[Б.П.] Запись 11 февраля 2015 года: памятный вечер Елены Чуковской

Памятный вечер Елены Цезаревны Чуковской

 

Памятный вечер 11 февраля прошел в большом зале Дома русского зарубежья.

Выступали: С.В. Агапов, Е.В. Иванова, И.А. Шостакович, А.Я. Разумов, Л.Г. Беспалова, Вилли Смит, Л.И. Сараскина, И.Е. Федорова, В.А.Москвин, М.В. Сеславинский.

В.А. Москвин:

 

Добрый вечер, дорогие друзья. Мы сегодня собрались в сороковины нашей дорогой Елены Цезаревны Чуковской, для того чтобы ее вспомнить, ведь главное — это память. Давайте начнем с ее любимой песни, которая звучала, когда мы здесь, в этом зале, прощались с Еленой Цезаревной, с песни Александра Дулова «Храм».

 

(Звучит песня,

на экране сменяются фотографии Елены Цезаревны разных лет.)

 

Эти фотографии показаны были на выставке, когда вручалась Литературная премия Александра Солженицына здесь, в нашем Доме.

 

Я попросил бы начать наш вечер Евгению Викторовну Иванову, которую связывало с Еленой Цезаревной многолетнее сотрудничество по изданию Собрания сочинений Корнея Чуковского, воспоминаний о Чуковском, отдельных его произведений. Пожалуйста, Евгения Викторовна.

 

Е. В. Иванова:

 

Дорогие друзья, я сегодня съездила на могилу Елены Цезаревны, и там все как в песне поется: белеет храм среди деревьев и тихонько колокол поет. Поскольку я знаю, что в зале собрались люди, очень близкие Елене Цезаревне, я хотела сказать несколько слов о последнем годе ее жизни. Елена Цезаревна была человеком совершенно не склонным к мистическим предчувствиям, была человеком очень материалистического склада. Но говорить о том, что она умрет в этом году, она стала еще в самом начале года. Это было поразительно. Сначала и я, и Марина [М.Д. Чуковская] пробовали как-то отшучиваться, мол, Корней Иванович собрался умирать еще в 1926 году, и в дневнике об этом писал, а умер слава тебе господи когда… Но на могиле Чуковского 1 апреля Елена Цезаревна абсолютно твердо сказала, что это мой последний приезд, скоро я буду здесь же. Когда мы навещали Наталию Дмитриевну, был ее юбилей, Елена Цезаревна очень бережно обошла троице-лыковский дом, посмотрела на всех ребят, она была очень рада, что побывала там… Но опять это все шло под знаком прощания. Не знаю почему, не пришло как-то в голову спросить, почему она так считала. Но она была убеждена, что умрет в конце прошлого года. Так практически и получилось.

 

Если говорить о том, что рак — это болезнь каких-то непрощенных обид, огорчений, — ничего такого в жизни Елены Цезаревны не было. Был, конечно, постоянный раздражитель: она получала рассылку всего, что пишется о Солженицыне и о Чуковском. И, знаете, как человек, который столько сделал для победы гласности, чтобы была свобода слова, она не переставала удивляться, насколько живучи оказываются легенды, которые когда-то запустило КГБ. Причем это все опубликовано, все абсолютно известно и неоднократно опровергалось. Кстати сказать, Елена Цезаревна потратила очень много сил на опровержение, раньше она всегда поднималась в атаку, всегда писала письма. И то, что эти мифы начинали, уже от своего имени, излагать очень близкие люди, друзья, появились на этой основе целые книги близких в прошлом людей, что рвались связи — это было для нее источником потрясения и какого-то недоумения, потому что Елена Цезаревна, повторяю, была человек очень рациональный. Это как камень Сизифа, его закатываешь в гору, а он опять вниз катится. Она мне зачитывала время от времени то, что в рассылке к ней приходило: «Вот, Евгения Викторовна, давайте Вам прочитаю, просто совершенная фантастика». У нее был даже такой афоризм: «Известное известно немногим».

 

И последнее, что я хотела сказать. Сейчас появились очень хорошие, теплые, дружеские некрологи, но в одном из них я с удивлением прочла заголовок «Под портретом Сталина». Действительно, когда Елена Цезаревна поступила в онкоцентр, то в приемном покое висел календарь на стене, декабрьский, а Сталин родился в декабре, и там был портрет Сталина. И эта встреча ее действительно потрясла. Но ведь онкоцентр — это, по существу, целый город. И когда она пыталась объяснить палатной медсестре, что там портрет Сталина, медсестра даже в толк не могла взять, где у них он может висеть, потому что это действительно республика, микрорайон целый. Неправда, что она умерла под портретом Сталина, она умерла в реанимации, честное слово, в онкоцентре есть места пострашнее. И я бы не стала об этом говорить, если бы не врачи и не медперсонал, люди, которые так много сделали на этом последнем в ее жизни пути. Я очень боюсь, что эта публицистика как-то коснется их и они подумают, что это очередное проявление человеческой неблагодарности. Потому что такой самоотверженной заботы, такой квалификации, таких гигантов, которые делали операцию, и врачей, которые вели уход, просто трудно себе представить. Они сделали все, что могли, но было поздно, болезнь зашла слишком далеко. Она умерла, слава тебе господи, в состоянии медикаментозного сна, она не очень страдала.

 

Уход был абсолютно мирным и совершенно потрясающим по организованности — Елена Цезаревна прощалась со всеми методично, у нее были все расписаны, кому что сказать, вот близкие, вот родственники, когда кому позвонить. Такого осознанного ухода, прощания с жизнью такого светлого, очень спокойного, очень мужественного я никогда не видела и думаю, что не увижу. Светлая память. Удивительный был человек, верный себе до последней минуты. Таких людей больше не бывает.

 

В.А. Москвин:

 

Лидию Корнеевну и Елену Цезаревну связывала большая дружба с поэтом Владимиром Корниловым и его супругой. Я хотел бы попросить выступить Ларису Георгиевну Беспалову, вдову поэта Владимира Корнилова. Прошу Вас, Лариса Георгиевна.

 

Л.Г. Беспалова:

 

Эго будут, что называется, какие-то штрихи к портрету. 6 августа 2001 года Люше исполнилось 70 лет. Володя Корнилов, мой муж, заболел, не смог прийти к Люше и через меня передал поздравительный стишок. Две строфы из него я прочту. Ему предшествовал эпиграф из Пастернака: «Я не смогу, я не приду». Называется он «6 августа по-новому».

 

Никакого отдыха и роздыха.

Вечный зов работы, а не КЗОТ.

Кто еще такую гору подвига

Добровольно на себя возьмет.

 

И кончается так:

 

Идеал, образчик подражания,

Подражать ни в чем не в силах Вам.

Все ж по-пастерначьи обожание

Вам на расстояньи передам.

 

Мне кажется, что эту «гору подвига», которую Люша взяла на себя и несла — не побоюсь сказать — победоносно до самого конца, ей помогла донести такая ее черта, как поразительная, редкостная цельность. Эта редкостная цельность сказывалась во всем: в том, что она напрочь отказалась от химии, своей профессии, которой были посвящены многие годы, в том, что она отказалась от чтения непосредственно художественной литературы (на мой взгляд, жертва первой величины), читала лишь воспоминания, письма и литературу такого рода. Даже и дружбе моей с ней я была обязана именно этой цельности. Хотя мой муж был знаком с Лидией Корнеевной и с Люшей с начала 1960-х годов, а я с начала 1970-х, — мы были друзьями Лидии Корнеевны, и никакого личного интереса к нам у Люши не было. Но в конце 1990-х Люша вместе с Евгенией Викторовной Ивановой начала заниматься 15-томным Собранием сочинений Чуковского, и им понадобилась помощь по иностранной части: какие-то переводы, справки, то, се, пятое, десятое. И я эту помощь, очень небольшую, оказывала. Ну а потом Люша стала мне давать все свои публикации до того, как отправляла их в издательство, с тем чтобы я высказывала свои соображения уже не только по иностранной части. И так мы сблизились.

 

Я не хочу сказать, что наша дружба была основана на деловой корысти Люши, нет. Если бы не было каких-то сближающих нас свойств, то дружбы не случилось бы. Но мне кажется, что если бы Люше не понадобилась моя помощь, то она просто не отвлеклась бы на меня.

 

И еще должна сказать, что при совершенно невероятной и редкостной цельности были у Люши качества, людям такого склада если и свойственные, то нечасто: она обладала прелестным чувством юмора, которое вообще украшало жизнь, а иногда и снимало пафос с самых разных сюжетов. Так, помню, в начале 1980-х мы с мужем пришли к Лидии Корнеевне, а перед тем вышла книга одного автора, который, написав о Чуковском и обильно цитируя «Памяти детства» Лидии Корнеевны, не указывал ее запретного имени. Лидия Корнеевна была возмущена и намеревалась ударить по автору со всей своей публицистической мощью. Мы согласно возмущались и очень поддерживали ее в этом намерении. Но тут в комнату вошла Люша с салатом. А надо сказать, что в изготовлении салатов она достигла таких же высот, как и в любых других своих начинаниях. И сказала матери: «Ну о чем говорить, это все равно что палить из пушки но воробьям». И, обращаясь к нам, сказала: «А вы знаете, что одна глава этой книги называется «Крокодил стал первой ласточкой»?». Мы рассмеялись и тут же перекинулись на сторону Люши, а потом рассмеялась и Лидия Корнеевна, и публицистический залп был отменен.

 

Было у Люши и еще одно качество, мало свойственное людям, одержимым своей целью: они редко переключаются на других. А я знаю, что Люша отдавалась не только крупным общественным и гражданским делам, но и помогала очень многим людям, причем никогда об этом не рассказывала, я узнавала стороной. Она точно и тонко чувствовала, где и в чем человеку надо помочь. Так помогла она и мне. Дело в том, что я не владела компьютером, переводы и все прочее для меня печатал муж. А когда он умер, то стало ясно, что у меня возникнут сложности в работе. Но я даже не успела этого осознать, как недели через две после его смерти мне позвонила Люша и сказала: «Лара, я научу Вас работать на компьютере». Я сказала: «Люша, это невозможно, я технический идиот, и это непреодолимо». Но Люша отмела мои возражения, пять раз приезжала ко мне, учила меня и оказалась и учителем на редкость талантливым, потому что, если я один раз из десяти — и то, скорее всего, по ошибке — попадала на нужную клавишу, Люша говорила: «Нет, ну какой Вы способный человек, просто редкостных способностей». И будучи так ободрена, я, естественно, научилась в меру своих нехитрых потребностей работать на компьютере.

 

Надо сказать, что при этом Люша была удивительно благодарным человеком. За малейшую помощь она всегда щедро и широко благодарила. Тому свидетельство — надписи на книгах, которых она тоже была большим мастером. Помню, я была поражена, когда она подарила мне последний, 15-й том Собрания сочинений Корнея Ивановича с такой надписью: «Ларе с благодарностью за незаменимую помощь, без которой это издание не состоялось бы». И помощь моя была абсолютно заменимой, и издание, безусловно, без моей помощи прекрасным образом бы состоялось. Это поражающее сочетание: при такой твердости, суровости и цельности в Люше была бездна мягкости и даже нежности и теплоты.

 

Евгения Викторовна уже рассказала о случае в онкоцентре с портретом Сталина. И тут Люша тоже была собой до последнего. Как мне сказала Марина Дмитриевна Чуковская, она не чаяла довезти Люшу до онкоцентра. И тем не менее, увидев на стене портрет Сталина, Люша, хотя сил у нее практически не оставалось, свое возмущение выразила. Потом, звоня мне с Каширки, она сказала: «Я, когда увидела портрет Сталина, поняла сразу, что это плохой знак». Хорошим знаком, на мой взгляд, портрет Сталина быть никак не может, но плохим знаком она сочла в первую очередь то, что в приемном покое толпились студенты и никто из них не возвысил, как принято говорить, свой голос вместе с Люшей.

 

Люша отдала, посвятила почти всю свою жизнь служению таланту других. И вместе с тем — она рядом с ними не поблекла, не померкла, потому что сама была человеком редкого таланта, замечательно независимым и масштабным. Такие люди появляются очень редко, но если бы они не появлялись — своих высоких слов у меня нет, поэтому прибегну к Некрасову, — «заглохла б нива жизни».

 

В.А. Москвин:

 

«Гору подвига», сказал Владимир Корнилов, и, безусловно, одним из таких подвигов Елены Цезаревны было создание Музея Чуковского в Переделкине. Я хочу попросить к микрофону директора музея Сергея Васильевича Агапова.

 

С.В. Агапов:

 

Да, мое общение с Еленой Цезаревной происходило в основном в музее, в Доме. Когда мы познакомились, он еще не был Домом. Я до этого и не слышал про этот музей никогда. Лидия Корнеевна у меня как-то спросила: «А Вы у нас в музее были?» Я: «Какой музей?» Она говорит: «Ну вот, поезжайте, у нас там забор упал, надо его починить, потому что Литфонд отказывается». Я поехал, и началось у нас все с этого забора, потом с костровой площадки, с эстрады, со скамеек. А кончилось тем, что однажды я сижу где-то там в ванной, плитку долблю, надо было заменить плитку, и вдруг Елена Цезаревна спускается со второго этажа, экскурсий немыслимое количество:

 

— Сережа, что Вы делаете?

 

— Ну, плитку починяю.

 

— Какая плитка, давайте переодевайтесь, столько экскурсий, водите.

 

Так и заставили меня. Лидия Корнеевна очень волновалась:

 

— А Сережа там правильно ударения делает, а он знает про Корнея Ивановича?

 

А я что — молодой был, прочитал несколько книжек, ну, и по книжкам чешу. Заходим мы в кабинет на втором этаже, Елена Цезаревна сидит за маленькой машинкой, работает, и я давай там о Репине:

 

— Корней Иванович писал, что Репин — такой же художник слова, как и живописи, что он писал, например: «Удары дождевых кулаков пробивали мой зонт насквозь».

 

Потом, когда Лидия Корнеевна спросила:

 

— Ну, Сережа что-то знает о Корнее Ивановиче?

 

Елена Цезаревна:

 

—Да он больше меня уже давно знает.

 

Конечно, не больше. Когда я появился, бремя каких-то забот с Елены Цезаревны спало, потому что она же сама ездила — чистила, убирала снег, некому было. Котел топить, потому что там отопление все время ломается, все время замерзает, надо оттаивать, отливать, переключать и дежурить. Это у них называлось «дежурить в лавке», «а кто у нас в лавке», и в эту лавку они меня сажали. И так потихонечку-потихонечку я попал в этот музей, честно говорю, два раза хотел оттуда сбежать, но пока не получается.

 

Когда перед этим вечером я думал, что говорить, я открыл книгу, замечательный есть писатель Дмитрий Шеваров. И вот у него книжка «За живой водой» (чудесно он пишет о людях, я надеюсь, может, и о Елене Цезаревне напишет), в ней эпиграф из Лакшина: «Когда целое поколение сменяется и уходит, оно еще оставляет нам на какой-то срок своих одиноких часовых, последних вестников прошлого, способных донести до нас дыхание былой эпохи. И внезапное пересечение их с нашей жизнью поражает, как весть с иной планеты». Это действительно так, потому что, сколько людей я знал, встреча с Еленой Цезаревной поражала каждого.

 

Это был человек высокой культуры. Но потрясало еще то, что каждый человек, с кем встречалась Елена Цезаревна, был ей в первую очередь интересен. Вот сейчас фотографию показали: какие глаза искрящие, радостные, любознательные, ей был каждый собеседник интересен. Кстати, такие глаза у всех внуков, я думаю, их Корней Иванович наградил. Посмотришь, у всех Чуковских так: улыбка, юмор, смех. Но с Еленой Цезаревной было очень трудно, потому что у нее мозг аналитический, и не дай бог в какую-то пошлость сорваться: это все, сразу осекут, сразу поставят на место — «это неинтересно». Только разговор по существу.

 

Страшно, конечно, возрождение в нашей стране поклонения, культа Сталина. Лидия Корнеевна когда-то сказала: «Когда начнут ходить с портретами Сталина, я жить не буду».

 

И сегодня там, по улице Горького, стали ходить товарищи с красными знаменами, и у Елены Цезаревны перед самым уходом случился такой тяжелый момент.

 

Лариса Георгиевна прочитала стихи Владимира Николаевича Корнилова. Елена Цезаревна действительно взваливала на себя неподъемную, неподъемную работу, причем оставалась в тени. Когда теряешь человека близкого, дорогого, все-таки не один десяток лет мы общались, и такие мысли приходят: о Лидии Корнеевне и Елене Цезаревне я иногда думаю, что так жить нельзя даже. Хотелось, чтобы они отдыхали больше, лечились, это действительно был невыносимый труд и жизнь невыносимая. Я, когда пришел, этого даже не подозревал. Это потом Елена Цезаревна мне сказала: «А мама готовится к вашим встречам». А я-то что, парень с завода, она меня обучала. Я после работы сплю, хорошо, что Лидия Корнеевна не видит ничего, носом клюю, а она мне о Блоке, как она с Блоком, как она с Маяковским…

 

Елена Цезаревна ехала в предпоследний раз на кладбище сажать цветы, зашла в лифт, нажала на кнопку и потеряла сознание. Ее вытаскивают из лифта, надо скорую помощь вызывать, она отказывается: надо на кладбище, цветы сажать. Так что поехали на рынок, купили цветы, и она сама их сажала. Один наш знакомый, который участвовал в уходе за могилой, сказал: «Что про веру говорить, это дело интимное. Она же у нас христианка, она выполнила христианский долг». Однажды Елена Цезаревна сказала: «Сережа, мне это не дано, но уж Вы молитесь за меня». И вот эта песня «Храм»… Я считаю, что христианская жизнь у нее была, настоящая, без лукавства, честная, искренняя, она свою жизнь отдала за други своя.

 

Сейчас на кладбище Корней Иванович, Лидия Корнеевна и Елена Цезаревна. Круг русского интеллигента, путь… Вот Корней Иванович — либерал, просветитель, хотел дать мировую культуру людям. Лидия Корнеевна — борец за народ тоже, за просвещение. Сколько людей из ее окружения уезжало из России, сколько она ссорилась даже, говорила: никакой эмиграции, мы должны отдать то, что получили, русскому народу. И вот Елена Цезаревна, теперь они вместе, три богатыря… Я надеюсь, что семья Чуковских будет продолжать нести то, что заложил Корней Иванович: служение русскому народу, служение русской культуре. Спасибо!

 

В.А. Москвин:

 

Наш Дом русского зарубежья и наше издательство «Русский путь» были связаны с Еленой Цезаревной более 20 лет. Началось это с публикаций Александра Исаевича в России, в частности с издания «Одного дня Ивана Денисовича». И вот в 1993 году, мы уже были знакомы с Еленой Цезаревной, нужно было подготовить с рядом издательств договоры, и я получаю от Наталии Дмитриевны письмо, которое сейчас нашел, там такие интересные штрихи. Наталия Дмитриевна пишет: «Все титульные листы, то есть вообще все листы, содержащие какой-либо значимый текст, помимо текста «Одного дня…» и рассказов, должны быть представлены для проверки и одобрения Елене Цезаревне Чуковской, члену Литературного представительства Солженицына в Москве. Это непременное требование, иначе напутают почти наверняка. Этот пункт о проверке всех титулов и об обязательности для издательств следовать указаниям Чуковской следовало бы также включать в Ваши с ними договоры» (что и делалось). А потом, когда Елена Цезаревна посетовала, что не удается издать «Чукоккалу», и я предложил помощь нашего издательства в издании «Чукоккалы», то я обратился в Федеральное агентство по печати к Михаилу Вадимовичу Сеславинскому за поддержкой. Эта поддержка была оказана тотчас. С тем большим удовольствием хотел бы пригласить к микрофону Михаила Вадимовича Сеславинского.

 

М.В. Сеславинский:

 

Спасибо! В который раз убеждаюсь, что золотые слова Булата Окуджавы «Давайте говорить друг другу комплименты» как-то не удается использовать в качестве жизненного принципа и вспоминаешь о них, только когда человек уходит. Сейчас, когда мы вспоминаем Елену Цезаревну, я подумал, что все-таки, все-таки в отношении Елены Цезаревны были эти счастливые часы, счастливые дни. Вот и Солженицынская премия, с кадров которой начался наш сегодняшний вечер, как раз один из таких ярких моментов.

 

Елена Цезаревна для меня — человек, который воплощает в себе три эпохи: это эпоха Серебряного века, это и советская эпоха и правозащитное движение в советскую эпоху, и новейшая Россия и XXI век во всем его многообразии, о котором сегодня говорили. Так получилось, что я не был в квартире Чуковских, не был в гостях у Елены Цезаревны. В эти печальные январские дни и сегодня я смотрел репортажи на YouTube, смотрел какие-то фотографии и обратил внимание на одну деталь в интерьере квартиры. Фантастическое впечатление. Ничего нет лучше, наверное, такого интерьера квартиры московской интеллигенции, который всем нам близок. У Елены Цезаревны стоит компьютер, довольно новый, хороший, продвинутый, как говорят, компьютер, стоит принтер, похоже, что не просто принтер, а принтер, он же скан, и этот принтер покрыт салфеточкой вышитой, с каемочкой, которой обычно покрывали подушечки, еще какие-то предметы интерьера. И я подумал, что вот будешь думать о какой-то инсталляции, соединяющей русскую интеллигенцию XX века и XXI век, и лучше этого принтера, покрытого салфеточкой, и не придумаешь.

 

Когда было 125 лет Корнею Ивановичу Чуковскому, мы образовали Оргкомитет по подготовке к празднованию этого замечательного юбилея, занимались изданием «Чукоккалы», и я счастлив, что Елена Цезаревна была очень довольна и самой работой, и изданием и постоянно об этом вспоминала. Даже в нашу последнюю встречу во время одного из вечеров в Государственном литературном музее в прошлом году она в разговоре со мной еще раз обращалась к этому изданию и говорила о том, как хорошо получалась работа и какой прекрасной получилась сама книжка.

 

Я благодарен Наталии Дмитриевне за то, что эти последние два-три месяца тяжелых она поддерживала между нами душевную эмоциональную связь, мы обменивались новостями, вели разные разговоры. Меня не было в Москве, когда скончалась Елена Цезаревна, я приехал после Рождества и стал копаться в своем домашнем архиве, в разных документах. И обнаружил документы, которые обязаны были раньше попасться. Это, к сожалению, некий долг перед Еленой Цезаревной, который я тоже не выполнил. Это фрагмент архива Владимира Брониславовича Сосинского. Там есть письма Лидии Корнеевны и Корнея Ивановича. Я погрузился в этот фрагмент и сегодня ночью его перебирал: эти письма, эти зарисовки. Конечно, полностью уходишь на 50-60 лет назад. Какие это и печальные одновременно времена, и счастливые.

 

Вот, например, переписка между Сосинским и Чуковским. Чуковский очень интересовался работой ООН: что ООН делает для детей, какие детские издания популярны в Америке, кто их иллюстрирует, как они распространяются. Мне запомнилось одно письмо. (Я даже сегодня в три часа ночи рассмеялся.) Видимо, Сосинский, когда печатал на машинке, делал копии для себя на кальке и их на всякий случай еще подписывал. Корней Иванович упал и ушиб голову, и Сосинский ему пишет (это китайцы любят так): «Ну, ничего страшного, я тоже падал однажды на катке в Нью-Йорке и тоже сильно ушиб голову. И когда я упал, я подумал, что взорвалась атомная бомба, потому что в это время, когда я работал в ООН, как раз мы занимались ядерным оружием. Ничего другое мне не пришло в голову. Конечно, взорвалась атомная бомба. Потом у меня сильно болела голова 2-3 недели, осталась классическая шишка, но сейчас ничего не болит, и с Вами будет все то же самое, я уверен, все будет хорошо».

 

Среди этих документов есть самые незначительные, например квитанция Сосинского из Государственной трудовой сберегательной кассы: «Принято от Сосинского наличными деньгами для зачисления на счет Чуковского Корнея Ивановича 100 рублей. 25 апреля 1964 года». Наверняка уже останется навсегда загадкой, что это были за 100 рублей, с какой целью они перечислялись через 2 месяца после моего рождения. А есть открытки, в которых, как в капле воды, вся эпоха и отражается. Вот, например, Лидия Корнеевна шлет 4 января 1965 года: «Дорогие Сосинские, я желаю вам и всему семейству в 1965 году всяческих благ и успехов. Очень польщена, что вам понравилась моя повесть. Надежд на ее напечатание уже не имею никаких. Утешаю себя таким способом: было бы написано! Остальное когда-нибудь… Но вот что мне хотелось бы постичь: каким ветром ее занесло к вам? Жму ваши руки. Лидия Чуковская».

 

Учитывая, что архив Сосинского я уже передавал Дому русского зарубежья, разрешите эту часть фрагментарную тоже передать в архив Дома русского зарубежья и выполнить тем самым свой долг перед Еленой Цезаревной.

 

В.А. Москвин:

 

Спасибо, Михаил Вадимович!

 

Вилли Артурович Смит, доктор химических наук, старинный друг Елены Цезаревны.

 

В.А. Смит:

 

Добрый вечер! Да, это действительно так. Я Елену Цезаревну знаю, страшно сказать, 60 лет с лишним. Меня назвали другом. Может быть, это не совсем точное определение, просто у нас с ней были ужасно теплые товарищеские отношения. Я не могу сказать, что часто ее видел, к сожалению, это было не очень часто. Она работала в соседнем институте, после того как окончила университет, но все-таки я никогда не упускал случая к ней подойти, потому что с ней было всегда ужасно интересно.

 

Во-первых, она была очень хорошим химиком. Тогда я не знал о другой ее ипостаси. И существенно позднее, когда кончилось наше взросление, так сказать, ученых людей, она защитила кандидатскую диссертацию, дальше у нее был прямой путь, как у всех более или менее способных ученых, стать доктором наук и все такое прочее. Я хорошо знал ее работы, иногда даже писал на них рецензии, так что вполне квалифицированно могу сказать, что она была хорошим химиком. Но я видел, что она все больше и больше угодила от занятий наукой, уходила от этой кристально ясной карьеры и, по ее словам, все более погружалась в деятельность ей привычную, с одной стороны, с детства, но, с другой стороны, не являющуюся ее профессией. Она стала литературоведом, научилась редактуре, работе с текстами, всему, что предполагается делать человеку, включенному в эту деятельность. И дальше я уже только поражался тому невероятному объему работы, который она делала.

 

Я к ней приходил, может быть, раз в месяц, и почти каждый раз она встречала меня какими-то новыми сделанными ею вещами. Это могли быть упорядоченные архивы Лидии Корнеевны, или редактура полного Собрания сочинения Чуковского, или письма Лидии Корнеевны и, например, переписка ее с Давидом Самойловым — совершенно великолепная книга, я просто наслаждался, читая ее. Я знал, что у нее были любящие помощники, они очень облегчали ей жизнь, но я также был уверен, что без нее все это дело зачахло бы. То есть она была мотором, двигателем и вдохновителем, ведь нельзя было не вдохновиться, видя, как она сама работает.

 

С ней было очень легко в общении, это был человек открытый. Каждый раз, как я к ней приходил, она меня обо всем спрашивала, и было видно, что это неподдельный интерес к моим делам, хотя я как был, так и остался химиком и с этой стороны вроде бы ее не особенно интересовал. Когда я начал что-то кропать, какие-то свои мемуары, она отнеслась к этому с большим сочувствием и очень меня поддержала, и это было для меня, конечно, существенно. Но что действительно поражало, это как мог столько вынести человек, вообще говоря, не очень здоровый, можно даже сказать, что она была слабой женщиной. Но эта слабая женщина могла выносить невероятно много, потому что она была предана этой работе, это было ее предназначение, удивительным образом, несмотря на слабость и мягкость, было ощущение ее необычайно сильного бойцовского характера. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что Люша бы хохотала, если бы узнала, что кто-то говорит о ее бойцовском характере. Но да простится мне, это действительно так.

 

Я наблюдал со стороны, не будучи участником всех дел, как она почти 15 лет билась за «Чукоккалу». Ведь это была почти непрошибаемая стена. В замечательной книге «»Чукоккала» и около» видно, что было невозможно: защита у этих бюрократов была глухая и не было никаких слабых мест. И вот, помилуй бог, все эти высокие чины должны были отступить, за 15 лет своей борьбы она добилась чего хотела. Слава богу, хватило здоровья, но, может, потому и хватило здоровья, что цель у нее была такая? А как можно было вырвать из писательского фонда дачу, которая, можно сказать, свалилась в руки этим хищникам? Я помню, Лена тогда рассказывала все эти перипетии, и было понятно, что сделать здесь ничего нельзя. Но это с точки зрения обыденного здравого смысла. А Лена знала, что просто это ее дело и она должна продолжать. И вот, как это ни удивительно, удалось добиться того, что дача стала музеем, музеем Чуковского в Переделкине, и это замечательно.

 

И конечно, не могу не упомянуть еще об одном эпизоде, который я бы даже назвал подвигом, пусть меня Люша простит за такой пафос. Вспомним: ведь именно она подняла вопрос о том, что Солженицыну надо вернуть гражданство. По сути дела, это был призыв к тому, чтобы советская власть извинилась перед Солженицыным. Это были времена, когда совсем не все было так уж ясно. И опять-таки должен сказать, что в России никогда не было нехватки в сильных мужчинах, но в этом случае почему-то их не нашлось и это дело должна была сделать слабая женщина, и она это сделала.

 

Я виделся с ней, наверное, дней за десять до того, как ее последний раз положили в больницу, и уже было ясно, что исход операции далеко не однозначен и велика вероятность того, что она не выживет. Мы сидели, разговаривали о каких-то незначительных вещах, обсуждали. Но что на меня произвело впечатление, о чем я потом много вспоминал, это ее светлое, умиротворенное отношение к тому, что, может быть, конец будет неизбежно прямо сейчас. Это не вызывало ни скорби, ни печали, было просто какое-то светлое спокойное отношение. Отношение человека, который чувствовал, что он выполнил свой урок и может уходить. «Ныне отпущаеши раба Твоего…» Я не воцерковленный, но такое ощущение было…

 

Светлая ей память, а мы только можем радоваться тому, что могли общаться с этим замечательным человеком. Благодарю за внимание.

 

В.А. Москвин:

 

Многолетние семейные и дружеские узы связывали Елену Цезаревну с Ириной Антоновной Шостакович. Я попросил бы Ирину Антоновну поделиться воспоминаниями.

 

И.А. Шостакович:

 

Мне довольно трудно выступать. Я потеряла очень близкого человека. Много лет мы проводили много времени вместе, встречали Новый год вместе, ездили отдыхать вместе, обсуждали события жизни, и литературной, и политической, и те работы, которыми мы занимались. Сейчас появляется довольно много рассказов и книг людей, которые говорят о прожитой жизни: вот вышел «Подстрочник», вышли воспоминания дочери профессора Шпета, вышли воспоминания Баршая. Это уходит наше поколение, и мы, оглядываясь, смотрим, что мы сделали, как мы прожили.

 

Я думаю, что Елену Цезаревну, ее характер во многом сформировали и Лидия Корнеевна, и Александр Исаевич, поскольку она очень много занималась его работами. И поэтому она так успела все сделать. Она занималась комментированием, много узнавала для себя, появлялись какие-то отторжения, какие-то привязанности литературные. Я спросила ее однажды, почему она оставила химию и занялась литературой. Она сказала, что в молодости видела, как дома все очень много работают, а денег никогда нет, и что пусть будет хоть одна твердая зарплата в доме. Но она гордилась своим химическим прошлым и считала, что это было очень достойное занятие, у нее там были друзья.

 

Она сделала очень много, и трудно не завидовать ей, потому что не всем удается сделать все, что полагается, пройти свой путь так достойно. Считается, что на сороковой день душа человека покидает нас, но для тех, кто ее любил и знал, она, конечно, остается. Души ушедших остаются с нами, только мы должны идти, ступая в их следы. И они могут определять нашу жизнь. Прощаясь с ней, я вспоминаю эти слова, которые она написала на книге, принесенной мне Мариной из Каширки, и поблагодарить ее за тепло, за радость, которую она мне доставляла. Спасибо!

 

В.А. Москвин:

 

Много лет Елена Цезаревна сотрудничала с Российской национальной библиотекой, и я хотел бы пригласить к микрофону Анатолия Яковлевича Разумова, сотрудника библиотеки.

 

А.Я. Разумов:

 

Да, я сотрудник библиотеки, которая была когда-то Публичной, в которой работала Лидия Корнеевна, в которой работал Александр Исаевич, которую любила Елена Цезаревна. Она вообще очень любила наш город, Петербург, но называла его по старинке Ленинград, она ведь родилась в Ленинграде. Она любила этот город, она любила Пять углов, она всегда вспоминала это место, была счастлива, когда там удалось установить мемориальную доску в память Лидии Корнеевны и Матвея Петровича Бронштейна. И я сначала передам слова памяти, которые написал Леонид Петрович Романков, большой друг Елены Цезаревны, он был председателем комиссии по культуре Законодательного собрания в то время, когда мы мемориальную доску устанавливали. Он выступал здесь, в этом зале, 7 января, а сейчас, после операции, не смог приехать, несколько слов прислал:

 

«Я ощущал всегда самую тесную связь с Еленой Цезаревной: в силу нашей общей памяти о Лидии Корнеевне, в силу общности мировоззрения, в силу похожести отношения к миру и к литературе, к людям. Я горжусь тем, что в своем последнем письме она поблагодарила меня за долгие годы дружбы, и я ей благодарен за это. Она всегда была примером честности, искренности, живительной собранности и работоспособности, высокой ответственности за слова и поступки. Редкой, очень редкой цельности человек».

 

Это написал человек, о котором, когда я сказал Лидии Корнеевне: «Да, Леонид Петрович — большой молодчина», она заметила: «Он не просто молодчина, он необыкновенно надежный человек». Да. Много друзей было в нашем городе у Лидии Корнеевны и у Елены Цезаревны.

 

Мне посчастливилось так познакомиться с ними. Как раз Леонид Петрович отыскал меня в Петербурге по телефону весной 1995 года: Лидия Корнеевна просила рассказать о Левашовском мемориальном кладбище, где, скорее всего, погребен Матвей Петрович Бронштейн. А в июне 1995 года я собрался в Москву к Лидии Корнеевне отвезти ей первый том «Книги памяти». Лидия Корнеевна предупредила меня: «Вот наш телефон, вот код домофона, наш квартира индустриализируется, мои домашние к этому привыкают, Вас встретят, Вы наберете код…» — все рассказала и попросила повторить, я все это записал, запомнил, и с тех пор я знал этот код и этот телефон. И меня действительно встретила у порога Елена Цезаревна, и мы познакомились по пути от прихожей к комнате Лидии Корнеевны. И с тех пор столько было… 20 лет счастливого общения, 20 лет счастья.

 

На прощании я говорил, что она всегда будет с нами, но я еще не знал, что это так горько, горше не бывает. И много раз после этого плакал, вспоминал ее. Да прежде всего, благодаря Елене Цезаревне я вообще жив и существую, потому что она меня заставила, лично свела меня к кардиологу, и с тех пор тяжести стало носить легче, передвигаться быстрее, и все пошло нормально. Это было уже много лет назад. Я мог бы многое рассказать. У меня электронная почта с 2000 года вся сохранилась, переписка была, как правило, по делу. Если бы не Лидия Корнеевна и Елена Цезаревна, просто и работа моя не состоялась бы. Именно благодаря Лидии Корнеевне я познакомился с Александром Исаевичем и Наталией Дмитриевной Солженицыными в самом начале еще работы над многотомной «Книгой памяти», это было важно.

 

Не обойти, конечно, судьбы Елизаветы Денисовны Воронянской. Много лет Елена Цезаревна твердо говорила: «Ее убили чекисты, она не сама, ее убили, нужно найти ее могилу и поставить ей памятник». Изначально это была ее инициатива, поддержали, конечно, Александр Исаевич, Наталия Дмитриевна, я пытался помочь. Тоже казалось мало возможным найти могилу, на которую никто не ходил практически с 1975 года. Было непросто, но удалось, удалось высчитать, шагами, размерами, удалось найти кладбищенскую книгу, нашли этот безымянный холмик. И мы поставили на нем памятник, памятник этот стоит. Николай Милетич снимал его для фильма о тайной истории «Архипелага ГУЛАГа». Но и после этого Елена Цезаревна не успокоилась, она много раз мне говорила:

 

— Анатолий Яковлевич, ну Вы же ходите в эти архивы, Вы попробуйте, попробуйте все-таки сделать запрос, не сохранились ли материалы, связанные с арестом Елизаветы Денисовны.

 

Я говорю:

 

— Елена Цезаревна, да я сделаю запрос, но я знаю ответ, ничего не будет.

 

— И все-таки Вы сделайте.

 

Я об этом рассказывал: как сделал запрос, как получил отрицательный ответ, как появилась надежда, что еще можно будет что-то предпринять. И я продолжу этот поиск в память о том, как она говорила — что все нужно довести до конца.

 

«Софья Петровна». Елена Цезаревна решила, что рукопись повести должна быть в Публичной библиотеке, так же как и часть архива Лидии Корнеевны. Это сопровождалось долгими обсуждениями, разговорами, переговорами вокруг самой повести. Удалось найти звуковариант попытки постановки в Малом драматическом театре — случайно нашедшийся (фантастическая история, не буду ее пересказывать), удалось сохранить, переписали этот вариант. И вот, не доверяя никому рукопись «Софьи Петровны», Елена Цезаревна дала ее мне лично, и я в плацкартном вагоне, чтобы меньше подвергать риску, вместе с рядом других вещей отвез для хранения в Публичной библиотеке.

 

Столько раз удавалось за эти годы, к счастью, приезжать к 24 марта [день рождения Л.К. Чуковской] и вместе ехать в Переделкино. Однажды приехал к моменту каких-то выборов, мы и на выборы идем вместе с Еленой Цезаревной и голосуем. Много было всего… И вот мы 7 января после похорон ехали из Переделкина с Леонидом Петровичем, разговорились. Леонид Петрович говорит: «Знаете, сколько лет я с поезда приезжаю из Питера и прямо к Елене Цезаревне, и на завтрак. Я говорю: «И я точно так же, каждый раз мы сговариваемся, я пишу, звоню: «Елена Цезаревна, буду». — «Во сколько точно Вы будете? Анатолий Яковлевич, каша вас ждет»». А Леонид Петрович говорит: «А меня — яичница». Да, это всегда: «Анатолий Яковлевич, Вам предлагается гречневая каша, Вы с каким маслом ее будете?»

 

Для меня Елена Цезаревна, помимо всего прочего, — мастер задушевной беседы. Испытываешь такое наслаждение в этих беседах. Ирония, шутка, самоирония, улыбка, счастье…

 

Конечно, многие просили передать слова памяти. И сотрудники библиотеки: Наталья Ивановна Крайнева больна, не может приехать, другие, директор библиотеки Лихоманов. Многие читатели, узнав, что еду в Москву, просили передать, что помнят. Так что считайте, что я говорил от любимого ею города.

 

В.А. Москвин:

 

Спасибо! В нашем издательстве «Русский путь» вышел в 2005 году необычный двухтомник Анны Ахматовой, составленный и подготовленный Натальей Ивановной Крайневой, с ее предисловием. Елена Цезаревна попросила, чтобы мы напечатали эту книгу, а Фонд Солженицына ее оплатил.

 

Ирэн Ефимовна Федорова, в течение многих лет друг Лидии Корнеевны и Елены Цезаревны. Прошу Вас, Ирэн Ефимовна.

 

И.Е. Федорова:

 

Добрый вечер! Наталия Дмитриевна уговорила меня выступить, хотя я считаю, что здесь много людей, которые дольше знали и Елену Цезаревну, и Лидию Корнеевну. Как-то так сложилось, что в последние дни перед уходом Лидии Корнеевны я была с ней, больше никого у нее после меня не было, и у Люши я была тоже в последний день, после того как ее соперировали.

 

Мы познакомились в 1987 году, Наталья Иосифовна Ильина привела Люшу к Святославу Николаевичу Федорову попросить, чтобы он соперировал Лидию Корнеевну, потому что она уже совсем ничего не видела. Святослав Николаевич после обследования Лидии Корнеевны сказал, что такие катаракты бывают, наверное, где-то на Берегу Слоновой Кости, где-то в далекой Африке. Очень много лет было пропущено без лечения. К тому времени Лидия Корнеевна кончала уже два тома об Анне Андреевне, ей нужно было третий делать. Святослав Николаевич ее соперировал в конце концов, и она смогла дописать этот том.

 

Когда она уходила из этой жизни, она мне сказала в тот последний день: «Ириночка (она меня так звала), я Вам оставляю в наследство Люшу. Пожалуйста, не забывайте ее, опекайте ее». И действительно, мы были очень близки с Еленой Цезаревной, с Люшей. Мы звали друг друга по имени, но всегда на «Вы». Ходили каждый год на могилу Лидии Корнеевны, Корнея Ивановича, Марии Борисовны, мы всегда там все мыли, убирали, чистили.

 

Это был ритуал, Люше это очень нравилось, она этого ждала всегда, у нас целая традиция сложилась уже. Мы приезжали в Переделкино, сначала шли на кладбище и сажали и ставили цветы, потом мыли, чистили, разговаривали, конечно, обо всем, потом шли в музей, она там ходила, смотрела как хозяйка, где что посажено, где что не растет, а где растет, разговаривала с сотрудниками, ходили всегда внутрь дачи. Потом мы шли в ресторан «Солнечный путь», сидели на террасе, очень вкусно ели, ей всегда это очень нравилось, и возвращались в город. Так было каждый год, и даже если мы в июле не успевали, мы обязательно делали это в августе.

 

Я сейчас звоню Люше. Когда я ей звонила по домашнему телефону, она всегда отвечала «Слушаю» таким спокойным голосом. Теперь она отвечает по автомату, что ее нет, перезвоните, но голос звучит. Я до сих пор не представляю, как случилось, что ее не стало, потому что после операции она себя чувствовала удивительно хорошо. Трудно было поверить, что у нее была такая операция.

 

Мы разговаривали обо всем, мы вспоминали все: как мы пришли к ним первый раз, как я рассказывала о том, что в первом классе мы ставили спектакль и я была Мойдодыром, и Лидия Корнеевна очень смеялась, когда я ей спела песню мочалок и расчесок, и Люша до сих пор вспоминала, всегда улыбаясь тоже. Я думала: «Слава Тебе, Господи, она еще поживет». И Михаил Иванович Давыдов, который ее оперировал, надеялся на то, что она выздоровеет, что, может, будут заниматься химиотерапией. Но лечащий врач, молодой, Дмитрий Владимирович, мне сказал, что, когда ее везли в операционную, на первую операцию, она сказала: «Хоть бы мне остаться на операционном столе». Но наступили стрессовые послеоперационные осложнения. На фоне стресса ей провели сначала одну операцию, потом вторую. В реанимацию я звонила почти каждый день, и мне говорили: «Нет-нет-нет, ничего-ничего, мы выведем ее, вот она еще подышит, вот она еще побудет, потом мы уберем трубочки, а потом она будет сама дышать». Но не случилось…

 

Я знаю, что ушел человек удивительной скромности, удивительной интеллигентности, удивительной порядочности, удивительной совестливости, удивительного мужества. У нее была очень здравая, ясная голова. У нее было большое, прекрасное, относительно здоровое сердце, которое она отдавала всем нам. Я очень скорблю. Я думаю, что вы скорбите тоже. Царствие небесное!

 

После сегодняшнего дня душа ее улетит, но все равно она будет с нами, мы будем ее помнить. Я хочу подарить вам книжку, это книжка воспоминаний о Святославе Николаевиче Федорове, здесь есть прекрасные воспоминания Лидии Корнеевны, написанные в форме дневника. Люша разрешила их опубликовать, и получилось замечательно.

 

В.А. Москвин:

 

Спасибо огромное!

 

Несколько лет назад на этой сцене Елене Цезаревне вручалась Литературная премия Александра Солженицына и от имени жюри на церемонии выступала Людмила Ивановна Сараскина, которая представила большой обзор подвижнического пути Елены Цезаревны. Прошу Вас, Людмила Ивановна.

 

Л.И. Сараскина:

 

Спасибо большое. С Еленой Цезаревной я знакома около 30 лет, и произошло это невероятным образом. Я тогда еще только начинала писать свои первые статьи и была в основном читателем. Покойный Юрий Федорович Карякин, с которым я была дружна, сказал мне: «А вот возьми-ка и почитай одну повесть, у меня есть перепечатка «Софьи Петровны» Лидии Корнеевны Чуковской. А потом скажешь, что ты об этом думаешь». Он мне принес машинопись, я ее прочитала и написала Юрию Федоровичу, как и что поняла. Почтовое письмо было довольно обширное — в частности, я сравнивала «Софью Петровну» с «Одним днем Ивана Денисовича».

 

Приведу один из фрагментов: «Книга написана большим художником, мастером. Художником русской кисти, русской психологической школы, умение так организовать повествование, чтобы восприятие действительности целиком принадлежало героине, а не автору, чтобы дистанция между автором и героем была выдержана классически строго и естественно, без нарочитого оглупления или «поумнения» героя, — это редкое умение. Я знаю только три текста, авторам которых такая задача удалась вполне: это «Шинель» Гоголя, «Бедные люди» и «Двойник» Достоевского. Это те случаи, когда в произведении не торчит «рожа сочинителя», а говорит, думает, страдает герой, маленький человек. Вот эта великая традиция — пропускать всю боль мира через душу маленького человека, ограниченного узким окошечком, щелочкой-обзором, зашоренного и оболваненного и вместе с тем все-таки способного вместить в себя так много, — выразилось в книге Лидии Корнеевны беспрецедентно в советской литературе… Здесь всё так безыскусно непритязательно, что душа болит и плачет об этой несчастной Сонечке-героине, живущей без пафоса и громких слов. Вот она, первая Сонечка последостоевской литературы. Правда, только эта Сонечка дала мне возможность понять весь страх, весь кошмар, всё замирание сердца несчастных наших соотечественников. И прояснила весь механизм зла, его процветания и его обреченности».

 

Спустя некоторое время Юрий Федорович сказал мне: «Знаешь, твое письмо я дал почитать Лидии Корнеевне, и она приглашает тебя в гости».

 

Это меня совершенно ошеломило. Вместе с Юрием Федоровичем я пришла к ним в дом, впервые увидела Елену Цезаревну и ее маму, полуслепую Лидию Корнеевну, и эту ее лупу огромную, через которую она читала. Они ко мне отнеслись удивительным образом — обе сказали: «Это же надо, простой читатель, а так все понял!» Для них было очень важно, что я не принадлежу к их ближнему кругу, вообще к кругу московской литературной публики, — они восприняли меня как провинциальную учительницу и радовались, что и в провинции есть толковые читатели. Нужно сказать, что я все же никогда не была школьной учительницей, а была оставлена после своего института преподавать на литературной кафедре, затем окончила московскую аспирантуру, успела защитить кандидатскую диссертацию и только-только начала осваивать литературные площадки. Пройдет много лет, прежде чем Цезаревна обратится ко мне с вопросом, не буду ли я против публикации этого текста. Конечно, я согласилась, и он был опубликован в одном из изданий. Тогда и началось мое настоящее с ней знакомство.

 

Следующий этап общения с Еленой Цезаревной — моя работа над книгой об А.И. Солженицыне, где «Люша» была одной из героинь. За пределами семьи Солженицыных, прежде всего Наталии Дмитриевны, Елена Цезаревна была героиней моей книги номер один. Я писала книгу, зная точно, что Е.Ц. будет ее читать, и это было, поверьте, тяжелейшее испытание. Потому что одно дело — писать книгу о героях XVIII или XIX веков, которые ее не прочтут, не увидят, тебе ничего не скажут, в крайнем случае, коллеги, работающие над этими же темами, тебя побьют или поцарапают. Но когда ты пишешь книгу о людях, которые живы сегодня и сегодня же они это будут читать — это совсем другие дела. Конечно, я много раз обращалась к Елене Цезаревне с вопросами, она мне очень сильно помогла. Но кроме тех материалов, которые она мне давала (это были первоисточники с ценнейшими подробностями), меня вдохновляло выражение ее лица, когда она говорила о Солженицыне: лицо прояснялось, разглаживалось, румянилось, глаза блестели. Я увидела искренность ее отношения к Александру Исаевичу, и это было для меня самым важным.

 

И вот интересный момент. Конечно, я ей подарила книгу, как только вышел тираж. Первый экземпляр, сигнал, я отдала Александру Исаевичу (это отдельная история с этим сигналом, не буду сейчас об этом рассказывать). Из первых экземпляров тиража я передала книгу Елене Цезаревне, размышляя, как же она будет ее читать. И вскоре стало понятно, что героиня абсолютно правильно читает книгу — с той страницы, где она впервые появляется в жизни А.И. Потом, разумеется, она прочтет все с самого начала и до конца. Но первое ее чтение было именно таким — она хотела увидеть, как выглядит созданный документальный образ. Она сама мне это сказала в телефонном звонке в тот же день, когда получила книгу.

 

Несколько слов о Елене Цезаревне как о лауреате Литературной премии Александра Солженицына [4]. Действительно, жюри поручило сказать слово о Елене Цезаревне на церемонии вручения именно мне — это выступление опубликовано. Мне крайне важно было с ней пообщаться, получить живое впечатление, а не только составить мнение через знакомство с ее трудами. Я позвонила: «Елена Цезаревна, жюри поручило мне о Вас высказаться, нельзя ли с Вами увидеться?» Мы встретились, встреча продолжалась пять с половиной часов. Говорили обо всем. Кормила она меня не яичницей и не кашей, а борщом и рыбой. Она все это выстроила очень красиво, уместно, в перерыве между нашими беседами. Я очень много о ней узнала (совсем не все вошло в церимониальную речь), я глубоко ее почувствовала как человека.

 

С этой самой трибуны я увидела — она сидела напротив, в первом ряду, – как у нее слеза вытекла в один из моментов моего выступления. Мы с ней потом обнялись, расцеловались, и все было замечательно хорошо. Ирэн Федорова сказала здесь прекрасные слова — дружеские, женские — о последних днях Е.Ц. А для меня Елена Цезаревна предстала во всей своей человеческой красоте — в ее последние месяцы, когда случилась гнусная история с деятелем из «Литературной газеты», клеветавшим на А.И. Я Елене Цезаревне много писала о том, что происходит в этой связи, и мне было важно знать, как она реагирует на события, у меня есть ее письма. Если мы будем публиковать какие-то подборки, я обязательно дам ее письма. Она предельно откровенно выразилась о случившемся — и это, уверяю, для меня стало образцом гражданственности и порядочности. Ее интеллект, ее честная мысль сохранились в нетленности и свежести.

 

Она знала, что я пишу еще одну книгу, «Солженицын и медиа», которая вышла у меня недавно. Она все спрашивала: «Когда уже выйдет?» — потому что я ей рассказывала, в чем там дело, и она очень интересовалась моими сюжетами. Как только книга вышла, я ей привезла и передала. Она ее прочитала ее всю, насквозь, и на презентации книги здесь, в Доме русского зарубежья, сказала прекрасные слова. Ее выступление опубликовано в «Солженицынских тетрадях». Поэтому для меня Елена Цезаревна до самого своего конца осталась, несмотря на ее болезнь, образцом человека, который до последней секунды сохраняет ясность ума и умение выразить свои наблюдения.

 

Один из выступающих, сотрудник переделкинского музея, затронул тему о ее вере. Мы это не раз обсуждали с ней, и вот что я хочу сказать. Есть у Ганса Христиана Андерсена такие примерно слова: думающий атеист, живущий по совести, сам не понимает, насколько он близок к Богу. Потому что творит добро, не ожидая награды. В отличие от верующих лицемеров.

 

Елена Цезаревна была именно таким человеком, очень близким к чему-то Высшему, потому что она была личностью думающей, совестливой. Она была порядочным и благородным человеком.

 

И последнее. В выступлении на церемонии вручения ей премии я цитировала строки стихотворения Владимира Корнилова, посвященные Анне Григорьевне Достоевской:

 

Этой отваги и верности

Перевелось ремесло.

Больше российской словесности

Так никогда не везло.

 

Я возразила этому утверждению. На самом деле — везло. После А.Г. Достоевской российской словесности не раз еще везло и с женами, и с дочерьми, и с внучками. Не исчезает чувство верности, преданности, служения литературе, служения имени. Такой была Елена Цезаревна. Она уникальна в этом смысле, что не только бывают жены, верные подруги, но бывают и дочери, и внучки, которые выполняют свой долг не хуже, а может быть, и благословеннее. Большое спасибо!

 

В.А. Москвин:

 

Вручение премии Елене Цезаревне происходило здесь 28 апреля 2011 года. В издательстве «Русский мир» выходит серия книг, она так и называется: «Литературная премия Александра Солженицына». В конце 2014 года вышла книга Елены Чуковской «»Чукоккала» и около». Другая книга — книга Корнея Чуковского «Тараканище». Сегодня вспоминали, как поразил Елену Цезаревну портрет Сталина в приемном покое онкоцентра. И ее вступительная статья к «Тараканищу» называется «Тень будущего». Позвольте, я буквально зачитаю несколько абзацев из вступительной статьи Елены Цезаревны:

 

«В книге Евгении Гинзбург «Крутой маршрут» есть глава под названием “Тараканище”. Там рассказано, как Евгения Семеновна читает эту сказку дочке. Дело происходит в бараке для ссыльнопоселенцев в начале 1953 года, еще при жизни Сталина. «Всех нас поразил второй смысл стиха», — замечает автор, цитируя строки: «Покорилися звери усатому, чтоб ему провалиться, проклятому».

 

Лев Копелев, вспоминая свои тюремные годы, пишет: «В Марфинской спецтюрьме мой приятель Гумер Измайлов доказывал, что Чуковского травили и едва не посадили за сказку «Тараканище», потому что это сатира на Сталина — он тоже рыж и усат».

 

В наши дни посетители переделкинского Дома-музея Чуковского часто спрашивают: «Как он решился такое написать и как ему удалось после этою выжить?»

 

Живуча легенда. И жалко с ней расставаться. Но, увы, придется это сделать».

 

Вот начало вступительной статьи Елены Цезаревны. Руководитель издательства «Возвращение» Семен Виленский дарит всем участникам нашего сегодняшнего вечера эту книжку, ее можно будет взять на столике при выходе из зала.

 

Примечания

 

1 Российская газета. 2015. 3 янв.

 

2 [нрзб.]

 

3 Институт элементоорганических соединений РАН им. А.Н. Несмеянова (ИНЭОС). Основан в 1954 году.

 

4 Солженицынские тетради. М.: Русский путь, 2012. Вып. 1. С. 263-286. — Ред