[Б.П.] Прощание с Еленой Чуковской
7 января 2015 года

Прощание с Еленой Цезаревной проходило в великий праздник Рождества Христова, 7 января 2015 года, в стенах Дома русского зарубежья. Белый зал Дома с трудом вместил всех пришедших поклониться и поблагодарить Елену Цезаревну за подаренное тепло и душевную щедрость. Согласно воле Елены Цезаревны специального протокола не было, каждый говорил, лишь если чувствовал в этом потребность. Далеко не все нашли в себе силы выйти к микрофону и вслух выразить свою память и скорбь. Но этими искренними, неподготовленными, идущими от сердца словами — живым выражением любви и благодарности — мы бы хотели поделиться с читателями «Солженицынских тетрадей», присоединив к ним выступления на сороковинах (памятный вечер 11 февраля прошел в том же большом зале Дома русского зарубежья).

Выступали: С.В. Агапов, П.М.Крючков, Н.А.Формозов, Н.Н.Костюкова, В.Г.Дулова, Е.Н.Санникова, Н.Г.Левицкая, Л.П.Романков, В.П.Енишерлов, И.Привалов, В.Н. Курдюмов, А.А.Клименко, В.В. Леонидов, С.Ю.Никитин, В.Ю.Александров, Е.И.Тюрина, В.А.Москвин, Е.И.Дворецкая)

В.А. Москвин, директор Дома русского зарубежья и издательства «Русский путь»:

Сегодня мы провожаем в последний путь поистине великого человека — Елену Цезаревну Чуковскую, великого продолжателя своих деда, Корнея Ивановича Чуковского, и матери, Лидии Корнеевны Чуковской, великого сподвижника Александра Исаевича Солженицына. Елена Цезаревна была большим другом нашего Дома. Вот здесь, в этом зале, бывала много-много раз и очень внимательно следила за всем, что у нас происходило, принимала самое деятельное участие. С Еленой Цезаревной мы делали в нашем издательстве «Русский путь» «Чукоккалу». В этом зале Елена Цезаревна получала Солженицынскую премию. Я хотел бы выразить самые глубокие соболезнования родным и близким и поклониться Вам, Елена Цезаревна, за то, что Вы сделали для нашего Дома, за то, что Вы сделали для России. Спасибо Вам.

П.М. Крючков, ведущий научный сотрудник Государственного литературного музея — отдела «Дом-музей К.И. Чуковского», зам. главного редактора журнала «Новый мир»:

Сейчас мы будем прощаться с Еленой Цезаревной, но прежде… Мы знаем, она хотела, чтобы в такой день, когда он настанет, при тех людях, которые ее любили, знали и придут, прозвучала песня ее друга, Александра Дулова, с которым она училась и работала вместе. Песня на стихи Анатолия Жигулина. Давайте с этой ее просьбы и начнем.

(Звучит песня)

Храм белел сквозь черные деревья,
И хрустел вечерний темный снег.
Улетело солнечное время,
И умолк короткий летний смех.

Лето, лето! Молодость и сила.
И слеза живицы на сосне.
Слава Богу, — все когда-то было
И осталось памятью во мне.

Долго ли продлится эта память,
Эта тень деревьев на снегу?
Многое могу переупрямить.
Только время… Время — не могу!

Н.H. Костюкова, старшая из пяти внуков Корнея Ивановича Чуковского, дочь Николая Корнеевича:

Она родилась при мне. Сперва у нее не было имени, потом ее назвали Леночкой, потом Лидия Корнеевна сказала: давайте звать ее Люшкой. Ну, подросла, из Люшки она стала Люшей, так и осталась в нашей семье не только для братьев и сестер, но и для внуков Люшей.

Я могла бы повторить те слова, которые сказала сейчас Наталия Дмитриевна, именно это у меня осталось в памяти от последних дней общения с ней. Последний раз, когда я звонила в больницу, чтобы спросить, как операции оказалось, что операция перекладывается, я сказала: «Может, мы навестим тебя завтра?» — «Нет-нет, не приезжайте, пожалуйста, никто! Что ты, я безумно занята, мне принесли мамину корректуру, я так счастлива, что могу ее сделать успеть». Что было после этого, все знают. Люша останется в нашей семье как пример невероятной верности долгу, служения добру, невероятного трудолюбия, бескорыстия. Прости, Люша…

С.В. Агапов, заведующий Домом-музеем К.И. Чуковского в Переделкине:

Нам хочется сказать еще об одном деле, которое Елена Цезаревна постоянно делала, — это сохранение дома Корнея Ивановича Чуковского. Мы можем сказать, что дом выстоял на ее костях, на ее позвоночнике, потому что она бегала, бегала по инстанциям и сломала позвоночник. Было решение суда о выселении семьи. И она со своим больным позвоночником, со своим бюллетенем бегала и отсрочивала выселение. Говорить действительно трудно это все. Чтобы понять, что мы потеряли, время необходимо. Наш коллектив музея может только пообещать вам, Елена Цезаревна, что мы будем сохранять дом.

Н.А. Формозов, биолог, общественный деятель, исследователь истории сопротивления в ГУЛАГе:

Я, наверное, один из самых последних знакомых Елены Цезаревны. Мы познакомились в этом апреле, я взял у нее серию интервью. Она не очень была довольна моим намерением, но раз надо, значит, надо. И я хочу сказать о том, что я вынес из этих бесед (пять примерно бесед записано). Это ее беспримерная, абсолютно беспрецедентная смелость. Она столько делала и никогда ничего не боялась. Но при этом это был необыкновенно скромный человек. И странным образом эти два качества усиливали друг друга. Возникало такое биополе, где одно усиливает другое. Я говорю: «Елена Цезаревна, Вас Александр Исаевич назвал начальником своего штаба». Она отвечает: «Ну да, назвал, но все делали, время было такое, все работали, и я делала, ничего в этом особенного нет». С другой стороны, эта ее скромность приводила к тому, что все стрелы, направленные в нее, — они были как бы не в нее: «Моя роль столь незначительна…» В ее жизни было несколько страшных сюжетов. Вы знаете, что в пережитой ею ужасной автокатастрофе (на суде свидетели, шоферы, говорили: «Вы в рубашке родились, Вы не могли остаться живой») она защищала этого солдатика, который развернул грузовик поперек движения такси, потому что это не в нее, «это случайность, это не я». Удивительным образом скромность поддерживала смелость, а смелость утверждала скромность. Это совершенно необыкновенный человек. Я очень благодарен судьбе, что она свела меня с ней в последние дни. Спасибо!

Л.П. Романков, политический и общественный деятель (С.-Петербург):

В откликах на смерть Елены Цезаревны я нашел те главные слова, которые тоже хотел бы повторить. То название, которое Александр Исаевич хотел дать своему рассказу, «Не стоит село без праведника», потом измененное на «Матренин двор», — это очень правильное определение для Елены Цезаревны. Но не только праведника, еще и труженика. Не стоит село без праведника и без труженика. Последние 20 лет я каждый месяц приезжал в Москву, всегда приходил с поезда к Елене Цезаревне, всегда заставал ее в поте пишущей, как написано у Цветаевой, помните, «в поте пишущей». Это удивительное свойство. Было у нее и свойство точности: на каждое письмо она отвечала в тот же самый день без всяких задержек.

Незадолго до ее ухода, месяца два назад, у меня несколько друзей умерло, погибло, я написал ей письмо о хрупкости жизни человеческой. Она мне ответила, что хрупкость — это правильное определение. Когда я приехал в Москву, мы с ней говорили о смерти и о посмертном существовании. Она, как вы знаете, была не религиозна, но потом она мне сказала: «Я думаю, а откуда всё это взялось: звезды, небо…» И она сказала: «Может быть, неправильно, что я не религиозна». Есть такое определение — анонимный христианин. По благородству души и поступков она была, на мой взгляд, анонимной христианкой. Поэтому вечная память, и дай Бог ей покоя Там.

В.П. Енишерлов, литературовед, писатель, главный редактор журнала «Наше наследие»:

Мне кажется, что мы были знакомы тысячу лет. Наше первое знакомство связано с именем Дмитрия Сергеевича Лихачева. Дмитрий Николаевич, Митя Чуковский, был близким другом Дмитрия Сергеевича и был близок к «Огоньку», где я тогда работал. И вот удалось мне организовать выступление Дмитрия Сергеевича в защиту дома в Переделкине, которое стало, по-моему, весомой каплей в борьбе за этот дом. А потом мы повстречались уже в «Нашем наследии», Елена Цезаревна в одном из первых номеров опубликовала те тайные страницы из «Чукоккалы», которые были неизвестны, там, где Гумилев, Мандельштам. И так это все длилось…

Я считаю, что более светлого, более преданного и более мужественного человека в литературе и в жизни я не знал. У Блока есть в письме Станиславскому такие слова: «Как стрела прямой, как стрела действенный». В конце он пишет: «Только, может быть, не отточена моя стрела». Путь Елены Цезаревны был прямой, как стрела, действенный, стрела была отточена и попала точно в цель. Нам очень будет ее не хватать. И как-то мистически вот Павел [Крючков] принес мне сюда книгу, которую она надписала и которую никак не могла мне передать, как-то мы не встречались в это время. Такая мистическая встреча для меня очень важна. Светлая память!

Иоанн Привалов, священник:

Мы познакомились с Еленой Цезаревной 11 лет назад. Я могу только лишь подтвердить, что счастье — это ключевое слово ее жизни. Я помню, что сидел на солженицынской конференции, слушал разные доклады и вдруг испытывал чувство счастья оттого, что нахожусь в одном зале с «невидимками». И мне не нужно было даже на них смотреть, а, видимо, тот поток счастья, которое они излучали, доходил до меня. Из них всех отозвалась на разговор со мной Елена Цезаревна. Так сложилась дружба с ней.

Я решился говорить о ней здесь, потому что прозвучало слово, что она была не религиозна. Я не буду оспаривать, но есть какая-то тайна ее неверия. Она ведь в самом деле была человеком очень цельным, в каком-то смысле очень простым в этой цельности. Первое, что она мне сказала в 2003 году при знакомстве: «Отец Иоанн, я хоть и не воинствующий, но атеист». И это было первое испытание, но наши отношения выдержали его. Я ей ответил, что настоящему христианскому опыту опыт атеизма известен. Если мы говорим, что христианство — это полнота жизни, то, конечно, в этой полноте есть место и вот такому честному проживанию.

Я думаю о том, кто она, как и ее мама Лидия Корнеевна. Здесь есть какая-то тайна неверия, потому что это не простое неверие. Идет ли оно от целомудрия, от того, что не надо, может, какие-то вещи выговаривать и называть. В каком-то смысле, не в строго библейском, но она, конечно, пророк. Пророк, напоминающий: не надо произносить имя Господа Бога напрасно. И проблема сегодняшнего христианства, как я ощущаю, в том, что оно стаю просто словом и перестало быть тем, чем изначально призвано быть: словом воплощающимся. Появление Елены Цезаревны всегда вносило в мою жизнь строгость. Ее неверие было не предметом наших споров, а именно тем катализатором, тем стимулом, который вел наши отношения к углублению. Мы так и оставались: я верующим человеком, она заявляла, что она неверующая, но в этом мы как-то очень спелись, и когда мы с ней встречались, всегда был какой-то не дуэт, но было, наверное, трио, был Тот, Кто был посреди нас. И все-таки я ей пожелаю Царствия Небесного. Я думаю, что Оно ее есть. Когда Христос говрит: тех, тех, тех Царство Небесное, я думаю, что ее есть Царствие Небесное.

С.Я. Никитин, физик, поэт, композитор:

Я вижу здесь моих сотрудников из Института органической химии [3]. Дело в том, что в 1970-х годах в подвале в лаборатории Рубинштейна частенько собиралась замечательная компания. Бывал наш близкий друг Александр Дулов, химик, выпускник химического факультета, и частенько заходила Лена Чуковская, тоже университетский человек. Тут же урчал вакуумный насос, шел своим чередом эксперимент, рассказывались какие-то анекдоты, вспоминались студенческие годы. И мы знали Лену Чуковскую как химика. Но вот она стала нам рассказывать, там же, в этой компании, про свою войну с цензурой за издание «Чукоккалы». Вы помните, первое издание «Чукоккалы». Казалось, хрупкая женщина пядь за пядью отвоевывала у цензуры все, что можно было. Но не все удалось тогда, это все вы знаете. Когда она подарила Лидии Корнеевне экземпляр вышедшей книги, она на нем написала: «Дорогой маме от Павлы Морозовой».

И когда скончался наш общий друг Александр Андреевич Дулов, Лена Чуковская пришла. Я думал, что она скажет о его обаянии, о его заразительном смехе, о его таланте. Нет, ее речь была предельно суха и кратка. Она сказала о его вкладе в исследование некоторых проблем химического катализа и о том, что он был пропагандистом русской поэзии, сочинял песни на стихи наших лучших поэтов и тем приобщал широкие массы к литературе, к высокой литературе, и это было все. Казалось бы, это близкий друг… Но мы поняли, что для нее было важно, что человек сделал в этой жизни. И теперь мы все понимаем, что Елена Цезаревна была прежде всего человеком дела, об этом уже много говорилось.

Последняя наша встреча была в музее Герцена, я сказал, что у меня нет настоящего, последнего выпуска «Чукоккалы». Тут же она дала мне телефон и сказала: «Пожалуйста, приходите, я Вам подарю». Но, к сожалению, телефон куда-то затерялся… Простите меня, дорогая Елена Цезаревна, я до Вас не дошел, но, конечно, книжку я достану. Мне кажется, что стихотворение Булата Окуджавы очень актуально сегодня и в этой аудитории, и актуально для Елены Цезаревны Чуковской:

Совесть, Благородство и Достоинство —
вот оно, святое наше воинство.
Протяни ему свою ладонь,
за него не страшно и в огонь.

Лик его высок и удивителен.
Посвяти ему свой краткий век.
Может, и не станешь победителем,
но зато умрешь как человек.

Спасибо!

В.Ю. Александров, режиссер, ТК «Культура»:

Мне посчастливилось снимать Елену Цезаревну, делать с ней большую программу, большой фильм. Она потрясла сразу же. Я могу сказать, что обычно, когда общаешься с человеком перед съемкой, он свободен, он открыт, он разговаривает, а когда включается камера, большинство людей зажимаются. С Еленой Цезаревной произошло совсем наоборот. Когда ней пришел, она была абсолютно закрыта. Ей совершенно не нравилась идея сниматься, ей совершенно не нравилась идея фильма о ней. И говорить с ней было очень трудно. Но она дала согласие — и вот включилась камера. И в тот самый момент, когда включилась камера, Елена Цезаревна стала абсолютно свободна. Общаться с ней было великолепно, это было удовольствие. И я думал: почему?.. И вот сейчас, слушая, я понял, почему это произошло: потому что когда включилась камера, Елена Цезаревна начала работать. А для нее работа была естественное состояние. Поэтому она и была абсолютно свободна, когда эта камера включилась.

Мне довелось снимать очень многих ярких людей, и у каждого я искал какую-то ключевую фразу. У Елены Цезаревны даже не пришлось искать. Одна фраза потрясла меня. Она рассказывала, как решила поздравить Александра Исаевича Солженицына, который был выслан из страны: просто перешла улицу и с Главпочтамта отправила ему поздравительную телеграмму. Она пришла домой, и раздался телефонный звонок. Елена Цезаревна взяла трубку, ей сказали: «Это звонят с Лубянки. Елена Цезаревна, приходите к нам, нам надо было бы с Вами поговорить». На что Елена Цезаревна ответила: «Я не «Скорая помощь» и по телефонным вызовам не езжу».

Это человек действительно потрясающий и ставший очень близким для меня, думаю, для многих из нас. Вечная память!

Е.И. Дворецкая, редактор:

Я работала с Еленой Цезаревной в 2000-х годах над Собранием сочинений Корнея Ивановича, потом над трехтомником. Подтверждаю общее слово, действительно, это человек удивительной работоспособности. Мой метод в работе — задавать сотни вопросов по тексту. На каждый вопрос Елена Цезаревна давала полный точный ответ. Она вставала, снимала с высокой или низкой полки нужную книгу, из какой-то коробки вынимала, доставала «Чукоккалу», мы читали, находили это слово, эту букву и снимали вопрос. Это продолжалось днями, неделями, по мере поступления томов. И ее понимание, ее подробное, пристальное внимание ко всему, к человеку, было во всем.

Я расскажу один маленький эпизод. Я в свое время делала Собрание сочинений Георгия Владимова. И когда мы с Еленой Цезаревной работали, принесла ей четвертый том. Кстати, над этим томом (где собрана его публицистика за многие годы), я работала здесь, в этой библиотеке. Правда, тогда не было еще этого замечательного здания, была только библиотека, где я проверяла массу дат и цитат. Когда я принесла Елене Цезаревне этот четвертый том, она мне сказала, что Владимов умер (я не была на его похоронах), и рассказала, где его могила. Я поехала со своей подругой, чтобы посмотреть, что с этой могилой. Елена Цезаревна мне по мобильнику говорила, куда нужно пройти, от могилы Пастернака спуститься вниз. Мы нашли эту могилу в жутком состоянии и привели ее в порядок. Через какое-то время, через год или полтора, Елена Цезаревна мне позвонила и сказала: «Елена Израилевна, я Вас прошу, может быть, Вы с Вашей энергией (хотя энергии особо нет), найдете какую-нибудь женщину, которая будет ухаживать за могилой, а я буду ей за это платить». Елена Цезаревна не могла видеть ее в беспорядке. Вот это то действенное добро, о котором говорили все.

Я не знала о ее болезнях, у меня очень сильно болели друзья, и в октябре умер один из них. И чтобы прийти в себя, я стала читать Лидию Корнеевну: сначала ее воспоминания, потом переписку с Корнеем Ивановичем – и позвонила Елене Цезаревне, сказала, что это как глоток свежего воздуха. Я спросила, как она. Она ни словом мне не обмолвилась о своей болезни, а стала говорить об издании Вигдоровой, об издании переписки Пантелеева. Мы с ней обсудили какие-то текстологические вещи, которые встретились в Собрании сочинений. Она говорила об этом, это была ее жизнь, это был ее интерес.

Елена Цезаревна улыбается здесь, она улыбается здесь (показывает на фотографии, размещенные в зале), она улыбается всюду, от нее тепло и свет шел. Для меня это образец интеллигента, это интеллигент. Спасибо Вам, Елена Цезаревна.

В.В. Леонидов, историк, библиограф, бард:

Знаете, я хотел бы вслед за Владимиром Петровичем [Енишерловым] и Сергеем Яковлевичем [Никитиным] вспомнить, что, наверное, лучше всего выражает наши мысли, чувства, — русскую поэзию, и вспомнить строчку Цветаевой: «Уходящая раса, спасибо тебе!» Наверное, со временем мы будем все лучше и лучше понимать, что такие люди просто создавали смысл нашей жизни. Много людей объявляют себя аристократами, приписывают себе какие-то заслуги. Павел говорил (и мы все помним), насколько чужд был Елене Цезаревне любой официальный пафос, любое славословие. Помните ее улыбку, когда она слышала эти излишние, как ей казалось, похвалы в свой адрес, как она сразу это пресекала. Когда пишут и говорят об элите нашей, о касте, об аристократах духа, мне на ум приходит Елена Цезаревна. Каждый жест, каждое ее слово, каждый ее поступок были как-то и благородны, и естественны. И в то же время это ее удивительное чувства юмора. С ней было так хорошо, и каждый раз на Тверской многие испытывали это чувство, что, одной стороны, конечно, она была занята, эти верстки, корректуры, сначала была машинка, потом компьютер, и было такое ощущение, что отвлекаем ее от работы, а с другой стороны, каждый разговор был просто как праздник. И доброе слово, которое она говорила о твоей работе, это была самая высшая похвала.

Очень трудно без нее будет. И опять приходит на помощь поэзия и миллион раз повторенные строки Жуковского: «Не говори с тоской: их нет / Но с благодарностию: были». Дорогая, любимая Елена Цезаревна, спасибо Вам, что Вы были в нашей жизни и подарили нам себя.

П.М. Крючков:

Я хотел бы еще просто поклониться от нас, ее друзей, кто моложе, кто рядом наблюдал… Когда она умерла, такое поле любви обнаружилось. Стал я читать интернет. Люди, которые видели ее один раз в жизни, да и не видела, может быть, никогда, только по телевизору, обнаруживали своими реакциями, узнав об этом событии, как замечательно написано в некрологе, вот это неформулируемое родство с ней. Это поразительно. Всегда был немалый круг людей, он тоже менялся, с которыми она была все время рядом: иногда это просто ежедневная работа, постоянные рукописи, корректуры, Мила [Абрамова], Оленька [Степанова], Сергей Стулов, он здесь, один из ее любимых художников, который работал с ней над разными проектами. Ни одной книги она не выпускала в печать, пока не пошлет ее на чтение Ларисе Георгиевне Беспаловой, ни одной.

Из Ленинграда один поэт прислал эсэмэску со словами, которые для кого-то уже стерлись, но в них всё сказано: мы осиротели, что тут сказать. Я вспомнил, как Елена Цезаревна через несколько лет после смерти Лидии Корнеевны вдруг мне сказала: «Знаете, Павел, я читаю мамины стихи, и у меня с ней новая какая-то встреча идет, я новое поняла что-то». Так она сказала, я свидетельствую. У Лидии Корнеевны были такие строчки, обращенные к отцу, деду Елены Цезаревны, как раз про дом, о котором говорил здесь Сергей Васильевич [Агапов], наш заведующий:

Я еще на престоле, я сторожем в доме твоем.
Дом и я — есть надежда, что вместе мы, вместе умрем.
Ну, а если умру я, а дом твой останется жить,
Я с ближайшего облака буду его сторожить.

Эти слова перешли к ней, к Елене Цезаревне, и мы должны удержать этот дом, который стоит на ее костях, потому что это тоже часть нашей памяти о ней. Спасибо всем, кто все эти годы заметно и незаметно создавал это поле любви вокруг нее, от нас, молодых, большое вам спасибо. Она ведь на самом деле была человек очень драматичный и трагический. Ни мужа, ни детей, не знала счастья внуков… Вот сейчас сказал это и вспомнил, как она веселилась, когда у Сережи Агапова уже во второй половине жизни вдруг один за другим стали появляться ребятишки, как она веселилась этому, как ее это радовало. Об этом драматизме тоже надо помнить, наверное. И действительно счастливая. Простите нас, Елена Цезаревна. Бога ради, простите.

В.Н. Курдюмов, физик, директор Русского Благотворительного Фонда Александра Солженицына:

Я познакомился с Еленой Цезаревной в 1992 году, в то время, когда она принимала участие в возвращении Александра Исаевича на родину. Я не буду говорить о своих воспоминаниях, о своих впечатлениях. Во-первых, я не сумею их хорошо выразить, а во-вторых, они мало чего стоят. Я хочу свидетельствовать о том, что я слышал от нее лично: Елена Цезаревна считала едва ли не главным делом своим в жизни помощь Александру Исаевичу в его работе, а «Архипелаг ГУЛАГ» — самым важным произведением мировой художественной литературы. А наиболее верное, точное впечатление о личности Елены Цезаревны, по-моему, создал, написал, опубликовал Александр Исаевич Солженицын. И поэтому я хочу отнять приемлемое число минут, чтобы как бы от его имени прочесть страничку или две, сколько мне будет позволено, из произведения Александра Исаевича «Бодался теленок с дубом», из того раздела, который называется «Невидимки» и в котором Елене Цезаревне уделена отдельная глава. Я призываю всех, кто здесь присутствует и кто давно не перечитывал «Теленка», — прочтите, это будет лучшей памятью об Елене Цезаревне.

Люша Чуковская почти пять лет, с конца 1965, стояла в самом эпицентре и вихре моей бурной деятельности: эти годы на ней перекрещивались все линии, все связи, вопросы, ответы, передачи — и ещё потом следующие три года до моей высылки немало шло через неё. Когда я в этой книге писал: «мы решили», «мы сделали», «мы недосмотрели, не предполагали», то несколько кряду лет это было — мы с Люшей. Весь близкий и даже не конспиративный круг это знал, и если Люша звонила кому-нибудь, настоятельно неожиданно звала к себе или вдруг без церемоний напрашивалась придти, то все так и понимали, что подразумеваюсь я, приглашаю или приеду, или действительно Люша, но по моему срочному делу. Она была как бы начальник штаба моего, а верней — весь штаб в одном лице (увы, постепенно это и в ГБ отлично поняли). Ещё оттого особенно, что я никогда не жил в Москве, иногда в Рязани, иногда в Подмосковье, а дела непрерывно возникали и решаться должны были именно в Москве.

Люша была внучкой Корнея Ивановича Чуковского — одной из пятерых внуков, но — излюбленной, сердечно преданной его работе, и много помогала ему. Она окончила химический факультет, аспирантуру, стала кандидатом наук, затем успешливым научным работником, отличась и там своим исключительным трудолюбием, аккуратностью, чёткостью, любовью иметь в делах порядок и каждое начинание доводить до конца. (Уж так всюду в жизни и всегда: недобросовестные никогда не вклиниваются в работу, с них она соскальзывает естественно, добросовестным — достаётся работа за нескольких, и ещё они сами ищут её повсюду.)

…Мы познакомились с Люшей в самое тяжкое, шаткое для нас обоих время, когда обоим стоило труда держаться ровно. При слабом здоровьи, малом аппетите, постоянной неутомимой деятельности — Люша и в доброе-то время жила одним душевным напряжением, а тем более в дурное.

В моей неразрядной тогда опасности Люша тут же, в короткие недели, стала предлагать один вид помощи за другим… свою помощь секретарскую, организаторскую, машинописную, по встречам с людьми взамен меня, — какую ни понадобится. Для меня это ново, непривычно, разгрузочно было: такая вдруг огромная помощь в моей прямой работе.

…После провала моего в 1965 именно Люша помогла мне изменить всю скорость жизни и перейти в непрерывное наступление. Я ощущал её как своего единопособника во всех практических планах и действиях; мы тщательно обсуждали их; с самого начала посвящена была Люша в «Архипелаг» и все движенья его, тогда впервые начала наводить справки, выяснения, возилась с проектом карты Архипелага.

… Жажде работы у Люши и отдаче её — не было границ.

А.А. Клименко, вице-президент Академии художественной критики, член экспертно-консультативного совета при главном архитекторе Москвы:

Мы познакомились с Еленой Цезаревной в 1985-м, когда я имел неосторожность работать в Министерстве культуры СССР и знал о погромах в Переделкине, об ужасном изуверстве, которое совершили власти над домом Пастернака, и о тех грозовых тучах, многолетних грозовых тучах, которые сгустились над домом Корнея Ивановича. Инициатором был Литфонд. Это было впечатление сильнейшее. Здесь уже говорилось о том, что она была человеком чрезвычайно точным, чрезвычайно ответственным, об этом говорил хотя бы ее почерк. У меня сохранились несколько ее писем. Началась война за дом. Мне удалось создать комиссию в Переделкине по этим двум домам, в результате нам удалось обнаружить не уничтоженные еще черные мешки мусорные с бумагами Пастернака, теми, которые летали над участком, которые вышвыривали, прямо на территории стояли самосвалы, в общем, то, что удалось собрать, оказалось под лестницей в Доме творчества. В результате этой совместной борьбы я оказался в доме, и Лидия Корнеевна была снисходительна и даже читала стихи, и делала это замечательно. Этот период из лучших в моей жизни, поскольку посчастливилось быть знакомым с такими удивительными людьми.

Что же, как мне кажется, главное в этих двух потрясающих женщинах, в Лидии Корнеевне и Елене Цезаревне? В них, как и в некоторых, кому удавалось уцелеть в условиях этой власти, в условиях этого давления, в условиях этого ужаса, в этих людях вырабатывается подобие стального стержня, мощного, который дает возможность не согнуться. И вокруг этого стержня наматывается со временем мощная стальная пружина, которая в нужный момент распрямляется. И именно наличие вот этой пружины и позволило и Лидии Корнеевне, и Елене Цезаревне так мощно помогать не только Александру Исаевичу, но и всему диссидентскому движению в течение многих лет.

Я не знал никого из достойных представителей этого движения, кто отозвался бы о Лидии Корнеевне или о Елене Цезаревне хоть с крохой какого-нибудь неуважения. И то, что Елена Цезаревна все-таки выполнила то, что она считала своим главным долгом, а именно издала очень много из того, что было немыслимо издать при советской власти, это, конечно, ее подвиг.

То, что эти потрясающие люди уходят, ужасная утрата для нашего отечества, потому что именно они составляют каркас, нравственный каркас нашего бытия.

Я считаю Елену Цезаревну нравственным камертоном исключительной силы. Очень трудно таким людям существовать, но какое счастье, что они есть среди нас. Низкий поклон. Спасибо!

Г.А. Тюрина, историк, заведующая отделом по изучению наследия А.И. Солженицына Дома русского зарубежья:

Дорогая Елена Цезаревна. Я сейчас говорю от имени многих людей, которые не решаются выйти сюда потому, что трудно, очень трудно сказать Вам какие-то главные слова. Ведь от общения с Вами мы получали так много. Сама возможность не только разговаривать с Вами, но и просто быть рядом, видеть, слышать была и остается для нас большой драгоценностью.

Сегодня не один раз прозвучало, что Елена Цезаревна выполнила все и все закончила. Возражу, далеко не все. Она с большим и неравнодушным вниманием, очень теплым и чутким, относилась к работе и к инициативам других людей, если они касались интересующих ее вопросов и тем. Ее внимание, участие при внешнем спокойствии и как бы несентиментальности было, напротив, горячим и, я бы сказала, движущим. И теперь нам не перестать жалеть о том, что мы непростительно мало использовали эту драгоценную возможность.

Несколько сюжетов мы начали в этом году вместе с Еленой Цезаревной, и она проявила самое деятельное и живое участие. Никогда себе не прощу, что мы отложили работу на потом, думая, что впереди у нас много этого «потом». Теперь нам придется заканчивать без нее, но мы обязательно закончим и будем очень стараться, чтобы все получилось как следует. И конечно эта работа будет посвящена Вам, Елена Цезаревна. Спасибо Вам большое.

Е.Н. Санникова, правозащитник:

Я первый раз увидела Елену Цезаревну в 1988 году. Я тогда вернулась из ссылки и была в потерянном состоянии, непросто привыкая к жизни на свободе. Мне однажды позвонила Флора Павловна Литвинова-Ясиновская, мама Павла Литвинова, и сказала: «Лена, бросай все дела, поехали в Переделкино, поехали, ты должна там быть, день рождения Корнея Ивановича». И вот она меня привезла и ввела в этот дом. Это был один из последних домашних вечеров ежегодного празднования дня рождения Корнея Ивановича, семейного празднования, очень много было светлых людей, прекрасные лица. Один из гостей, поднимая тост за Елену Цезаревну, сказал, что много лет назад здесь же собиралась очень яркая публика. И однажды на одном из таких вечеров-посиделок Корней Иванович сказал: вот смотрите, здесь столько собралось именитых людей, ярких людей, мы все умеем так хорошо говорить и знамениты, а есть среди нас Люша, Люша — это Дымов. И насколько точны быта эта слова Корнея Ивановича о том, что такие люди, как Елена Цезаревна, это по-настоящему великие люди, сильные люди, хотя среди людей имениты они и могут казаться незаметными, скромными. В этой скромности и есть настоящее подлинное величие.

Я очень благодарна судьбе за то, что какой-то период жизни я имела счастье очень часто видеть Елену Цезаревну. Я много могла бы рассказать о ней, о моих разговорах с ней, о встречах, но скажу только одно: каждый раз, когда она появлялась на пороге Фонда Солженицына, я ощущала радость. Это был подлинно великий человек. Елена Цезаревна, мне будет одиноко без Вас. Спасибо за все, что Вы нам дали.

В.Г. Дулова, химик, однокурсница Е.Ц.:

Я Елену Цезаревну, Леночку… я буду называть ее так неформально просто потому, что я всю жизнь так ее называю. Жизнь — это 60 лет, в 1949 году мы вместе учились на химфаке (вот тут сидят наши девочки, с которыми мы вместе учились), но по-настоящему я с ней познакомилась, когда мы работали вместе в ИНЭОСе с 1954 года. Эти 60 лет мы были очень близки, она играла огромную роль в моей жизни, она меня немножко переделала, в лучшую сторону, конечно. Но я хочу сказать не о химии, потому что я гораздо меньше с ней общалась как химик, хотя у нас была одна совместная работа, но о ее круге общения в жизни. Я бывала у них и даже жила в Переделкине, была хорошо знакома с дедом (они с Лидией Корнеевной так его называли, любовно, величественно). Для меня никогда не было тайной то, что Люша в таком ореоле живет. В Переделкине, в ее семье, дом всегда был полон людей, была любовь. И Лена вообще всегда была полна любви, и у нее было очень много людей, которых она по-настоящему любила. А с дедом они просто обожали друг друга, она ему была нужна не только как помощница. Она была в обыкновенной жизни человеком замечательным, очень отзывчивым и с большим юмором. И в Переделкине всегда было очень приятно, очень как- то весело даже, несмотря на тяжелые годы и дни.

Мне хочется рассказать, как, например, Корней Иванович вдруг нам сказал: «Девочки! — это мне и Люше, это был 1958 год, — Мы должны навестить Бориса Леонидовича». Мы пошли, это был, наверное, февраль, мы подошли к его даче, и он сразу сказал: «Вон машина стоит, она уже давно там стоит, мы не будем на нее обращать внимание». Мы подошли к даче, Корней Иванович позвал Бориса Леонидовича, и мы пошли вчетвером по главной улице Серафимовича. Корней Иванович стучал властно палкой по обледенелой дороге, и мы прошли до конца этой улицы, потом вернулись обратно.

И еще об их смелости, мужественности, бесстрашии. Я очень хорошо знаю, как Люша помогала Солженицыну. Однажды она пришла ко мне домой и прямо с передней, не отходя от двери, дала мне зеленую папку и кассету и сказала: «Ты должна это спрятать». Я поняла, откуда, что это такое. «Никому из своей семьи ничего не рассказывай и сама не читай, потому что когда тебя будут пытать, они поймут, что ты это не читала, ты с этим незнакома». Вот была такая мелочь. Потом, когда Александра Исаевича изгнали, пришел человек и взял это всё. Это было в порядке вещей. Она считала, что я должна на это отзываться так же, как и она, и для меня это было совершенно нетрудно, я действительно не читала, спрятала и забыла даже об этом.

Лена была очень хорошей подругой. Мы с ней провели, я посчитала сейчас, четыре отпуска. Мы были на Топозере в 1956-м, потом были в Крыму, потом замечательно были в Прибалтике. Нас там было четверо, и вдвоем с ней мы вечером должны были кормить ужином. Ужин у нас был такой — нам давали трехлитровое ведерко и говорили, чтоб оно было полное. Мы шли в лес и набирали чернику и землянику. Это были изумительные дни, я сейчас вспоминаю их с большой теплотой и радостью. Мы ложились на траву, собирали чернику и говорили обо всем на свете. И ничего серьезного не было, а была такая легкость! Вы знаете, она была достаточно легким человеком вне дела. Да, дело — это было суровое, его надо было выполнить точно так, она говорит. Но я наполнена до сих пор и очень благодарна, Леночка, тебе за то, что ты во мне поселила какой-то свет. Я очень хочу сохранить этот свет и после тебя.

Н.Г. Левитская, филолог, библиограф, узница ГУЛАГа:

Я знаю, знала Елену Цезаревну с начала 1960-х годов. Соединил нас Александр Исаевич. И именно с ним связана вся наша совместная деятельность. Александр Исаевич вообще не любил связывать между собою своих помощников. Но Люша была центром, и от нее шли лучи во все стороны, она знала всех и вся, и я с ней таким образом была связана, через нас Александр Исаевич много чего передавал. Лучше всего он, конечно, это все описал в тех очерках, которые читал здесь Валерий Николаевич. Мы много вместе работали и до высылки, а когда он был выслан, то именно через Люшу поддерживались все отношения, она имела возможность отправлять и получать левые письма, где он одновременно приветствовал и ее, и нас с Наталией Мильевной [Аничковой]. Мы были связаны вместе, и всегда говорилось о нас как о тандеме. После того как Александр Исаевич вернулся, эти наши связи как-то немножко ослабели, потому что все стало открыто, не надо было прятаться, не надо было назначать свиданий в условленных местах и прочее.

У нас с ней, по-видимому, были очень сходные характеры, это отмечал Александр Исаевич, мне было легко с ней работать, точно так же как и ей, надеюсь, было легко передавать какие-то поручения мне, потому что она знала, что все, что она скажет, будет точно выполнено. Очень мне будет ее не хватать.

Последнее, что я сейчас читала, была ее книжка «»Чукоккала» и около», замечательная совершенно книжка, и дневники, и воспоминания Лидии Корнеевны. Я ей несколько раз звонила, но уже она была в больнице, уже мы не могли поговорить, а я хотела ей высказать свое восхищение этими книгами. И вообще восхищение всей ее работой уже в это последнее время. Ведь действительно человек был целиком захвачен своим долгом, своей работой: и перед семьей, перед дедом и матерью, и перед Александром Исаевичем, потому что она совершенно самозабвенно помогала ему, в чем я старалась ей помогать.

П.М. Крючков:

Первая часть сегодняшнего нашего пути завершается. Говорить мы больше не будем, но в завершение мы еще раз выполним просьбу Елены Цезаревны: она хотела, чтобы в последний день прозвучала песня ее друга Шуры Дулова, Александра Дулова, на стихи Анатолия Жигулина. Вы подходите прощаться, а песня эта пусть играет.

(Звучит песня.)