ИС: Дружные ребята, № 4
ДТ: апрель 1945 г.

Школа в "Ясной"

"Лев Николаевич был ужасный-ужасный шутник, - вспоминал один из учеников яснополянской школы, - не пропустит случая, чтобы как-нибудь всегда не пошутить, не посмеяться".

Он и в самом деле был "ужасный-ужасный шутник": то посадит маленькую девочку на высокий шкаф, чтобы все ей завидовали, то пустится с быстроногим мальчишкой наперегонки и на бегу так рассмешит его, что тот от смеха свалится в сугроб, то поведет детей в лес и обучит их лаять: "гав! гав!" Он любил затевать ералаш.

Зимою он играл с ребятами в снежки, катался в санях, а летом - барахтался в пруде.

"Возьмем розвальни, на себе в гору ввезем, - вспоминает любимая его ученица, - а на горе садимся и катимся вниз. Бывало возьмем снегу, друг в друга пуляем, а граф хохочет на нас. А мы и его снегом заваливаем, а он только смеется".

Летом веселились еще пуще.

"Был у нас через пруд плот на веревке. Вот бывало с ним сядем и потащим. На середину выедем, он скажет: "Ну, кто грязи достанет?" - "Попробовали бы вы сперва, ваше сиятельство!" Он и пробует. Нырнет в воду, потом вынырнет и держит в руке грязь… Да мало ли он чудил!"

В те годы, когда Лев Николаевич Толстой устроил у себя в Ясной Поляне бесплатную школу для крестьянских ребят и сам принялся их учить, - в те далекие годы, более восьмидесяти лет тому назад, крестьяне были еще крепостными, и школ по селам и деревням почти не было. Соберет какой-нибудь дьячок или писарь пятерых-шестерых мальчиков, возьмет с их доверчивых отцов "мучкой и крупкой" да и засадит мальчиков в дымной избе зубрить наизусть псалтырь - вот тебе и школа. Учитель, сам человек темный и малограмотный, ничего не мог объяснить своим ученикам, ничему не умел научить их, а потому и колотил их нещадно, вколачивая им в головы замысловатую и пустую премудрость.

Когда Лев Николаевич попросил одного своего ученика, одиннадцатилетнего мальчика, написать рассказ о том, как он учился, прежде чем попал в яснополянскую школу, тот написал всего несколько строчек, но чуть ли не в каждой строке его нехитрого повествования встречается слово "били".

"Меня отдали учиться к скотнице. Там я учился хорошо. А потом пришла скука на меня, и я стал плакать. А бабка возьмет палку и ну меня бить. А я еще больше кричу… Потом меня отдали к Фоке Демидовичу. Он меня очень больно бил. Однажды я от него убежал, а он меня велел поймать… Он меня взял, разложил на скамейке и взял в руки пук розог и начал меня бить. А я кричу на всю глотку…"

Толстой уехал за границу, надеясь там увидать образцовые школы; ознакомился со школами Германии, Швейцарии, Франции и всюду увидел ту же бессмысленную зубрежку, тот же страх учеников перед учителем и презрение учителя к ученикам и то же битье: не розгой, так линейкой.

И вот у себя, в Ясной, он задумал устроить новую школу, такую, какую он искал по всей Европе и не нашел ни в одной стране, - такую школу, где учиться детям было бы интересно, где ребята знали бы и труд и веселье, где учитель был бы для них не врагом, а другом.

Осенью 1859 года Лев Николаевич начал заниматься с ребятами окрестных деревень в каменном флигеле яснополянского дома. Один класс был у него розовый, другой голубой; на полках вдоль стен лежали редкие камни, травы, физические инструменты; в сенях стоял верстак.

Летом занятия не прекращались, только школа перебиралась на новое место: в сад, под яблони, низко склонявшие свои тяжелые ветви над головами ребят. Пощелкивая в липовые и кленовые листья, рассаживались ребята вокруг учителя. Он учил их читать, писать и считать, учил их пению и геометрии, истории и гимнастике, и учились они с такой страстью, с такой жадностью, что учителю не приходилось подгонять их.

"Иногда увлечется учитель и ученики, - вспоминал Толстой, - и вместо одного часа класс продолжается три часа. Бывает, что ученики сами кричат: "Нет, еще, еще!" И гонят тех, которым надоело: "Надоело, так ступайте к маленьким!"

Ребята сами восставали на тех, кто возней или шалостями мешал им заниматься.

- Что ты тут замешался? - кричали они проказнику. - Будет тебе! Иди, иди, вон, на улицу!

Учились дети с 9 до 12, а потом с 3 до 6, но этого им было мало, и они до поздней ночи не расставались с учителем. Если Лев Николаевич видел, что они утомлены, он придумывал для них сказки, сочинял вместе с ними смешные стишки и поучительные рассказы, уходил с ними на прогулку в Заказ - лес близ Ясной Поляны, а на праздники угощал у себя в доме блинами или ставил спектакли. "Гуляй, ребята, масленица!" - написано было однажды на широкой ленте, украсившей кабинет яснополянского дома, а под этой лентой Толстой раздавал детям фартуки, шапки и кушаки… В яснополянской школе ребятам было так интересно и весело, что по утрам они прибегали туда чуть свет, а вечерами засиживались до темноты, нередко засыпая под столом. Тогда Лев Николаевич одних укладывал спать у себя в кабинете, других - в шалаше в саду, а третьих сам разводил по домам. Школьники любили дальние прогулки с учителем в лунные зимние ночи. В темном лесу он рассказывал им страшные истории, а они жались к нему, крепко держали его за пальцы и просили рассказать еще.

"Только что я замолкал, - так вспоминал об одной из этих прогулок Толстой, - Федька уже требовал, чтобы я говорил еще, и таким умоляющим и взволнованным голосом, что нельзя было не исполнить его желания… Мы прошли лес и стали с другого конца подходить к деревне. "Пройдем еще, - заговорили все, когда уже стали видны огни, - еще пройдемся". Мы молча шли, кое-где проваливаясь по рыхлой, плохо наезженной дорожке; белая темнота как будто качалась перед глазами, тучи были низкие, как будто на нас что-то наваливало их; конца не было этому белому, в котором только мы одни хрустели по снегу; ветер шумел по голым макушкам осин, а нам было тихо за лесом". Оторвавшись от учителя, ребята наконец разбегались по избам, и Толстой один шел к себе в Ясную, шагая по снегу и прислушиваясь к ветру в осинах.

А назавтра начинался новый день веселого труда. Снова сидят в классе ребята, стараясь не проронить ни словечка.

"Войдите в комнату, - с гордостью говорил Лев Николаевич, - редко кто оглянется на вас. Идет новый рассказ - все замерли, слушают. Кажется, все мертво, не шелохнется - не заснули ли? Взгляните в лицо какому-нибудь маленькому - он сидит, впившись глазами в учителя, сморщивши лоб от внимания, и десятый раз отталкивает от плеча навалившуюся на него руку товарища. Вы пощекочете его за шею - он даже не улыбнется, согнет головку, как будто отгоняясь от мухи…"

Однажды Лев Николаевич на уроке истории рассказал ребятам об Отечественной войне 1812 года.

"Уж было поздно, когда я кончил. Обыкновенно дети спят в это время… Только что я встал, из-под моего кресла, к величайшему удивлению, вылез Тараска и оживленно и вместе серьезно посмотрел на меня.

- Как ты сюда залез?

- Он с самого начала, - сказал кто-то. Нечего было и спрашивать, понял ли он, - видно было по лицу".

Лев Николаевич любил своих учеников, и они отвечали ему преданной и нежной любовью. "Мы так сблизились со Львом Николаевичем, как вар с дратвой, - рассказывали впоследствии бывшие школьники. - Мы страдали без Льва Николаевича, а Лев Николаевич без нас. Мы были неотлучны от Льва Николаевича, и нас разделяла одна только ночь".

"Нельзя рассказать, что это за дети, - с восхищением писал о крестьянских ребятах Толстой, - надо их видеть. Из нашего милого сословия детей я ничего подобного не видал… Никогда лени, грубости, глупой шутки, неприличного слова".

Толстой любил крестьянских ребятишек, верил в их великую одаренность и мучился тем, что помещичий строй приговорил их к невежеству.

"Я хочу образования для народа, - писал он, … для того, чтобы спасти тех, тонущих там Пушкиных… Ломоносовых. Ах, батюшки! Как бы вытащить, и кого прежде, кого после вытащить!"

Вера в могучие духовные силы простых деревенских ребят - вот что сделало Толстого таким необыкновенным учителем.

Лидия Чуковская

Яндекс цитирования