Владимир Раевский
Дом шестой по Тверской

Chukfamily / 09.03.2018

прослушать

Текст, предлагаемый вашему вниманию, не интервью в привычном для нас понимании слова. Это запись рабочего разговора, предваряющего съемку сюжета о доме номер 6 по Тверской, где жил Корней Чуковский, а позже жила его внучка Елена Цезаревна Чуковская. Этот разговор между нею и журналистом телеканала «Москва 24» Владимиром Раевским не предназначался для публикации, поэтому вопросы и ответы звучат непосредственно, и ход беседы заранее не срежиссирован. Мы рекомендуем не ограничиваться чтением расшифровки, а прослушать запись, которая передает обаяние и естественность домашнего разговора с Е.Ц. Ценность записи заключается еще и в том, что сделана она в ноябре 2014 года, меньше, чем за два месяца до ухода Елены Цезаревны, это одна из последних записей ее голоса.

– Я так поняла, что вас волнует судьба нашего дома.

– Скорее прошлое. Мы начали делать программу об архитектуре и истории Москвы, мы берем просто один дом и рассказываем – «История одного дома», можно так сформулировать, или «Один год – один дом» (в котором он был построен). Разные дома брали, разных годов двадцатого века. В частности, особняк Рябушинского, где музей Горького.

– Очень Корней Иванович ругал этот особняк: «Ни одной честной линии».

– Справедливости ради надо сказать, Алексей Максимович его тоже не жаловал, когда там жил, но поселился. Делали про дом Моссельпрома в Калашном переулке, про первую хрущевку, и тут я решил взять дом ординарной сталинской застройки, постгенплановской. Вроде бы архитектурно это не самый выдающийся дом даже тридцатых годов. Тут есть главная реперная точка – здесь Корней Иванович прожил с тридцатых.

– Тут много кто жил, кроме Корнея Ивановича.

– Да, Борис Ливанов, я имею ввиду из тех, кто безусловно считывается ста процентами зрителей.

– По-моему, здесь жил и Михалков одно время. Здесь живет актер Стеблов, сейчас встречаю. Ливанов тоже живет. Это сейчас. А раньше жила актриса МХАТА Шевченко, из тех, кого я помню, с кем общался Корней Иванович. Кончаловские и Михалковы одно время жили здесь.

– Да, прямо Сергей Владимирович?

– Да, потому что Андрон Михалков занимался с моим братом английским, когда ему было года четыре или пять.

– Андрон Михалков занимался с вашим братом английским?

– Да, с моим двоюродным братом Женей, который был киношником.

– А что, Андрей так знал английский хорошо?

– Я не знаю, чему они научились. Я думаю, что он неплохо знал.

– Плюс я знаю, что внизу работал «Коктейль-холл» до шестидесятых годов, и это тоже важное культурное и городское обстоятельство для этого дома.

– На этом месте стоял тот дом, который во дворе.

– Да, задвинули Саввинское подворье туда на рельсах.

– У меня даже есть картинка, как его передвигали – напечатал в свое время «Горизонт».

– «Горизонт» – журнал такой был?

–  Да. Я помню потому, что мне было интересно, что он стоял точно на этом месте.

– Я не знаю, насколько это правда и сколько здесь пропагандистского вымысла, но пишут, что его передвинули за одну ночь, жителям сказали, что это будет в другую ночь, чтобы они не паниковали, и пока они спали, его просто сдвинули на рельсах вглубь. И там, естественно, появилась девочка Инна, которая на ночь сложила пирамидку из кубиков и наутро проснулась, а дом стоит уже на пятьдесят метров глубже, а пирамидка осталась.

– Нет, этого я не знаю. Не знаю, поскольку, когда Корней Иванович въехал в этот дом, он стоял уже на этом месте.

– В 1939?

– В 1938 году, по-моему. Это надо проверить получше.

– Тут есть такая путаница, этот дом считается 1937-1939 годов постройки. Везде берется 1938 год, и при этом я знаю точную дату – 4 марта 1939 года, когда тот дом задвинули вглубь (Саввинское подворье). И я вот не могу понять, как все это могло одновременно произойти. Его не могли построить, пока Саввинское подворье здесь стояло.

– Не могли, конечно. Вы знаете, я посмотрю по дневнику Корнея Ивановича, но у него как раз 1938 года просто нет, по каким-то неясным причинам. Он получил сперва дачу переделкинскую, все они бежали из Ленинграда, где всех сажали, и Маршак, и Корней Иванович, а потом эту квартиру, где он, собственно, жил не так уж и много.

– Он больше в Переделкино времени проводил?

– Он жил здесь до войны, потом приехал во время войны и жил примерно до 1949 года, а потом уже, в основном, в Переделкино. Видите, 1937–1938 годы – ничего нет, и 39ый, первая запись – 26 ноября 1939 года.

– А что с дневником – он не вел его в эти годы или что-то случилось с записями?

– Я думаю, что он не вел, во всяком случае, их нет.

– Он во избежание чего-то не вел?

– Этого я не знаю. Сохранился и дореволюционный дневник, и послереволюционный, но нет нескольких лет, почти нет 1917 года, и нет 1938, и почти нет 1939. Действительно, время было не для дневников. К сожалению.

– Любые буквы могли быть трактованы, как им надо. Корней Иванович получил эту квартиру в 1938-1939 году. Он тогда уже был в опале?

– Нет, он получил откуда-то свыше, от каких-то высоких инстанций, в этот момент он не был в опале.

– Считается, что опала началась в 1928 году, с письмом Крупской?

– Да, опала началась в 1928 году, но дальше он выступал на Первом съезде писателей.

–  Точно, есть фотография, где они с Пастернаком сидят.

– Да, было по-разному, потом он в следующий раз попал в опалу в 1944 году, когда была статья в «Правде».

Сына Николая квартиру в Ленинграде разбомбили, просто полностью дом уничтожили, поэтому он тоже оказался здесь, с женой и тремя детьми. Младший сын погиб в ополчении, ушел добровольцем и пропал без вести, и его сын тоже оказался здесь, таким образом, и бабушка, и дедушка тоже были здесь. То есть все собрались в этой квартире.

– Дедушка – это Корней Иванович?

– Да. Притом, что никто не ходил на работу. Корней Иванович занимал кабинет, в этой маленькой комнатке мама жила.

– Для прислуги? Лидия Корнеевна?

– Да. А все мы какое-то время толклись в этой большой комнате, но потом довольно быстро Николай Корнеевич выстроил себе квартиру, переехал отсюда, но какое-то время все жили на этой территории. В конце концов, теперь осталась только я. Из теперь живых.

– Здесь вы после войны оказались?     

– Да, до войны мы жили в Ленинграде, на Загородном. Сейчас там висит мемориальная доска, поскольку там была написана «Софья Петровна» и туда приходили за Матвеем Петровичем, хотя он был арестован не там. Как говорят, сейчас этот дом стал гостиницей.

– А как вы здесь жили? Поскольку все были людьми образованными, все здоровались друг с другом церемонно? Как время проходило?

– Было все очень трудно, я, например, училась в школе и занималась в детском зале библиотеки имени Ленина, приходила домой только ночевать. Ну и все старались так как-то минимально толочься на этой территории.

– А «Коктейль-холл» вы помните?

– «Коктейль-холл» я помню плохо, помню, что он был и что были в него очереди большие.

– А где именно, это большая загадка?

– Там, где суши.

– Точно. Там, где японский ресторан. Мне тоже так кажется.

– А что, нет фотографий?

– Есть одна фотография, сделанная изнутри американским корреспондентом журнала «Life».

– Да это, не может быть! Я очень хорошо помню, например, из окна нашего дома было видно, как строили дом напротив, его строили пленные немцы. Следующий дом за телеграфом. Его строили после войны пленные немцы, очень хорошо построили.

– С фотографиями очень тяжело, наша историография мало уделяет внимания бытовым вещам. Какой-нибудь памятник Маяковскому тридцать восемь раз отснят в каждом году, и много хроники, а вот магазины, кафе-бары с этим хуже.

– Но этот дом без конца снимают, когда все парады идут, демонстрации. Все это снято.

– С «Коктейль-холлом» не могу понять. Вывеску я где-то видел, но непонятно, где она висит, потому что она крупным планом снята.

– Место-то я точно указываю, не сомневаюсь, – там, где суши.

– И потом там открылось кафе «Московское». Вы это помните или вы уже уехали?

– Нет, кафе «Московского» я не помню. А не в следующем доме оно было?

– Нет, я уточнял, было кафе-мороженое «Космос», оно было в четвертом доме. А у вас здесь, вместо «Коктейль-холла», когда окончательно низкопоклонничество одолели, открыли кафе «Московское». Странно, что «Коктейль-холл» пережил очень много этапов борьбы с западной культурой, уже переименовали эклеры в заварные пирожные, котлеты «Де-воляй» в «Киевские», а «Коктейль-холл» работал и работал.

– Я тогда была в те годы примерной комсомолкой и в «Коктейль-холл» не ходила, то есть я видела только, что там очереди большие, но никогда там не была.

– Ничего не было слышно здесь, ведь окна туда выходят?

– Нет, нет не слышно. Но это же была правительственная трасса, и приходили и говорили первого мая не подходить к окнам. Не разрешалось подходить к окнам. А потом я ходила на демонстрации, и настолько все было оцеплено, что вернуться домой я могла только на следующий день, я шла и ночевала у дяди на Арбате. Нельзя было пройти, центр оцепляли намертво, и ничего не помогало, никакие документы. Это, по-моему, когда я была школьницей в сороковые годы, в середине сороковых.

– А родители как возвращались?

– А родители не ходили на демонстрации, в отличие от меня.

– Да, Лидию Корнеевну я плохо представляю на демонстрации.

– С шариком…

– Когда прикрыли «Коктейль-холл», вы тоже не помните?

– Нет, этого я не помню.

– А какие-нибудь детали, может быть, какие-то машины парковались здесь, около «Коктейль-холла»?

– Нет, я в этом смысле очень не наблюдательная. Я помню, что в школу ходила под липами, что здесь росли очень хорошие липы. И вообще, как-то в центре было по-другому. Мы, из школы приходя, шли в Александровский сад и там играли в волейбол. Это было возможно. Не было такой «напиханности», как сейчас, хотя Москва всегда была немаленький город, и всегда это был центр. Здесь был двор, где все дети прыгали через скакалки, в классики играли, то есть не стояли толпы машин, все гуляли во дворе. Сейчас это даже нельзя себе представить отдаленно. Дети из соседних подъездов знали друг друга. Жизнь была, в этом смысле, другая.

– А когда Корней Иванович выходил на улицу, с ним обычные люди, не соседи, здоровались? Здесь, на улице Горького. Узнавали?

– Вы знаете, я о здешней его жизни мало что могу сказать, Переделкино – это я помню хорошо, а здесь он, при мне, жил довольно мало. Знакомые, конечно, здоровались, а прохожие –  не знаю.

– Я видел в доме Рябушинского фотографию Горького в гриме, он надевал парик и фальшивую бороду, чтобы его не узнавали на улице.

– Во-первых, Корней Иванович сам обожал всегда прохожих, со всеми легко очень знакомился, подходил, разговаривал, это не было для него проблемой, никогда не слышала никаких жалоб на этот счет.

– Он так любил Переделкино или так не любил московскую квартиру?  

– Нет, просто жизнь так складывалась. Дело в том, что в 1949 году у моей бабушки произошел удар, она оказалась парализована, в очень тяжелом состоянии здоровья. Поэтому, когда они переезжали на дачу, они не могли ездить туда-сюда, уже жили в Переделкино. Потом он постепенно туда перевез книги все и стал переделкинским жителем. Постепенно, по мере того как быт устраивался, появилась машина, появился секретарь, который ездил по делам. Корней Иванович ездил только на выступления свои, то есть он мало потом уже стал бывать в городе.

– Строили этот дом в середине тридцатых годов, во второй половине, и все равно выделяли комнату для прислуги. Или это просто была маленькая комнатка?

– Видимо, да, так она и считалась комнатой для прислуги.

– А дом как-то украшали, к парадам, к демонстрациям? Флагами, или что-то вешали?

– Дело в том, что у нас нет балкона на Тверскую, поэтому я не могу вам точно сказать, но, конечно, что-то висело, наверняка портреты Сталина.

– Но это к демонстрациям. А постоянно ничего такого не было? Слава чему-нибудь, например?

– Нет. Постоянно – не помню. Странно, что нет фотографий, ведь он во всех хрониках постоянно, чуть только снимают Москву, так снимают этот дом.

– Не могу найти. Тем более что у него не было названия, по которому его легко найти. Как дом Моссельпрома, дом Рябушинского. А этот – дом шестой по Тверской и все.