочным примечанием: «По-венгерски имя ставится не впереди, а позади отчества или фамилии»,15 — помогавшим читателю соотнести героиню этой сатиры с великой княгиней Марией Павловной, славившейся своим раскованным поведением. Обвинение Чуковского и Чюминой строилось, таким образом, не на открытом тексте, не на прямых оскорблениях по адресу «величеств», а на аллюзиях, на предсказуемых и запланированных ассоциациях, под которые, однако, не всегда удавалось подвести безупречную доказательную базу: их можно было усматривать, но столь же правомерно было и в упор не видеть. Вторая установка открывала возможности для аргументов защиты, чем и не преминул воспользоваться Чуковский, положение которого стало угрожающим: 2 декабря 1905 года он был вызван к «следователю по важнейшим делам» с щедринским именем Цезарь Иванович Обух-Вощатынский, который объявил ему о заключении под стражу (через девять дней Чуковскому удалось освободиться из-под ареста под залог в 10 тысяч рублей, который внесла жена Куприна М. К. Куприна-Иорданская).16 Свой протест в связи с этим решением Чуковский изложил в следующем документе:

Жалоба сына купца Николая Корнейчукова

(…)

Постановлением судебного следователя по важнейшим делам С.-Петербургского окружного суда Обух-Вощатынского от 28 декабря17 сего года я привлечен в качестве обвиняемого по обвинению меня в преступлениях, предусмотренных 103, 106 и 128 ст. угол(овного) улож(ения), и заключен под стражу, впредь до представления залога в 10 000 руб. Имея в виду: 1) что инкриминируемые мне стихотворения, шутки и рисунки никакого отношения ни к Особе ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА, ни к Членам Высочайшей Семьи не имеют; 2) что заключение противоположного свойства ищет для себя основание в непристойных сплетнях и мало кому ведомых анекдотах; 3) что оскорбителем являюсь не я, мало знакомый с великосветскими анекдотами, но тот, кто дозволяет себе открыто заявлять в официальных бумагах, что, будто бы, под «принцессой Требизонда, распивающей в ресторанах с итальянцами Помри», надо разуметь Особу ИМПЕРАТОРСКОЙ фамилии (имени ЕЕ не могу себе позволить повторить даже здесь); 4) что я не обязан отвечать за то, что обвинение дозволяет себе искать в стихах, помещенных в пояснение к группе: «Бирилев — Шмидт, Иоанн Кронштадтский и Гапон, Дурново — Сазонов и Лопатин»,18 намек на Особу ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, когда на рисунке, кроме указанных лиц, нет решительно никого; 5) что только ничем не дисциплинированное воображение может себе дозволить гласно заявить, что рисунок «Перед отъездом за границу», где буквально нельзя найти ни одного признака, относится будто бы к Священным Особам ИХ ВЕЛИЧЕСТВ; 6) что и в прочих инкриминируемых мне сочинениях, помещенных в редактируемом мной издании «Сигнал», можно найти что-либо антигосударственное лишь при пользовании специальными толкованиями административной и судебной властей, какового толкования я в «Сигнале» пока еще не помещал; 7) что посягательство на достодолжное благоговение к Особе ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА до такой степени явление грустное, что с ним можно бороться лишь тогда, когда оно объективно-ясно, а не субъективно-допустимо; 8) что принятая в отношении меня, совершенно неимущего человека, — мера пресечения, требование залога в 10 т. руб., равносильна безусловному содержанию под стражею; 9) что не следует торопиться с лишением свободы, ибо тот, кому следует, все равно не минует тюрьмы; 10) что требование с меня залога в том же размере, что и с редакторов изданий, поместивших призыв к восстанию, свидетельствует о том, что судебная власть, вероятно, ввиду новизны дела, к усердному служению коему она призвана особыми циркулярами Министра Юстиции, смешивает значение революционных действий с, шуткою, которая, удачна она или нет, — никогда и нигде не вызывала еще революции; 11) что мера пресечения должна оправдывать свое название, а не служить делу внесудебного возмездия, — я сын купца Николай Васильев Корнейчуков (КорнейЧуковский) прошу С.-Петербургскую судебную палату: 1) предъявленное ко мне обвинение, за отсутствием в нем признаков уголовно-наказуемого деяния, прекратить со всеми последствиями; 2) в случае неудовлетворения первого пункта сей жалобы, заменить требование залога в 10 т. руб. — поручительством в одну-две тысячи рублей, и 3) во всяком случае рассмотреть, — но возможности безотлагательно — мою жалобу, дабы я мог обратиться скорее к высокому бесстрастию Правительствующего Сената.19

Чюминой удалось привлечь к делу присяжного поверенного петербургского суда Оскара Осиповича Грузенберга, незадолго до того успешно защищавшего М. Горького по делу о событиях 9 января 1905 года20 (П. Н. Милюков называл его «нашим блестящим защитником в политических процессах»: «…мой друг и постоянный защитник О. О. Грузенберг, с своим огненным темпераментом»21). Чуковский свидетельствует в очерке об издании журнала: «У «Сигнала» нашелся заступник — знаменитый адвокат Грузенберг, испытанный судебный боец, участник многих политических процессов. (…) Он подал куда следует жалобу на неправильное постановление суда, и Чюмину (а заодно и меня) оправдали».22

Возможно, следствием вмешательства Грузенберга в дело и его адвокатских аргументов стало Определение Санкт-Петербургской судебной палаты от 10 декабря 1905 года в ответ на «жалобу и прошение сына купца Николая Корнейчукова, он же К. Чуковский, от 4 и 7 сего декабря о прекращении возбужденного против него уголовного преследования по 103, 106 и 128 ст. угол. улож. и, в случае непрекращения такового, о смягчении принятой против него меры пресечения способов уклоняться от следствия и суда».23 В Определении, составленном сенатором В. Н. Семеновым, сообщалось, что Чуковский был привлечен 29 ноября и допрошен 2 декабря в качестве обвиняемого по предложению Прокурора Санкт-Петербургской судебной палаты. Изложив далее почти дословно содержание приведенного выше обращения за подписью А. В. Бельгарда, сенатор Семенов заключал: «По предъявлении выше приведенного обвинения Корнейчукову, он никаких объяснений по существу такового дать не пожелал и показал только, что сатирический журнал «Сигнал» редактируется им одним, что кроме действительной фамилии Чуминой (так!), автора «Средневековой Баллады», все остальные означенные в этом журнале фамилии авторов статей и рисунков представляют собою псевдонимы, раскрыть которые он также не желает, и что третий выпуск журнала «Сигнал» распространен им в количестве 80 000 экземпляров. Мерою пресечения Корнейчукову способов уклоняться от следствия и суда избрано содержание под стражею впредь до представления залога в размере десяти тысяч рублей. Рассмотрев изложенное и выслушав заключение товарища прокурора судебной палаты, палата находит, что для ответственности за оскорбления кого-либо в статье или изображении без названия имени и титула оскорбленного, необходимо, чтобы по содержанию этой статьи или рисунка можно было легко распознать личность, имевшуюся в виду оскорбителем; например, когда приведены такие отличительные черты характера или наружности, которые свойственны исключительно только одному оскорбленному лицу, или когда приведены такие общеизвестные факты и обстоятельства из жизни данного лица, которые никому другому присвоены быть не могут, и т. п. Иными словами, надругательство над кем-либо в статье или изображении должно быть, как это указано в жалобе обвиняемого, объективно-явно, а не субъективно допустимо только. Переходя затем к ближайшему рассмотрению вменяемых в вину обвиняемому вышеупомянутых статей и рисунков журнала «Сигнал», палата находит, что изображенный на 1 странице журнала портрет настолько неясен и заштрихован, что узнать лицо, имевшееся в виду изобразить на нем, не представляется никакой возможности, что в стихотворении «Средневековая Баллада» кроме слов «Поль-Мари», давших в связи с выноскою к ним повод к совершенно произвольному заключению о том, что под этими именами кроется имя и отчество Великой княгини Марии Павловны, никаких других указаний, подтверждающих это предположение, не имеется, и что соображения эти равным образом и еще в большей степени относятся и к остальным инкриминируемым статьям и рисункам, в которых, как и в первых двух, палата не усматривает указаний на признаки какого бы то ни было преступления или проступка. А потому и принимая во внимание, что приписываемые Корнейчукову преступные деяния такого свойства, что дальнейшее производство предварительного следствия не может дать данных, которые поколебали бы палату в высказанном ею заключении, судебная палата определяет: постановление судебного следователя по важнейшим делам в округе С.-Петербургского окружного суда, от 29 ноября 1905 г. о привлечении сына купца Николая Корнейчукова к следствию в качестве обвиняемого по 103, 106 и 128 ст. уголов. улож. за распространение 3 выпуска журнала «Сигнал» отменить, возбужденное по этому обвинению уголовное преследование Корнейчукова прекратить (…) и его от принятой против него меры пресе чения ему способов уклоняться от следствия и суда освободить, о чем ему и объявить» .24

На это Определение последовал частный протест прокурора Петербургской палаты, содержавший ходатайство о его отмене как решения неправильного. Аргументации сенатора Семенова противопоставлялись следующие контраргументы: «…очевидно, существенным является не степень легкости, с которой можно распознать личность, которую имел в виду оскорбитель, но вообще возможность распознать таковую, хотя бы это было сопряжено даже с некоторым трудом и требовало известного размышления (напр., в шараде, или загадочной картинке). Только основываясь на таком неправильном общем положении, судебная палата и могла прийти к конечному выводу о недоказанности в приписываемых обвиняемому деяниях признаков преступления, так как при внимательном чтении инкриминируемых статей и рассмотрении рисунков нельзя не убедиться, что автор их имел в виду оскорбить Особу ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА и сказать неуважение Верховной Власти. (…) при самом поверхностном обозрении упомянутого рисунка, представляется вполне ясным, что помещенный на этом рисунке портрет, как по облику, просвечивающему через штриховку, так и по форме рамы, в которую он заключен, умышленно рассчитан на то, чтобы произвести впечатление портрета ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА». И далее о стихотворении Чюминой: «Упоминание в этом стихотворении о «принцессе», живущей в стране, которая «должна ей быть родной», принцессе, которой не по плечу «горностаевое манто», в связи с прямым указанием имени и отчества, заключает в себе совершенно определенные указания лица, оскорбление которого входило в намерение оскорбителя. Между тем эти фактические обстоятельства оставлены судебною палатою без обсуждения. Также неправильным нахожу я и то, что судебная палата при обсуждении вопроса о преступности всех остальных инкриминируемых статей и рисунков, ограничилась общею оценкою их содержания, безотносительно к тому, насколько ясными должны представляться сделанные в них указания и намеки с точки зрения читателя, что весьма существенно в делах об оскорблении печати вообще и представляется безусловно необходимым при обсуждении статей и рисунков, помещенных в юмористическом или карикатурном журнале, который имеет своим назначением, не называя лица или вещи их собственными именами, посредством намеков, недомолвок или игры слов наводить читателя на истинный смысл произведения или рисунка. Оценка этого обстоятельства совершенно упущена судебною палатою».25

Составил этот документ исполняющий должность прокурора Судебной палаты Петр Константинович Камышанский (1862-1910), инициировавший и впоследствии многочисленные судебные процессы против редакторов сатирических журналов. Чуковский на свой лад воспел его деятельность в сатирическом стихотворении «Журналисты и Камышанский» — пародийном перепеве стихотворения Пушкина «Бонапарт и черногорцы»:

 

 

«Журналисты, что такое? —

Камышанский вопросил, —

Правда ль: это племя злое

Не боится наших сил.

Так раскаются ж нахалы!

Объявить редакторам,

Чтобы «Стрелы» и «Сигналы» —

Все несли к моим ногам!», и т. д.26

 

Еще один частный протест Камышанский направил 10 января 1906 года в Правительствующий Сенат по Уголовному Кассационному Департаменту.27 Однако при рассмотрении дела в Сенате 7 февраля 1906 года было решено возбужденное преследование прекратить, а 9 февраля последовал рапорт и. д. обер-прокурора Уголовного Кассационного Департамента министру юстиции с резолюцией: прокурорский частный протест оставить без последствий.28

Между тем вдогонку спешили новые обвинения. Гораздо раньше, чем закончились разбирательства по третьему выпуску «Сигнала», а именно неделю спустя после его появления, 4 декабря 1905 года, когда Чуковский расплачивался за этот выпуск содержанием под стражей, вышел в свет 4-й номер журнала — и сразу же был арестован. В выписке из журнала заседания Санкт-Петербургского цензурного комитета 5 декабря 1905 года под председательством цензора П. И. Воршева, препровожденной в Главное управление по делам печати, значится: «В выпуске 4 иллюстрированного политико-сатирического издания «Сигнал» помещены: на стр. 4-й следующие строки: «Дорогая редакция! Мне очень хочется получать Ваш милый журнал, но мама мне не позволяет. Коля Р.»

С.-Петербургский Цензурный Комитет, признавая, что в подобного рода сатирических журналах стало в последнее время обычным обозначать вышеприведенным уменьшительным именем ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА, с целью оказать дерзостное неуважение к Особе ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА, усматривает и в вышеприведенных строках признаки преступления, предусмотренного ст. 103 Угол. Улож. изд. 1903 г. тем более, что и заглавная буква фамилии подтверждает наличность преступного умысла.

По мнению Комитета признаки преступления, караемого тою же статьею закона, имеются и в заметке «От Главного Дворцового Управления», на 6 странице того же выпуска журнала «Сигнал». Это подтверждается, между прочим и тем обстоятельством, что в одних экземплярах «Сигнала» в конце заметки отпечатаны следующие строки: «и в настоящее время находится под стражей в одном из зданий этого ведомства», — в других же экземплярах эти строки отсутствуют.29 Из этого явствует, что редакция сама признавала намек на Государя ИМПЕРАТОРА, от Коего исходят назначения губернаторов, слишком ясным и не решилась поместить вышеуказанные строки во всех экземплярах издания.

Кроме того Комитет усмотрел в помещенных: на стр. 4 «Сказке о всемилостивейших государях, о премудрых министрах и пр.» и на стр. 8 «Сигнала» рисунке, изображающем продажу еврею Председателем Совета Министров С. Ю. Витте Императорских регалий — признаки преступления, предусмотренного ст. 128 Угол. Улож., а в стихотворении «Месть. Месть!» (стр. 2)30 — п. 1 ст. 129 того же Уложения.

По сим основаниям С.-Петербургский Цензурный Комитет постановил: 1) наложить арест на выпуск 4-й периодического издания «Сигнал», на основании п(ункта) а ст. 9 отд. VII Именного Высочайшего Указа от 24-го ноября 1905 г. и 2) возбудить судебное преследование против редактора-издателя издания «Сигнал» К. Чуковского, а равно и других лиц, могущих оказаться виновными по тем же делам, по силе ст. 103, 128 и п. 1 ст. 129 Уголовн. Уложен. изд. 1903 г.

 

Подлинный подписан присутствовавшими членами».31

К этому документу прилагалось дополнительное заявление члена Цензурного комитета С. А. Мелик-Меграбона: «При перечислении мест из юмористического журнала «Сигнал» от 4 декабря, для возбуждения преследования редактора этого журнала к судебной ответственности, нахожу необходимым указать также на рисунок на первой странице журнала, изображающий кровать с торчащими из нее, с одной стороны, ногой, а с другой, рукой и трех окружающих кровать генералов, в том соображении, что если Комитет признал необходимым указать на заметку «Дорогая редакция», за подписью «Коля Р.», то последовательность требует указать и на упомянутый выше рисунок».32

В мемуарном очерке о «Сигнале» Чуковский признавался: «…конечно, нашей главной мишенью был царь. (…) Мы пророчили ему такой же конец, какой постиг его прапрадеда Павла («Сигнал», N 4)».33 Не приходится удивляться, что в рисунке без подписи, изображающем расправу генералов над неким человеком в кровати, бдительный Мелик-Меграбов разгадал его истинный смысл. В представление прокурору Петербургской судебной палаты о 4-м номере «Сигнала» за подписью начальника Петербургского цензурного комитета Бельгарда к пунктам, отмеченным в приведенной выше выписке, было добавлено: «Главное Управление по делам печати не может не обратить внимание (…) на рисунки, помещенные на 1-ой и на 5-ой стр., изображающие первый, как какие-то три генерала душат кого-то лежащего на кровати, и второй — человека, стреляющего в кого-то из револьвера по-видимому в дворцовой зале».34

5 декабря 1905 года против Корнея Чуковского было возбуждено уголовное дело, 7 декабря «Сигнал» был приостановлен до судебного приговора, а позднее, определением Петербургской судебной палаты от 22 марта 1906 года, его издание было прекращено.35 Впрочем, месяц спустя после приостановления, 8 января 1906 года журнал был возобновлен при ближайшем участии Чуковского под слегка измененным названием «Сигналы» (N 1-4, январь — февраль 1906 года; официальный редактор-издатель В. Е. Турок); в сатирической журналистике той поры это было обычное явление — запрещенное издание вскоре возрождалось в несколько ином, но без труда опознаваемом обличье: «Бурелом» (1905. N 1-3) сменила «Буря» (1906. N 4-5), а ее — «Буревал» (1906. N 1-4); на смену журналу «Дятел» (1905. N 1) пришел «Клюв» (1905. N 1 — 2), и т. д.

Репрессии против редакторов запрещенных сатирических журналов в начале 1906 года набирали обороты: только в Петербурге 29 января редактор журнала «Дятел», поэт, прозаик и журналист Евгений Эдуардович Сно был приговорен к 6 месяцам заключения в крепости; 2 марта Л. М. Зузерович-Клебанский, редактор журнала «Забияка», был приговорен к 2 месяцам крепости, в тот же день редактор-издатель журнала «Зеркало» В. В. Панкратьев был осужден на 6 месяцев крепости; 8 февраля — к тем же 6 месяцам крепости приговорен редактор «Жупела» З. И. Гржебин.36 В очерке о «Сигнале» Чуковский замечает в связи с этой ситуацией: «На днях судили Николая Шебуева, редактора журнала «Пулемет», и приговорили к заключению в крепости на год. Та же кара ожидает и меня».37 31 января 1906 года Чуковский записал в дневнике: «Был у Обуха. Плохо мое дело. Придирка к совершенно невинной статье, лишь бы меня погубить».38

В том же очерке о «Сигнале» Чуковский подробно и с изрядной долей юмора повествует о дальнейших событиях, воссозданных им почти в стилистике авантюрно-плутовского романа. 14 февраля 1906 года, получив очередную повестку от следователя Обух-Вощатынского, угрожавшую, в случае неявки, приводом с полицейскими, т. е. фактически новым арестом, он решился исчезнуть из поля зрения — отправился в Меддум близ Двинска (Курляндия), в имение, о котором был наслышан от критика и историка литературы Е. А. Ляцкого (у него Чуковский тогда состоял секретарем), и выдал себя там за англичанина Уильямса.39 В дневник Чуковского вклеена квитанция, свидетельствующая о его пребывании на станции Псков 18 февраля 1906 года40 — по дороге в Меддум. В увлекательном мемуарном рассказе о пребывании в Курляндии под чужой личиной самый яркий эпизод — встреча с родным братом следователя Владиславом Ивановичем Обух-Вощатынским, после чего «стало ясно, что мистеру Вильямсу нельзя ни единого дня оставаться в поселке Меддум»,41 и Чуковский возвратился в Петербург.

То ли по забывчивости, то ли пренебрегая излишними деталями ради занимательности повествования, Чуковский не сообщил в мемуарном рассказе обо всех обстоятельствах своего тогдашнего «бегства» из Петербурга. Документальных источников, проясняющих эту историю, ничтожно мало (в дневнике Чуковского она практически не отражена), и закономерно, что автор новейшей подробной биографии Чуковского, излагая этот эпизод, опирается исключительно на очерк «Сигнал».42 Между тем Брюсов, получив от Чуковскогорукопись его статьи «Об эстетическом нигилизме», отправленную из Ганге (финск. Ханко), портового города и курорта в Финляндии, в письме к нему от 4 марта 1906 года недоумевал: «Зачем Вы в Ганге? Там зимой нечего делать».43 Черновик этого письма, отложившийся в архиве Брюсова, датирован 17 марта 1906 года, т. е. тем же днем по новому стилю (та же датировка по новому стилю зачеркнута в полученном адресатом автографе), что позволяет судить о первоначальном намерении Брюсова послать письмо по финляндскому адресу (Великое княжество Финляндское жило по европейскому календарю). Следовательно, в начале марта ст. ст. (середине марта н. ст.) Чуковский минимум несколько дней находился в Финляндии (куда он, по всей вероятности, перебрался из опасения оказаться «разоблаченным» в Меддуме). В ответном письме, отправленном уже из Петербурга 12/25 марта 1906 года, Чуковский прояснил ситуацию, однако, почему-то изменив последовательность своего пребывания в Курляндии и Финляндии: «В Ганге я спасался от тюрьмы. Княгиня Т. (М. К. Тенишева. — А. Л.), которая внесла было за меня 10 000 р. залогу, вдруг потребовала его обратно. Пришел ко мне пристав: в тюрьму. Я стал собираться — и черным ходом, неожиданно для самого себя, сбежал. В Финляндии меня выследили, я поехал в Курляндию, жил у самого урядника и, по смешному стечению обстоятельств, подружился там с братом своего судебного следователя, который разыскивал меня по всей России. Теперь я опять на свободе, так как у меня снова отыскался поручитель».44 Позво лительно предположить, что и в этом изложении, почти синхронном с происходившими событиями, так же, как и в позднейшем рассказе, имеется элемент беллетризма.

В очерке о «Сигнале» Чуковский красочно описал заседание Петербургской судебной палаты 22 марта 1906 года, состоявшееся по его делу, на котором сошлись в противоборстве прокурор Камышанский и адвокат Грузенберг.45 Поскольку доводы обвинения строились на аллюзиях и расшифровке намеков, Грузенберг прибег к тактике контробвинения — разоблачения обвинителя, доводы которого представляют собой якобы беспочвенные фантазии: «Что делает мой подзащитный? Он рисует осла, дегенерата, пигмея, а Петр Константинович Камышанский имеет смелость утверждать всенародно, будто это (…) — священная особа его императорского величества». Прокурору предъявляются те самые обвинения, на основании которых Чуковский оказался на скамье подсудимых, и Грузенберг настаивает на том, что «в таких государственно важных делах, как оскорбление величества, требуются не субъективные догадки и домыслы, а веские и притом объективные данные».46 Как следует из очерка о «Сигнале», написанного Чуковским почти шестьдесят лет спустя после изображенных в нем событий, победа защиты была полная.

Из процессуальных документов, однако, вырисовывается несколько иная картина.

В отчете о закрытом судебном заседании Петербургской судебной палаты 22 марта 1906 года под председательством сенатора И. К. Максимовича, в частности, говорилось о том, что на рассмотрение поступило «дело по обвинению сына купца Николая Васильева Корней-Чуковского, он же Корней-Чуков, 24 лет, в том, что он, состоя редактором-издателем разрешенного к выпуску в городе С.-Петербурге сатирического иллюстрированного журнала под названием «Сигнал», распространил путем напечатания в распроданном затем 4 номере названного журнала, от 4 декабря 1905 года, нижеследующие произведения печати: 1) статью под заглавием «Куломзин напутал», в которой заведомо для него, Корней-Чуковского, заключалось дерзостное неуважение к Верховной Власти; 2) заметку, озаглавленную «От Главного Дворцового Управления», каковая заметка, заведомо для него, Корней-Чуковского, заключала в себе язвительную насмешку над действиями ныне Царствующего ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА, оскорбительную для Его достоинства и имевшую целью возбудить неуважение к Особе ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА, и 3) ряд заметок и стихотворений, имевших непосредственную связь между собою и заключавших в себе, заведомо для него, Корней-Чуковского, — возбуждение к бунтовщическому деянию. Подсудимый Корней-Чуковский не признал себя виновным, так как он не усматривает признаков вышеуказанных преступлений в содержании инкриминируемых произведений, причем, не отрицая, что N 4 журнала «Сигнал», редактором коего он состоял, получил распространение, заявил однако, что когда таковой был выпущен в свет, а именно 4-го декабря 1905 года, он, подсудимый, находился уже под стражею по другому делу, по коему был арестован 2 того же декабря, а потому не может принять на себя ответственности за окончательную группировку ряда заметок и стихотворений, по содержанию коих ему предъявлено обвинение в возбуждении к участию бунтовщического деяния».47

В резолютивной части документа было заявлено, что юмористическое отношение к временным правилам о печати, выраженное в статье «Куломзин напутал» (в которой декретивный «Правительственный Вестник» аттестовался как «юмористическое издание»), является неуместным, но, «представляя собою лишь резкую критику закона в неподобающей форме, не может однако считаться дерзостным неуважением Верховной Власти»; что заметка «От Главного Дворцового Управления» признается «вовсе не относящеюся к Священной Особе ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА»; что стихотворение «Месть, месть!» «составлено в таких общих, неопределенных выражениях, что является невозможным сказать, в чем именно должна, по предположению автора, выразиться эта месть», и по этим пунктам обвинения Чуковский может быть оправдан. Однако публикация в «Сигнале» в одной подборке «Высочайшего приказа по военному ведомству» с благодарностью за самоотверженную службу казакам, следом — сообщения о неизвестном числе «убитых и раненых во всех городах за время с 17 октября» и упомянутого стихотворения инкриминировалась редактору в вину: «Помещение один за другим означенных приказа, заметки и стихотворения очевидно сделаны редакциею журнала с. целью высказать насмешку над действиями ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА и путем сопоставления приказа, заметки и стихотворения вызвать у читателя мысль, что, одобряя действия войск при подавлении беспорядков, причем в разных городах было много убитых и раненых, русских солдат хотят заставить действовать как палачей и что именно за такого рода действия казачьих войск ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР выражает им свою благодарность. Таковое насмешливое отношение к словам ныне Царствующего ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА является заочным ЕГО оскорблением, которое за отсутствием указаний, чтобы оно имело прямою своею целью возбудить неуважение к Священной ЕГО Особе, является предусмотренным 2 ч. 103 ст. угол. улож., по которой Особое Присутствие и признает виновным редактора издателя журнала «Сигнал» подсудимого Корней-Чуковского».

Далее отмечалось, что, хотя 4-й выпуск «Сигнала» вышел в свет в дни, когда Чуковский содержался под арестом, это не исключает его ответственности, так как «Сигнал» — журнал, выходящий еженедельно, «вследствие чего материал мог подготовляться заранее и N мог быть совершенно готовым еще до времени заарестования подсудимого. Что именно так было и в настоящем случае, усматривается из показания свидетеля Гренца, заведывающего типографиею, в которой печатался «Сигнал». Свидетель этот удостоверил, что, находясь еще на свободе, Корней-Чуковский сам подписал уже совершенно составленный 4 номер журнала «Сигнал», (…) хотя в день выпуска в свет N 4 журнала «Сигнал» подсудимый Корней-Чуковский и находился под стражею, но отпечатание сего номера, выпуск его в обращение и дальнейшее его распространение последовали с его, подсудимого, ведома и согласия.

Признав в виду изложенного подсудимого Корней-Чуковского виновным по 2 ч. 103 ст. угол. улож. и обращаясь к определению следуемого ему по закону наказания, Особое Присутствие находит справедливым подвергнуть его заключению в крепости по 19 ст. сроком на шесть месяцев. Кроме того, в виду вредного направления, проявленного журналом «Сигнал» в бытность его редактором подсудимого Корней-Чуковского, (…) признает соответственным воспретить издание журнала «Сигнал» навсегда, а осужденному Николаю Корней-Чуковскому запретить принимать на себя в течение пяти лет звание редактора или издателя какого бы то ни было повременного издания».48

Далее вкратце излагались судебные прения:

«Защитник, указывая, что для обвинения преступность инкриминируемых статей и стихов должна быть объективно ясна, а не субъективно допустима, и не находя в них признаков преступления, в котором обвиняется подсудимый, просил его оправдать.

Последнее слово было предоставлено подсудимому, который ничего не пожелал прибавить. (…) Защитник просил возобновить судебные прения. (…) Защитник указывал, что, так как подсудимый не участвовал в выпуске N, то порядок статей по может быть ему вменен, и просил возобновить судебное следствие для передопроса свидетелей, что подсудимый не видел готового номера, а подписал лишь материал в гранках. Подсудимый заявил, что он не знал, выйдет ли «Сигнал». Судебный Пристав доложил, что свидетели Перельман и Гренц ушли. Товарищ Прокурора полагал ходатайство защиты оставить без последствий».49Защитник просил дело отложить, однако и в этом ходатайстве было отказано.

Как видим, не был принят во внимание и последний, решающий аргумент защиты: Чуковский, находившийся в день выхода 4-го выпуска «Сигнала» под арестом, не должен нести ответственности за композиционное размещение инкриминируемых материалов, поскольку он не имел возможности лично сдать в типографию окончательно сформированный номер.

О приговоре, вынесенном Чуковскому, уведомлял по инстанции прокурор Судебной палаты:

Марта 23 дня 1906 г.

Секретно

N 3740.

Господину Начальнику Главного Управления по делам печати

Имею честь уведомить Ваше Превосходительство, что С.-Петербургская Судебная Палата в судебном заседании 22 сего марта по делу о сыне купца Николае Васильеве КОРНЕЙ-ЧУКОВСКОМ, обв. по 128, 1 п. 103 и 1 и. 129 ст. уг. улож., определила: I. на основании 2 ч. 103, 19, 53 ст. уг. улож., сына купца Николая Васильева Корней-Чуковского, 24 лет, заключить в крепость на шесть месяцев; независимо сего по силе п(ункта) а ст. 8 отд. VIII закона 24-го ноября 1905 года и 2 п. 1046 ст. улож. о нак. воспретить издание журнала «Сигнал» навсегда и запретить осужденному Николаю Корней-Чуковскому принимать на себя в течение пяти лет звание редактора или издателя какого бы то ни было повременного издания. II. По обвинению же в деяниях, предусмотренных 1 ч. 103, 128 и 129 ст. уг. ул., Николая Васильева Корней-Чуковского, согласно 1 и. 771 ст. у. у. с, признать по суду оправданным. (Сообщение Ваше от 25 ноября 1905 года за N 13798).

Прокурор Судебной Палаты (подпись)50

28 апреля 1906 года Чуковский подал кассационную жалобу на приговор (составленную наверняка при ближайшем участии Грузенберга):

В ПРАВИТЕЛЬСТВУЮЩИЙ СЕНАТ по Уголовному Кассационному Департаменту

Сына купца Николая Васильева Корней-Чуковского

КАССАЦИОННАЯ ЖАЛОБА.

Приговор С.-Петербургской Судебной Палаты, по Особому Присутствию, с участием сословных представителей, по настоящему делу, состоявшийся 22 марта 1906 г. и объявленный в окончательной форме 10 апреля с. г., в части, которою я, Николай Корней-Чуковский, признан виновным по 2 ч. 103 ст. Уг. Улож. и присужден к заключению в крепости на 6 месяцев, с закрытием навсегда журнала «Сигнал» и с запрещением мне принимать на себя в течение пяти лет звание редактора или издателя какого бы то ни было повременного издания, я считаю подлежащим отмене по следующим основаниям.

  1. I) Ко мне было предъявлено обвинение по ст. 128, 1 п. 103 и 1 п. 129 Уг. Улож.; обвинения же по 2 ч. 103 ст. Уг. Улож. мне предъявляемо не было. Соответственно с этим, как видно из протокола Судебного заседания, Судебная Палата утвердила вопросы в такой форме, что никакого вопроса по признакам преступления по 2 ч. 103 ст. Уг. Улож. и поставлено не было. Против этой редакции вопросов стороны не возражали; ни прокурор, ни защитник о постановке вопроса по 2 ч. 103 ст. Уг. Улож. не просили. Так как, в силу 751 ст. Уст(ава) Уг(оловного) Суд(опроизводства) основанием вопросов служат выводы обвинительного акта, судебное следствие и заключительные прения, то отсутствие вопроса по признакам 2 ч. 103 ст. Уг. Улож. свидетельствует о том, что, по мнению не только сторон, но и самой Судебной Палаты, ни обвинительный акт, ни судебные прения не дали основания для постановки такого вопроса.

Между тем, по утверждении уже вопросов и по удалении в совещательную комнату для постановления приговора, Судебная Палата возвратилась в зал заседания и объявила, что она находит нужным поставить вопрос по признакам преступления, предусмотренного 2 ч. 103 ст. Уг. Улож.

Ввиду того, что против обвинения по 2 ч. 103 ст. обвиняемый вовсе не защищался, так как никто его в этом преступлении не обвинял и обвинение впервые было формулировано в совещательной комнате, защита просила Судебную Палату возобновить судебные прения. Как изложено в протоколе, Товарищ Прокурора ничего к своей речи не добавил, т. е., как и раньше, не обвинял Корней-Чуковского по 2 ч. 103 ст. Уг. Улож. Защита же просила возобновить судебное следствие и передопросить свидетелей для установления фактической стороны вновь предъявленного обвинения, для доказательства того, что подсудимый не видел первого N, а подписал лишь материал в гранках. Но оказалось, что свидетели уже удалились, ввиду чего защита просила отложить дело, если невозможно передопросить свидетелей теперь же.

Судебная Палата в ходатайстве защиты отказала, не усматривая, чтобы обстоятельства, послужившие поводом к постановке дополнительного вопроса, были недостаточно разъяснены судебным следствием, и не встречая надобности в передопросе свидетелей.

Это определение находится в явном противоречии с определением об утверждении вопросов в первоначальной редакции, среди которых вопроса по 2 ч. 103 ст. Уг. Улож. вовсе не было. Таким образом по данным одного и того же судебного следствия Палата пришла к заключению о том, что нет основании ставить иные вопросы, кроме вопросов по признакам 128, 1 п. 103 и 1 и. 129 ст. Угол. Улож., что имеются основания поставить кроме этих вопросов еще и вопрос по признакам 2 ч. 103 ст. Уг. Улож.

В результате же такого явного противоречия и невозобновления следствия или отложения дела для передопроса удалившихся свидетелей я лишен был принадлежащего мне по ст. 630 уст. уг. суд. права представить доказательства своей невиновности.

Подобным образом действий Судебная Палата нарушила ст. 630, 751 и 797 ст. уст. уг. суд.

  1. II) Судебная Палата применила ко мне п. 2 ст. 1046 Улож. о Нак. и запретила мне принимать на себя в течение 5 лет звание издателя или редактора какого бы то ни было издания, совершенно упустив из виду, что по делам о печати в настоящее время действуют не статьи Улож. о Нак., а временные правила о повременных изданиях 24 ноября 1905 г. По этим же правилам (ст. 8 Отд. VIII) может быть воспрещено повременное издание (т. е. воспроизводится и. 1 ст. 1046 Улож. о Нак.); 0 праве же суда воспрещать при этом обвиненному принятие на себя в течение определенного времени звание редактора или издателя в них вовсе не упоминается. Воспроизведение во временных правилах 1 и. 1046 ст. Улож. о Нак. и опущение 2 п. той же статьи ясно указывает на то, что 2 и. 1046 ст. Улож. о Нак. более не применим в виду издания специального закона о печати.

По изложенным основаниям я прошу Правительствующий Сенат отменить в обжалованной части приговор С.-Петербургской Судебной Палаты за нарушением ею ст. 630, 751 и 797 ст. уст. уг. суд. и ст. 8 Отд. VIII правил о повременных изданиях 24 ноября 1905 г. и 2 п. 1046 ст. Улож. о Нак.

Купеческий сын

Николай Васильевич Корней-Чуковский51

В печати сообщалось, что Чуковский после вынесения приговора был оставлен на свободе под залог в 500 руб. «впредь до рассмотрения дела в кассационном порядке сенатом».52 Перспективы провести полгода в тюрьме вырисовывались вполне реальные. 14 мая 1906 года Чуковский записал в дневнике: «Сегодня наверное убедился, что амнистии не будет. Значит, самое большее, через 2 недели — меня посадят в крепость».53 31 мая он послал письмо в «Комиссию по амнистии».54 Дело по приведенной кассационной жалобе было принято к рассмотрению лишь 21 июня и закончено 18 ноября 1906 года.55 28 мая 1906 года Чуковский писал Брюсову: «Я, если б не моя судебная волокита, давно уже был бы в Оксфорде».56

Каковым оказался результат рассмотрения поданной кассационной жалобы, неизвестно: соответствующий документ не обнаружен. Однако тот факт, что Чуковскому не довелось отбыть присужденный тюремный срок, говорит о том, что аргументы защиты и претензии, заявленные в кассационной жалобе, были услышаны. «В крепость его (…) не посадили, и чем конкретно закончилось дело — не особенно понятно», — отмечает биограф Чуковского.57 В кратком хронографе жизни и творчества Чуковского глухо сообщается, что «первоначальный приговор (…) был отменен».58 Ни в дневнике, ни в письмах Чуковского той поры (сохранившихся в незначительном количестве) не зафиксировано никаких указаний на то, каким именно образом и благодаря какому официальному распоряжению ему удалось избежать назначенного судом наказания. О том, что решающую роль в благоприятном итоге этого расследования могли сыграть усилия компетентного и напористого адвоката, косвенно свидетельствует посвящение, которое Чуковский предпослал своей «Книге о современных писателях»: «Защитнику книг и писателей Оскару Осиповичу Грузенбергу».59

Обогащенный и наученный историей издания «Сигнала», Корней Чуковский посчитал на том опыт хождения в политически ангажированную литературную среду для себя исчерпанным. Во все последующие годы своей деятельности он оставался литератором, и только литератором.

А. В. Лавров

 

1 Андреи Белый. Петербург. 2-е изд., испр. и доп. СПб., 2004. С. 13 (сер. «Литературные памятники»).

2 См.: Русская сатирическая периодика 1905-1907 гг. Сводный каталог / Сост. З. А. Покровская; под ред. Е. Л. Немировского. М., 1980. Общая аналитическая характеристика содержания этих изданий дана в статье А. А. Нинова «Русская сатирическая поэзия 1905-1907 годов» в кн.: Стихотворная сатира Первой русской революции (1905-1907). Л., 1969. С. 5-76 (Библиотека поэта. Большая сер.).

3 См.: Чуковский и Жаботинский. История взаимоотношений в текстах и комментариях / Автор и сост. Евг. Иванова. М.; Иерусалим, 2005/5765.

4 См. комментарии В. Хазана в кн.: Дымов Осип. Вспомнилось, захотелось рассказать…: Из мемуарного и эпистолярного наследия: В 2 т. Jerusalem, 2011. Т. 2. С. 446-447.

5 РГИА. Ф. 776. Оп. 8. N 2150. Л. 1.

6 Чуковский Корней. Собр. соч.: В 15 т. М., 2001. Т. 4. С. 545.

7 Дымов Осип. Вспомнилось, захотелось рассказать… Т. 2. С. 449.

8 РГИА. Ф. 776. Оп. 8. N 2150. Л. 4. Катенин Александр Александрович (1849-1917) — цензор; с декабря 1899 года и. о. председателя С.-Петербургского цензурного комитета (см. о нем: Гринченко Н. А., Патрушева Н. Г., Фут И. Н. Цензоры Санкт-Петербурга (1804-1917) (Аннотированный список) // Новое литературное обозрение. 2004. N 69. С. 369; Лицейская энциклопедия. Императорский Александровский Лицей (1844-1917). СПб., 2013. С. 291). Цитата из этого документа приведена в примечаниях М. С. Петровского (при участии О. Л. Канунниковой и Е. Б. Ефимова) в кн.: Чуковский Корней. Стихотворения. СПб., 2002. С. 450-457 (сер. «Новая Библиотека поэта»).

 

9 Сигнал. 1905. Вып. 2. 19 ноября. С. 6; Стихотворная сатира Первой русской революции (1905 — 1907). С. 462-464; Чуковский Корней. Стихотворения. С. 178-180.

10 Дун А. О двух стихотворениях, предназначавшихся для ленинской «Искры» // Русская литература. 1963. N 3. С. 162.

11 Сигнал. 1905. Вып. 2. 19 ноября. С. 4. Подпись: L-о.

12 Соответствующая выписка с изложенном этих статей Уголовного уложения приобщена к документам по делу К. Чуковского (РГИА. Ф. 1405. Оп. 530. N 1122. Л. 4-4 об.).

13 В датировке, видимо, описка, поскольку журнал был отпечатан двумя днями позднее.

14 РГИА. Ф. 776. Оп. 8. N 2150. Л. 7. Цитата из этого документа приведена в указанных выше примечаниях в кн.: Чуковский Корней. Стихотворения. С. 456. Василий Семенович Адикаевский (1835-1907) служил в Главном управлении по делам печати в 1877-1906 годах. Алексей Валерианович Бельгард (1861-1942) — эстляндский губернатор, сенатор; начальник Главного управления по делам печати в 1905-1911 годах; автор «Воспоминаний», освещающих работу цензурного ведомства (М., 2009). В них он, в частности, рассказывал об особом режиме работы, который побудили установить «красные иллюстрированные журналы с самыми возмутительными карикатурами не только на министров, но и лично на Государя»: «Обыкновенные меры борьбы с этими произведениями печати были, конечно, почти совершенно бесцельны и не имели ни малейшего смысла. Тем не менее Цензурный комитет посменно заседал чуть ли не круглосуточно, и в особенности по ночам, когда полиция обычно доставляла в Комитет кипы только что вышедших и отобранных у продавцов или сорванных со стен преступных изданий. (…) Комитет добросовестно выносил постановления об аресте преступных изданий, доставленных ему полицией, и о передаче их прокурору, который немедленно же возбуждал против виновных судебное преследование» (С. 258, 259).

15 Сигнал. 1905. Вып. 3. 27 ноября. С. 2; Стихотворная сатира Первой русской революции (1905-1907). С. 478, 664 (прим. Н. Б. Банк, Н. Г. Захаренко и Э. М. Шнейдермана).

16 Об аресте Чуковского немедленно сообщили газеты. В очерке о «Сигнале» Чуковский приводит соответствующие цитаты из «Русского слова» (5 декабря) и «Северного голоса» (7 декабря). См.: Чуковский Корней. Собр. соч. Т. 4. С. 555-556.

17 Явная описка; должно быть: «ноября».

18 Имеется в виду стихотворение Чуковского «Тебя портрет наш удивит…» (Сигнал. 1905. Вып. 3. 27 ноября. С. 5. Подпись: За П. Н. Дурново — К. Чуковский) — иронический комментарий к воспроизводимой там же имитации группового портрета, на котором были изображены борцы с правящим режимом вкупе с его адептами: лейтенант П. П. Шмидт и вице-адмирал, морской министр А. А. Бирилев; Иоанн Кронштадтский и Г. А. Гапон; эсер-боевик Е. С. Сазонов, министр внутренних дел П. Н. Дурново и революционер Г. А. Лопатин. См.: Стихотворная сатира Первой русской революции (1905-1907). С. 464-465; Чуковский Корней. Стихотворения. С. 176-177.

19 РГИА. Ф. 1405. Оп. 530. N 1122. Л. 3 об. — 4. Определение «сын купца» в этом документе не соответствует действительности, равно как и указываемое отчество («Васильевич» — видимо, по имени совершавшего крещение священника); отец незаконнорожденного Чуковского — Эммануил Соломонович Левенсон, потомственный почетный гражданин Одессы. Чуковский сообщал о нем: «Отец, кажется, инженер. Я отца не знал» (см.: Панасенко Н. Н. Чуковский в Одессе. Литературно-краеведческий справочник. Одесса, 2002; Лукьянова И. Корней Чуковский. М., 2006. С. 6, 19-23).

20 См.: Горький М. Полн. собр. соч. Письма: В 24 т. М., 1999. Т. 5. С. 40, 44, 344-347.

21 Милюков П. И. Воспоминания. М., 1990. Т. 1. С. 426; Т. 2. С. 60.

22 Чуковский Корней. Собр. соч. Т. 4. С. 558.

23 РГИА. Ф. 1405. Оп. 530. N 1122. Л. 1.

24 Там же. Л. 1-2.

25 Там же. Л. 2-3.

26 Экстренное приложение к журналу «Сигналы». 1906. С. 4; Стихотворная сатира Первой русской революции (1905-1907). С. 465; Чуковский Корней. Стихотворения. С. 175-176.

27 РГИА. Ф. 1363. Оп. 2. N 1845. Л. 2-4.

28 Там же. Ф. 1405. Оп. 530. N 430. Л. 24. Ср. дневниковую запись Чуковского от 4 февраля 1906 года: «Скоро меня судят. Седьмого» (Чуковский Корней. Собр. соч. Т. 11. С. 123).

29 О двух вариантах 4-го выпуска «Сигнала» сообщается в библиографическом указателе Н. Н. Виноградова «Сатира и юмор в 1905-1907 гг.» (Библиографические известия. 1916. N 5. С. 121-135). В указанной заметке говорится о «неизвестном злоумышленнике», проникшем в Зимний дворец и назначившем бывшего одесского градоначальника Б. Д. Нейдгардта нижегородским губернатором. Заметка заканчивалась словами: «Сообщение это совершенно ложно. Лицо, совершившее упомянутое назначение, хорошо известно Дворцовому Управлению» — и далее в части тиража процитированные строки.

30 Стихотворение М. П. Свободина.

31 РГИА. Ф. 776. Оп. 8. N 2150. Л. 12 об. — 13 об.

32 Там же. Л. 14.

33 Чуковский Корней. Собр. соч. Т. 4. С. 550.

34 РГИА. Ф. 776. Оп. 8. N 2150. Л. 16.

35 Там же. Л. 17, 19; Оп. 1. N 38. Л. 10. Ср. газетное сообщение: «Редактор журнала «Сигнал» снова привлечен. Редактор сатирического журнала К. Чуковский, которому Палата на днях вынесла оправдательный приговор, не находя в обвинении состава преступления, снова привлечен по 128 ст. угол. улож. Мера пресечения — внесение залога в 10 000 руб.» (Русь. 1906. 19 фев. N 33. С. 4).

36 См.: Русская сатирическая периодика 1905-1907 гг. Сводный каталог. С. 44, 52, 59, 48; Динерштейн Е. А. Синяя птица Зиновия Гржебина. М., 2014. С. 62.

37 Чуковский Корней. Собр. соч. Т. 4. С. 556. См. также: Шебуев Н. Дело о его рабочем величестве, пролетарии всероссийском. М., 1931.

38 Чуковский Корней. Собр. соч. Т. 11. С. 128. 3 февраля 1906 года Чуковский писал В. Я. Брюсову: «…надо мною висит тюрьма» (Там же. Т. 14. С. 81-82).

39 Письмо Чуковского к Брюсову от 12 марта 1906 года подписано: «Юрс синсерли William Williams» (Там же. С. 87).

40 Там же. Т. 11. С. 124.

41 Там же. Т. 4. С. 568.

42 См.: Лукьянова И. Корней Чуковский. С. 110-115.

43 Переписка В. Я. Брюсова и К. И. Чуковского / Вступ. заметка, публ. и комм. А. В. Лаврова // Контекст-2008. Историко-литературные и теоретические исследования. М., 2009. C. 290.

44 Чуковский Корней. Собр. соч. Т. 14. С. 86.

45 Сохранилась доверенность Чуковского на «ведение всех моих уголовных, гражданских и административных дел» присяжному поверенному и присяжному стряпчему Израилю-Оскару Иосифовичу Грузенбергу (РГИА. Ф. 1368. Оп. 2. N 1381. Л. 4).

46 Чуковский Корней. Собр. соч. Т. 4. С. 571.

47 РГИА. Ф. 1405. Оп. 530. N 1122. Л. 8-8 об.

48 Там же. Л. 8 об. — 9 об.

49 Там же. Л. 11 об.

50 РГИА. Ф. 776. Оп. 8. N 2150. Л. 18. Ср. сообщение в хроникальной заметке «Дело журнала «Сигнал»»: «22 марта в особом присутствии С.-Петербургской судебной палаты с участием сословных представителей слушалось при закрытых дверях дело по обвинению редактора журнала «Сигнал» г. Корнея-Чуковского в том, что он в N 4 журнала напечатал и затем распространил целый ряд статей, заключающих в себе отзывы заведомо для него оскорбительные для Государя Императора и высшей правительственной власти, а также возбуждающие к ниспровержению существующего строя. Обвинение к г. Корней-Чуковскому предъявлено было по 103, п. 8 и 1 29 ст. ст. уг. ул. Защищал подсудимого прис. пов. О. О. Грузенберг. Решением суд. палаты г. Корней-Чуковский признан виновным и приговорен к заключению в крепость на 6 мес. и к лишению на 5 лет права редактировать и издавать повременные издания. Журнал «Сигнал» постановлено закрыть навсегда» (Речь. 1900. 23 марта. N 29. С. 6).

51 РГИА. Ф. 1363. Оп. 2. N 1381. Л. 2-3.

52 Одесские новости. 1906. 7 мая. N 6922. С. 4.

53 Чуковский Корней. Собр. соч. Т. 11. С. 126.

54 См.: Там же. С. 127.

55 РГИА. Ф. 1363. Оп. 2. N 1381. Л. 1.

56 Чуковский Корней. Собр. соч. Т. 14. С. 92.

57 Лукьянова И. Корней Чуковский. С. 115.

58 Чуковский Корней. Собр. соч. Т. 11. С. 551.

59 Чуковский Корней. Книга о современных писателях. СПб., (1914). С. 3.