ИС: Комсомольская правда, № 21
ДТ: 26 января 1936г.

О "грубых словах" и безликом языке


В 1934 году появилась статья Алексея Максимовича Горького, которая называется "О языке". Она известна всем. В этой статье высказано не только много замечательных и насущно необходимых мыслей, но эта статья чрезвычайно ясная, и понять ее неправильно нельзя. Однако ее умудрились понять неправильно. Борьба за чистоту языка происходит не так как нужно, люди, которые начали борьбу за чистоту языка чаще всего стреляют не в ту сторону. Прямо хоть проси Алексея Максимовича Горького, чтобы он разъяснил все недоразумения, которые возникли по этому вопросу. Посмотрим, каким языком написаны детские книги.

"Он мало говорил, но, казалось, от него веет теплом. В этом тепле грелась Луиза; в нем оттаивал строгий лиловый бархат ее платья, в котором венчались ее бабки и прабабки".

Мне бы очень хотелось знать, что значит "тепло", в котором "оттаивает строгий бархат платья"?

Что в сущности говоря, хочет выразить человек, который так пишет? Это - книга Гершензона "Да здравствует Ляфляншек". Кроме того, язык в этой книжке необыкновенно бестактный. Французские рыбаки у Гершензона разговаривают такими русскими словами "упер", "стерва", "езжай", "так что вы ушли петь" и даже употребляют русские пословицы: Не сули журавля в небе, дай синицу в руки".

А сколько просто безграмотных фраз: человек "втискивается в парту", "вымаршировывает вон из комнаты". А послушайте, какие образы: "море ревело, лохматое, как чудовище, каждая судорога посылала по его хребту шипящие гребни белой взлохмаченной шерсти". Что за судорога, которая посылает гребни шерсти по хребту?

Зачем тащить эту разнузданную путаницу на страницы детской книги? Нигде, ни в одной из критических статей я не читала протестов против чудовищного языка этой книги.

Позволю себе сказать несколько слов о переводах для детей. Вот книга Жюль-Верна "80.000 лье под водой" и типичный пример перевода: "...пока солнце описывало на небосклоне свой видимый путь, мачты были усеяны кучками матросов, предпочитавшими, сидя на реях, высматривать чудовище, чем стоять на раскаленных, обжигающих ноги досках палубы". Еще пример: "23 июля 1886 года подобную же встречу имел в Тихом океане пароход "Христофор Колумб"".

Возьмите эту книгу и читайте подряд. То, что я цитирую, - это еще не самое худшее. Вот как переводят у нас долгожданного Жюль-Верна! Этот перевод сделал Игнатий Петров.

Чем же занимается критика, которая воображает, что она борется за чистоту языка?

Наркомпросовские критики давным-давно мечтали получить какой-нибудь критерий, по которому они могли бы наверняка судить, хороша эта книга или плоха. И вот они, наконец, нашли себе простую мерку: та книга плохая, в которой встречаются грубые слова. Если вы пойдете в Дом детской и юношеской книги, где проводят большую работу с ребятами и с родителями, вы прочтете очень интересные записи, в которых тоже выражается борьба за чистоту языка - так, как понял эту борьбу обыватель.

Один из родителей с чрезвычайным возмущением отмечает, что в книге Бианки "Лесные домишки" встречается недопустимая фраза: "Из дупла выглянула рыжая морда". Можно ли, пишет родитель, употреблять в детской книге такие грубые слова, как "морда"? Между тем речь идет о морде белки. Для маленькой птички, о которой рассказано в книжке, белка - страшный зверь: поэтому автор и употребил слово "морда".

Один родитель требует, чтобы Самуилу Яковлевичу Маршаку было запрещено обучать детей грубым словам. Дети этого родителя, которые не знали грубых слов, научились им из стихотворения Маршака "Багаж":

"Разбойники, воры, уроды,
Собака не той породы".

Но скажите, как можно требовать, чтобы из книги были удалены такие слова, как "воры", "уроды" и проч.? Ведь они нам нужны. Я бы хотела знать, что бы мы сказали колхозному пионеру о тех людях, которые разворовывают колхозный урожай, если бы у нас не было слова "вор"?

Третий родитель был до крайности возмущен одной фразой, которую он прочел в книге Чарушина "Волчишка". Он пришел в магазин, взял книжку, в которой он заметил грубое выражение, и попросил, чтобы консультант сам прочел эту фразу, потому что он, родитель, так стыдлив, что произнести ее никак не осмеливается. Я осмелюсь и произнесу. В книге написано: "Волчишка орал благим матом".

Наркомпросовская критика в своей борьбе за чистоту языка усвоила именно этот поверхностный критерий.

И на острие этой критики, якобы борющейся за чистоту языка, попали совершенно неожиданные вещи. Например, последние книжки Алексея Ивановича Пантелеева, автора "Пакета". Я не стану характеризовать книги этого автора по существу. Их огромное воспитательное значение бесспорно. Но наркомпросовская критика, вооружившись арифметическими методами, пропустила мимо ушей весь воспитательный смысл этих книг и обрушилась на Пантелеева за несколько страшных слов. Слова были такие: "белобандиты", "глистопер", "легавая морда".

Алексей Иванович Пантелеев рассказывает в "Пакете" о гражданской войне, а его герою предстоит такая крупная неприятность, как расстрел. Все вы помните: мамонтовцы сначала допрашивают парня, а после этого ведут, на расстрел. И вот тогда, в эту страшную минуту, он говорит своим врагам несколько неприятных слов. Они обращены к белым офицерам. Они обращены к мамонтовскому солдату, который должен стать его убийцей. Он позволяет себе квалифицировать поступки своих врагов так, как они того заслуживают. И что плохого в этом? Было бы величайшим лицемерием и ханжеством с нашей стороны утверждать, что современный художник для детей и взрослых не имеет права говорить о черных сторонах действительности, не имеет права произносить неделикатные слова.

Перед тем, как выступить на этом совещании, я еще раз перечла статью Алексея Максимовича Горького, ту самую статью, на которую ссылаются все, кто боится грубых слов. В этой статье одному из своих корреспондентов, который предложил изгнать из нашего языка все слова церковного происхождения, Алексей Максимович отвечает:

"Остаются в силе такие церковные слова, каковы: "лицемерие, двоедушие, скудоумие, лихоимство", и множество других словечек, коими, к сожалению, утверждается бытие фактов. Поэтому один из корреспондентов моих, утверждая "необходимость изгнать из языка церковно-славянские слова", стреляет мимо цели: изгонять нужно постыдные факты из жизни, и тогда сами собой исчезнут из языка слова, определяющие эти факты".

Я думаю, что никто не сомневается в том, что мы должны бороться с беспризорностью, не говоря уже о белобандитах. Тогда, когда мы ликвидируем, беспризорность, у нас из языка быстро исчезнут слова, порожденные беспризорностью. А до тех пор, пока такое явление есть, пока мы боремся с ним и пока детская литература борется с этим явлением всеми средствами которые у нас есть, в том числе, например, и книгами Пантелеева, мы не можем быть такими лицемерами, чтобы бояться назвать вещи своими именами. Но мы знаем и такие книжки, в которых все эти слова лежат на поверхности, в которых они рассыпаны только для того чтобы похвастать, как автор хорошо знает уличную ругань, и, очевидно, для того, чтобы и ребенок к этим познаниям приобщился. Вот вам книжка "Данилыч" Кочина. В этой книжке говорится о рабочих-шахтерах, а не о беспризорниках, но разговаривают шахтеры только такими словами: "стервец", "мура", "сукин сын" и т. д. Рабочий-шахтер обращается к мальчику с просьбой, чтобы тот нарисовал его портрет. Просьбу свою он выражает так: "А ну, паршивец, сваргань мой образ!". Это решительно никак не обосновано.

Вопрос о "грубых словах" не такой простой вопрос. Большой ошибкой будет вырывать эти слова из общей словесной ткани произведения, не учитывать в каждом отдельном случае конкретной обстановки действия, психологической характеристики героев, направленности слова.

Опасность не в грубых словах. Прежде всего следует бороться с языком безликим. У нас развелось довольно много книг, о языке которых говорить чрезвычайно трудно, потому что они написаны на "никаком" языке. Тов. Маршак в своем докладе говорил о книге "Люлик в детском саду". Эта книга написана никаким языком. "На стенах были красивые картинки и на окнах цветы". Тут придраться как будто бы не к чему, но беда в том, что у читателя не создается никакого образа, он не видит ни картины, висящей на стене, ни цветов.

Вот, например, книга "Красный курлышка" - книга о том, как болгарские пионеры провели одного полицейского. Она написана бледным, тусклым, невыразительным языком. И это не случайно. Автор решительно ничего не знает ни о Болгарии, ни о пионерах, ни о полицейских, он имеет о них лишь самое общее представление. Это отсутствие материала сказывается и на языке. Или книга "Домашние животные" Булатова. Булатов рассказывает о таких интересных для ребенка вещах, как свинья, лошадь, осел, верблюд.

Эта книга написана сухим, выхолощенным, пустым языком - языком протокола. Почему это так? Да потому, что у автора нет никакого материала, потому что он не смеется и не плачет, потому что в сущности ему нечего сказать. А результат дурной: все самые интересные вещи становятся самыми скучным. "Грива у лошади была короткая, хвост тоже короткий, а ноги длинные и тонкие". Это - протокольная опись лошади, а не лошадь.

А вот, как настоящий художник - Шорин создает образ лошади. Я прочитаю вам четыре строчки о жеребенке, и вы увидите этого жеребенка: "Вычищенный Ленькой, он стоит, и каждая жилка в нем с другой разговаривает. Чуть шорох, - вскинет голову, уши насторожит и слушает, слушает. А глаза - в каждом по искре величиной с горошину. В ногах у него будто не кости, а резиновые мячи. Он иногда подпрыгивает весь сразу, с четырех ног, - легкий, будто в его теле и веса нет, а живет одна сила".

Шорину есть что сказать о лошади, ему она нравится, он горячо относится к ней, и он говорит о ней замечательным языком.

Давайте отдадим себе на минуту отчет: для чего в сущности нам нужен язык?

Тут мы подходим к очень важной мысли. Для того, чтобы наши детские книги задевали, волновали и воспитывали, писатель должен иметь что рассказать, тогда и язык будет у него богатый. Для большой мысли нужен язык со всеми его разветвлениями, бедного языка на большую мысль и разнообразные чувства не хватит. Естественно поэтому, что такие писатели, как Золотовский, Житков, Пантелеев, Шорин, писатели, которым есть что сказать, пришли в литературу со своим особенным, индивидуальным и богатым языком. Булатову же нечего сказать, вот он и пишет тускло.

Разумеется, детские книги должны быть написаны языком грамотным. Такие переводы, как переводы Игнатия Петрова, недопустимы. Нужно стараться, чтобы писатель был грамотный. Но этого недостаточно. Нам нужны писатели, которые приходят в литературу с большими темами, с полными пригоршнями материала, с ощущением, что в мире есть против чего бороться, против чего протестовать, - и тогда и язык детских книг перестанет быть сухим и бескрасочным.

Л. Чуковская

Яндекс цитирования