Книги Л. Пантелеева

Литературная газета, № 50 / 10. 09. 1939 г.

1

Л. Пантелеев принадлежит к числу наиболее популярных у наших ребят писателей.

Когда в 1933 году А. М. Горький обратился к советским детям — пионерам и школьникам — с вопросом о том, какие книги они хотели бы прочесть, что их особенно интересует, кого из писателей они особенно любят, — Пантелеев вместе с другим детским писателем, А. Гайдаром, занял в ответах ребят 12-13 лет одно из первых мест. И в этом нет ничего удивительного — оба эти писателя сумели найти путь к ребятам, которые прежде всего требуют от повести, чтобы она была увлекательной, которые, как Вольтер, склонны считать самой плохой книгой на свете книгу скучную.

Пантелеев никогда не пишет скучно. Его книги полны событий, действия. Сюжетную линию он ведет уверенно, круто и смело. Многие из его персонажей могут называться героями с полным к тому основанием, независимо от того, сколько им лет.

И при этом в повестях Пантелеева не бывает голого сюжета, условных, отвлеченных героев. Жизнь, быт нашего времени, живые его голоса звучат и слышатся со страниц этих небольших лаконических книжек.

И это-то делает повести и рассказы Пантелеева настоящими произведениями литературного искусства.

2

Может показаться, что похвалить писателя таким образом значит похвалить его очень скупо. Ведь на то он и писатель, чтобы вещи его были произведениями литературного искусства.

Но не будем забывать, что речь идет о писателе детском.

Еще совсем не так давно, каких-нибудь два десятка лет назад, называть книги для детей литературой было не принято.

И в самом деле, название это как-то не подходило к детским книгам тех времен.

Дешевенькие, лубочные, безыменные книжонки даже и не претендовали на какую бы то ни было связь с художественной литературой. Но не больше были связаны с ней и многие другие книги, подороже, с именами авторов на корешках.

Аппетитно упакованные в плотный картон лакированных переплетов, они гораздо больше походили на красно-синие коробки с оловянными солдатиками, чем на те серо-коричневые, кожано-коленкоровые книги, которые читались взрослыми.

И не одни только переплеты были у этих книжек игрушечные. Нет. Стоило вам приподнять крышку с пестрой картинкой, и вы попадали в какой-то игрушечный, условный мир, словно на сцену кукольного театра. Реальность почти не просачивалась сюда.

Время здесь почти не двигалось. Его измеряли тут игрушечными часами без механизма. У таких часов бывает красивый циферблат с нарисованной розой и настоящие стрелки, но передвигать эти стрелки надо пальцем.

На этой маленькой кукольной сцене нечего было делать живым актерам.

У персонажей детской книги не было никакой родственной связи с героями Толстого, Островского, Чехова, зато они были ближайшими родственниками белокурой куклы с закрывающимся глазами или барабанщика с палочками в заводных руках.

3

Наше время иначе относится к детской книге.

Оно требует, чтобы первая же книга, которая попадает в руки трехлетнего ребенка, была подлинным произведением искусства.

Современная детская книга полностью подлежит литературному суду — без всякой снисходительности, без всяких скидок. Грань между литераторами, пишущими для взрослого читателя и для ребенка, почти стерлась.

И все же к детской книге мы предъявляем, помимо требований общих для всей литературы, и какие-то другие требования — особые.

Детский писатель должен быть сверстником своего читателя.

Он должен на всю жизнь сохранить в памяти свое детство.

Не превращая мир в игрушку, как это делали писатели и писательницы из «Задушевного слова», он должен твердо помнить, что детство — это такая пора, когда весь мир познается в игре.

Нельзя сказать, что все авторы наших книг для детей имеют право именоваться детскими писателями в полном смысле этого слова.

Для самых маленьких ребят, которых правильнее было бы назвать не читателями, а слушателями, у нас еще найдутся, пожалуй, книги, метко попадающие в самый центр интересов и вкусов своей аудитории.

А вот для юного читателя, для человека 10-13 лет, книг у нас катастрофически мало.

Большинство произведений, рассчитанных на этот возраст, вырывается за пределы его.

4

Л. Пантелеев — один из тех немногих авторов, которые умеют писать для ребят труднопокоримого «среднего» возраста, умеют сочетать полновесную реальность, живой быт с увлекательной игрой.

Повесть Пантелеева — это настоящий спектакль, напряженный, полный драматизма и юмора. Как бы много внимания ни уделял он стилю своих вещей, речевой характеристике своих персонажей и их социальной среды, действие у него преобладает над всем. В действии открывается читателю облик героя, в действии проявляется идейное и моральное содержание книги. Время, обстановка — все это подается автором на ходу, в движении, без рассуждений и описаний.

Во всех книжках Пантелеева мы вряд ли найдем несколько десятков описательных строк.

Петька (из повести «Часы») знакомится с детским домом, где ему предстоит столько пережить, на протяжении всего каких-нибудь двух-трех строчек.

В задачу автора вовсе и не входит загромождать свою сцену подробностями: ему нужна просторная сцена, потому что на ней произойдет много событий.

Вся эта повесть — сплошная цепь приключений — то смешных, то трогательных и всегда драматических. Читатель и сам не замечает, как сквозь эти приключения начинает проступать большая воспитательная идея, время, обстановка.

Так же скупо и лаконично рисует Пантелеев время действия и обстановку в своей героической повести из времен гражданской войны — «Пакет». Но он никогда не скупится на те меткие бытовые черточки, без которых немыслима поэтическая реальность.

Петра Трофимова, буденовца, попавшего в плен к белым, приводят в околоток — к врачу. Его только что жестоко избили шомполами за то, что он отказался отвечать на допросе, и теперь его ждет расстрел. И вот в этом коротком промежутке между двумя драматическими, напряженными сценами автор дает какую-то неожиданную замедленную интермедию, в которой чувствуются и повседневный военный быт, и природа, и обстановка.

«Маленький такой деревенский домик. Окно открыто. Крылечко стоит. У крылечка и под окном на завалинке сидят больные. Очереди ждут.

Один там больной руку на белой повязке качает. У другого нога забинтована. Третий все время за щеку хватается — зубы скулят. Четвертый болячку на шее ковыряет. У пятого — чорт его знает что — просто сидит и махорку курит. И все, конечно, об чем-то рассуждают, чего-то рассказывают, смеются, ругаются.

…Конвоир говорит: — Здорово, ребята! — Ему отвечают: — Здорово! Куды, — говорят, — без очереди? Садись, четырнадцатым будешь.

Он говорит: — Мы без очереди. У нас, — говорит, — дело очень сурьезное…»

У крылечка околотка, почесывая о столбик избитую сипну, стоит Трофимов и, не слушая никого, жадно смотрит вокруг. Он думает.

«… Даже в нашей деревне, и то нету таких садов и таких густых тополей. А воздух какой ароматный. Яблоком пахнет. А небо какое синее — даже синее Азовского моря. Ну, прямо, всю жизнь готов любоваться. Да только какая моя осталась жизнь? Маленькая».

И вдруг эти лирические размышления Трофимова и вся эта мирная сцена круто обрываются с приходом офицера. Дальше опять начинается стремительный поток событий, то страшных, то неожиданно комических, которые в конце концов приводят к побегу Трофимова из плена, к его спасению.

Пантелеев — настоящий мастер поворотов, сюжетных и психологических. Никакой крутизны, никакой остроты сюжета он не боится. Иной раз кажется, что он вот-вот сорвется, выйдет за пределы правдоподобия. Но нет. Так умело подготовлены даже самые рискованные сцены, столько художественного такта проявляет в них автор, что они не кажутся нам зыбкими или недостаточно убедительными.

Есть у Пантелеева особый цемент, который скрепляет наиболее сложные и тонкие его построения. Этот цемент — юмор.

Вспомним сцену дерзкого, но неудачного побега Петьки (в повести «Часы»). Вспомним его первую ванну в детдоме. Это настоящие комедийные сцены. Юмор наполняет собою каждое слово, освещает даже то, что в сущности своей грустно или трогательно.

В повести «Пакет» юмору предоставлена еще более сложная роль. Он вплетен там в самые трагичные и самые героические сцены. И вплетен победоносно. От его соседства героическое ничуть не принижается. Оно только становится теплее, человечнее и проще, как это и подобает героическому.

Может быть, главная причина успеха Пантелеева у юного читателя и заключается в этом сочетании трогательного, героического и смешного. Недаром же этот секрет был известен наиболее популярным авторам детской книги. «Том Сойер» Марка Твэна — это один из лучших образцов эмоциональной героически-комической повести.

Пантелеев еще молодой писатель. Но с первых своих шагов он хорошо почувствовал подлинный жанр детской повести, понял, как подойти к детям. Он говорит со своим читателем серьезно и весело, без малейшей снисходительности, как ровесник и товарищ, но в идеях своих и выводах он — зрелый человек, нагруженный значительным житейским опытом.

У Пантелеева, как это видно из его биографических вещей, было суровое и трудное детство. Он знает, что в жизни есть мрачное и дурное, но есть и прекрасное. Он умеет любить жизнь и умеет с самых как будто невыгодных позиций показывать читателю то, что достойно в ней любви и гордости. Пантелеев весь, с головы до пят, человек нашего времени. Все его книги в какой-то степени его собственная биография.

Он воспитанник революции, как многие из его героев.

Времена гражданской войны — это времена его детства.

И не потому ли так правдив образ Петра Трофимова, что сложился он еще в те времена, когда автор, босоногий мальчишка, в толпе таких же босоногих ребят бегал встречать каждый отряд, возвращавшийся с фронта?

Об этом времени в рассказе «Письмо к президенту» — в гордом, веселом и трогательном рассказе о достоинстве советского человека — говорится так:

«Для нас это время было хорошим потому, что уже заканчивалась гражданская война, и наша Красная Армия возвращалась домой с победными песнями и в рваных опорках. И мы тоже бегали без сапог, мы едва прикрывали свою наготу тряпками… И все-таки мы всегда улыбались. Потому что живительный воздух революции заменял нам и кислород, и калории, и витамины».

5

В нашей детской литературе еще не так уж много беллетристов.

Пантелеев, бесспорно, беллетрист по призванию, настоящий рассказчик, повествователь. Но повести его заслонили от читателей, критиков, а может быть, и от него самого, другой жанр, который близок ему не менее, чем повесть.

Это жанр бытового фельетона, бытового очерка.

Люди, знакомые с детской литературой, хорошо знают «Пакет» и «Часы», но немногие из них помнят очень интересные, достойные пристального внимания очерки-портреты из цикла «Последние халдеи», очерк о студентах рабфака «Вечерние герои», очерки «Дом в тупике» и «Девочки» — о детских домах для бывших беспризорных.

Можно пожалеть, что Л. Пантелеев совсем забросил этот жанр. Очерки его были смелы, теплы и содержательны, они вносили в литературу новый материал и, кроме того, много давали самому автору. Они поддерживали его непосредственную связь с жизнью.

В сущности, именно на очерках Пантелеев прошел свою литературную школу.

Когда говорят о Пантелееве, о тех влияниях, которые ощутимы в его книгах, чаще всего вспоминают имя М. Зощенко.

И для этого есть основания. В языке Пантелеева, характерном, причудливом, бытовом, явственно заметен отпечаток этого влияния. Иной раз это результат откровенного ученичества, иной раз — следствие совпадения. Зощенко и Пантелеев черпают свой языковый материал из одного источника, находят его в одном и том же социальном кругу.

Если внимательно и последовательно просмотреть все, что писал Пантелеев, станет ясно, у кого и как учился и учится он воспринимать жизнь, наблюдать ее, писать о ней. Горький — в самых различных своих жанрах — Горький-беллетрист, Горький-очеркист, Горький-фельетонист — вот тот «университет», который сыграл особую роль в формировании молодого писателя.

Но Горький до конца своих дней широко пользовался всем арсеналом своего разнообразного литературного оружия — и беллетристического и публицистического. Наши молодые писатели редко сочетают оба эти жанра.

Нам хочется напомнить Пантелееву, что у него много разнообразных возможностей и что читатель многого ждет от него.

Т. Габбе