ИС: Индекс - досье на цензуру
ДТ: 1999
НР: 7-8

"Мастерская человечьих воскрешений..."

<...> Баратынский написал однажды: "Дарование есть поручение. Должно исполнить его несмотря ни на какие препятствия". Ахматова, говоря о сталинских палачествах, сказала: "Покойный Алигьери сотворил бы из этого десятый круг ада". Сотворить десятый круг ада - вот какое поручение принял на себя Солженицын. Огромности поручения соответствовала огромность дара. В последние годы его жизни в России был он для меня уже не только писателем, который принес нам живую весть из преисподней, не только автором "Одного дня...", "Матренина двора", "Правой кисти", "Ракового корпуса", "В круге первом" - он был уже в моих глазах Данте Алигьери, творцом десятого круга ада: "Архипелаг ГУЛаг". Мастерская человечьих воскрешений - вот как назвала бы я его письменный стол, его комнату, его труд. В "Архипелаге..." поражает изобилие фактов, мыслей и вместительность слов. По степени словесной емкости я могу сравнить "Архипелаг..." Солженицына только с тремя шедеврами: с "Пиковой дамой" Пушкина, с "Хаджи-Муратом" Толстого и с "Архиереем" Чехова.

В "Архипелаге..." поражает разнообразие, даже разбросанность фактического материала, и в то же время единство, строгость, точность возведенной постройки. Я хотела бы дожить до появления в литературе такого художественного критика, которому по силам оказалось бы исследовать суть этой небывалой мощи, емкости слова и упругости своевольного синтаксиса. Солженицын проводит читателя всеми кругами ада, опускает во мрак преисподней, заставляя нас, беспамятных, властью своего лирического эпоса, или эпической лирики, пережить вместе с ним сотни и даже тысячи судеб. И что еще важнее - осмыслить пережитое ими. И нами.

"Вечно он торопится, всегда он смотрит на часы", - говорили о нем с неудовольствием знакомые. Или даже так: "вечно он занят одним собой". А попробовали бы те, болтающие праздно, каждый день спускаться за ним в преисподнюю и со своей страшной добычей снова возвращаться на землю. И выводить из пережитого мысль за мыслью, судьбу за судьбой, лагпункт за лагпунктом, и возвести это колоссальное изваяние, этот величавый памятник на братской могиле.

Вот сейчас, в наши дни, общество "Мемориал" обсуждает, какой и где воздвигнуть памятник миллионам замученных и убиенных. Один уже создан. Семью частями своей книги Солженицын создал литую форму памятника, новую литературную форму, новую не только для русской литературы, но смею думать - для мировой. В критике она еще не нашла себе точного определения. Как до сих пор еще поражает новизной и не находит себе точного определения форма "Мертвых душ", "Записок из мертвого дома" или "Былого и дум".

Нет, никогда во все девять лет своего знакомства с Солженицыным, в ту пору, когда я еще не знала об "Архипелаге.. .", или В ту, когда уже знала о нем, не удивлялась я солженицынской спешке. Он казался мне человеком, который после выхода на волю сам приговорил себя к заключению в некий невидимый исправительно-трудовой лагерь строжайшего режима и неукоснительно следил, чтобы режим выполнялся. На воле он был сам для себя и каторжник, и конвоир. Слежка его за самим собой была, пожалуй, неотступнее, чем та, какую вели за ним деятели КГБ. Урок рассчитан был на богатырские плечи, на пожизненную работу без выходных, а главным инструментом труда была полнота и защищенность одиночества.

Вечная торопливость, которой на людях был обуян Солженицын, столь удивлявшая и сердившая его знакомых, была неистовой спешкой к средоточию и глубине, к выполнению урока. Поблажек он себе не давал, садился за труд ни свет ни заря. Правда, конвоир выводил каторжанина на прогулку, обязательно и ежедневно - часа на два, на три в любую погоду, но и на прогулке не освобождал от труда. Прокладывая новую лыжню в нашем заваленном снегом саду, шагая из конца в конец по протоптанной от забора до забора тропинке, Солженицын и на морозе продолжал свой труд. продолжал не только в уме, но вопреки морозу и на бумаге. Нанизывал от края до края листа зернышки букв на туго, как тетива лука, натянутую веревку строки. По улицам писательского поселка он не ходил, разве что к поезду, а гулял на нашем участке среди великанов-сосен.

- Вам не надоедает ходить взад и вперед от забора к забору? - спросила я у него один раз.

- Нет, - ответил он, - я привык на шарашке.

Живя бок о бок - иногда на даче, а иногда в городе - разговаривали мы, однако, не часто и не подолгу: Солженицына тянуло к труду. Однажды Александр Исаевич появился передо мной на кухне, где я следила за кастрюлей, чтобы не упустить молоко.

- Скажите, пожалуйста, Ахматова могла уехать из России в двадцатые годы? Имела такую возможность? Ей не разрешили или она не пожелала сама?

- Не пожелала сама. Все ее ближайшие друзья уехали, а она не хотела.

- Вы это наверное знаете?

- Наверное. Это ведь из стихов известно.

Не с теми я, кто бросил землю
На растерзание врагам.

- Только из стихов?

- Нет, и прямо. Она сама это говорила, рассказывала мне в тридцатые про двадцатые.

Получив необходимую справку, он не продолжал разговора и сразу ушел.

Не из пустой прихоти надел он на себя вериги, не напрасно в разговоре с приятелем или даже с величавыми осанистыми редакторами поглядывал на часы, не попусту, сам буквально по пятам преследуемый и гонимый, гонял себя по всей стране, чтобы разыскать еще одного свидетеля, пережить еще чей-нибудь рассказ, проверить еще один факт. И чужими родными судьбами переполненный, снова спешил за стол, в мастерскую человечьих воскрешений. Памятник запытанным на следствии, расстрелянным в подвалах, умерщвленным на этапах и в лагерях - создан.

Лидия Чуковская


HotLog online dating service
HotLog
HotLog