Тень будущего

Независимая газета / 9 июля 1991

«Тараканище» — такой же Сталин, как и любой другой диктатор в мире

В книге Евгении Гинзбург «Крутой маршрут» есть глава под названием «Тараканище». Там рассказано, как Евгения Семеновна читает эту сказку дочке. Дело происходит в бараке для ссыльнопоселенцев в начале 1953 года еще при жизни Сталина. «Всех нас поразил второй смысл стиха», — замечает автор, цитируя строки: «покорилися звери усатому, чтоб ему провалиться, проклятому».

Лев Копелев, вспоминая свои тюремные годы, пишет: «В Марфинской спецтюрьме мой приятель Гумер Измайлов доказывал, что Чуковского травили и едва не посадили за сказку «Тараканище», потому что это сатира на Сталина — он тоже рыж и усат».

В наши дни посетители переделкинского Дома-музея Чуковского часто спрашивают: «Как он решился такое написать и как ему удалось после этого выжить?»

Недавно газета «Господин народ» — есть и такая! — даже напечатала статью И. Андроникова «Не может быть», где уже сам Чуковский доверительно сообщает «автору», что Таракан — это Сталин. Правда, очень быстро выяснилось, что Андроников такой статьи никогда не писал, а значит, и Чуковский ему ничего подобного не говорил, да и не мог говорить.

Однако газета пока от опровержения воздерживается. Живуча легенда. И жалко с ней расставаться.

Но, увы, придется это сделать.

Сказка Корнея Чуковского «Тараканище» писалась в 1921 — 1922 годах (рукопись см. в Литмузее, дневниковые записи о работе над «Тараканищем» в 1922 году см. «Новый мир», 1990 № 8) и была опубликована в 1923 году. Вряд ли в те годы Чуковский, далекий от партийных дел, даже слышал о Сталине, чье имя начало громко звучать лишь после смерти Ленина и загрохотало в сознании каждого в конце 20-х годов.

«Таракан» — такой же Сталин, как любой другой диктатор в мире.

Попытки приписать сказкам Чуковского тот или иной политический смысл постоянно предпринимались в 20-е и 30-е годы. Вульгарно-социологическая критика убеждала читателя, что в «Крокодиле» показан мятеж генерала Корнилова, а «Муха-Цокотуха» — это прославление нэпа и кулацкого накопления.

Не переставая удивляться этим обвинениями, Чуковский писал в 1928 году: «… как беззащитна детская книга и в каком унижении находится детский писатель, если имеет несчастье быть сказочником. Его трактуют как фальшивомонетчика и в каждой его сказке выискивают тайный политический смысл». И еще: «…не есть ли вообще Крокодил переодетый Деникин? Да, да, это высказывалось вслух — и на таких основаниях мои книги запрещались, изымались из обращения, урезывались».

Чуковский пытался объяснить своим прокурорам, что его сказки — не политиканские пасквили, что у него совсем другие задачи.

Но, пожалуй, этих простых объяснений недостаточно.

Нельзя не задумываться об удивительной способности искусства воплощать действительность и предугадывать будущее, нельзя не сказать о такой неуловимой субстанции, как интуиции художника.

Приведу еще одну цитату из Чуковского, которая наглядно демонстрирует мою мысль:

«Придумал сюжет продолжения своего «Крокодила». Такой: звери захватили город и зажили в нем на одних правах с людьми. Но люди затеяли свергнуть звериное иго. И кончилось тем, что звери посадили всех людей в клетку, и теперь люди — в Зоологическом саду, а звери ходят и щекочут их тросточками».

Это — строки из дневника 1921 года. Автор не осуществил своего замысла, не написал продолжения «Крокодила».

А если бы написал тогда же, в 1921 году?

Эта сказка могла бы впоследствии обернуться рассказом о Колыме и Магадане, которых тогда еще не было, но уже возникло многое, что их предвещало, делало их возможными.

На этих примерах видно, какие непростые связи определяют понятия реализм — фантастика, сказка — быль, прошлое — настоящее — будущее, как они переплетаются и переходят одно в другое.

Очевидно, будущее бросает свою тень на настоящее. И искусство умеет проявить эту тень раньше, чем появился тот, кто ее отбрасывает.