ИС: Литературное обозрение
ДТ: №10, 1940 года

Ученые записки кафедры детской литературы

В сборнике преобладают статьи историко-литературные: о сказках Пушкина, о детских стихах Некрасова, о «Детстве» Горького. Пушкин, Некрасов, Горький - для истории литературы все эти темы весьма существенны. Но и не только для истории. Над созданием сказки на новом фольклорном материале, над созданием повести о ребенке и сюжетной поэмы для подростков серьезно думает и упорно работает современная детская литература. Изучить сказки Пушкина, повесть Горького, «Генерала Топтыгина» Некрасова современному деятелю детской литературы нужно не только для пополнения своих знаний о прошлом, но и для работы в настоящем и будущем.

Чем же обогатят читателя эти статьи?

Оспаривая выводы других исследователей, проф. Голубков утверждает, что детские стихи, водевили, фантазии и сказки, написанные Некрасовым в начале его литературной деятельности, «имеют большое значение для истории детской литературы» (стр. 3). Профессор Голубков тут же указывает, что Некрасов не включил эти стихи в собрание своих сочинений, что в художественном отношении эти стихи весьма несовершенны, что драматическая фантазия «Юность Ломоносова» - риторична и пр., и все-таки приходит к выводу: «Некрасов... в истории детской литературы этого периода сказал свое слово» (стр. 5). Значение ранних некрасовских стихов для детей профессор Голубков видит в их пародийности; по его мнению, многие детские пьесы Некрасова были пародиями на ходовые сентиментальные пьесы, затоплявшие тогдашний книжный рынок, а «Сказка о царевне Ясносвете» явилась пародией на псевдонародные сказки.

Однако никаких доказательств своей мысли проф. Голубков не приводит. Он цитирует отдельные отрывки из «Сказки о царевне Ясносвете», находя в них то «иронию», то намерение «снизить» и «высмеять», но цитаты вовсе не подтверждают его определений.

И пошел такой тут пир,
Что не знал подобных мир.
Я там был три сряду ночи.
Ах, что было только мочи,
За стаканом пил стакан,
А все не был сыт и пьян.

Это - концовка «Сказки о царевне Ясносвете». Профессор Голубков находит, что концовка пародийная. Но в чем же, собственно, ее пародийность? Почему нужно считать эти строки пародийными, а не просто плохими - подражательными, эпигонскими? В пьесе «Федя и Володя», цитируемой проф. Голубковым, пожалуй, еще можно найти элементы пародии, но говорить о «большом значении» этой пародии все-таки нет оснований: проф. Голубков не приводит никаких доказательств тому, что пародийность пьесы была замечена, что Некрасову удалось хоть отчасти скомпрометировать в глазах читателя, или критика, или издателя тогдашнюю рыночную детскую литературу, ее ханжество, ее слюнявую сентиментальность. Если же никто из современников даже не почувствовал, что стихи Некрасова, написанные в 1840 году, пародии (потому ли, что они не дошли до читателя и критика, потому ли, что пародийность их была недостаточно выражена), то как можно говорить о большой роли, которую якобы сыграли в литературе эти стихи?

Другое дело - поздние произведения Некрасова: «Генерал Топтыгин», «Дедушка Мазай и зайцы» и др., к разбору которых переходит проф. Голубков во второй части своей статьи. Суть не в том, что стихи зрелого поэта лучше его ранних стихов для детей: нет, они принципиально отличны от ранних. «Генерал Топтыгин» так же относится к какой-нибудь «Юности Ломоносова», как «Возвращение» к какой-нибудь «Турчанке» из книги «Мечты и звуки». Роль этих стихов в истории детской литературы действительно велика. «Некрасов знает и понимает читателя, - пишет проф. Голубков, - все основные элементы художественного изображения: смешное, страшное, трогательное и поучительное, находят место в его стихотворениях, но он обладает чувством меры, и смешное не переходит у него в анекдотическое, страшное - в пугающее, трогательное - в сентиментальное, а поучительное - в дидактическое: он остается всегда в границах реального, правдивого и типического» (стр. 19).

Все это так. Жаль, однако, что проф. Голубков не указал в этом перечислении одного из главных свойств, делающих эти стихи детскими: они сюжетны. Сюжетность - одна из основ поэзии для подростков. Сколь усердно ни предлагают десятилетнему ребенку поэтические описания лета, весны, осени, он всегда тянется не к ним, а к развернутому стихотворному эпизоду или цепи эпизодов. Хрестоматии прежних времен были наводнены зимами и веснами изделий Сурикова, Дрожжина, Грекова - наводнены они ими, к сожалению, и теперь. Если все дрожжинские зимы заменить, наконец, пушкинскими или тютчевскими (объяснив предварительно педагогам, в чем преимущество Тютчева перед Дрожжиным), - такая замена сыграет, разумеется, огромную роль в создании высокой литературной культуры. И все-таки пушкинскому описанию зимы десятилетний ребенок всегда предпочтет сюжетного «Воеводу» или «Будрыса» - предпочтет, несмотря на то, что тема любви вряд ли особенно близка его десятилетней душе.

Стихотворения Некрасова для подростков - первые в русской литературе стихи крупного поэта, которые не только доступны подростку, но написаны нарочно для него (детские стихи Жуковского предназначены детям младшего возраста; Пушкин писал свои сказки не для детей). И замечательно, что Некрасов пошел навстречу требованиям детского вкуса, не отказавшись ни от одного из своих поэтических богатств. Быть может, Некрасову было легче других русских лириков писать для детей: ведь литература детская, по основным своим качествам, сродни литературе массовой, народной; и «Коробейники», и «Мороз, Красный нос», и начало поэмы «Кому на Руси жить хорошо» доступны самым широким читательским массам, а вместе с ними и читателю-подростку. Роль сюжета, роль повествования в стихах Некрасова вообще велика: примечательно, что даже любовная лирика его часто бывала сюжетной; «Еду ли ночью по улице темной» и «Давно отвергнутый тобою» - это не лирическая медитация, а скорее лирический рассказ, сюжетное лирическое повествование...

Вторая статья «Ученых записок» - статья Н. В. Чехова «К вопросу об изучении сказок Пушкина» - носит в сущности рефератно-библиографический характер. «Ее задача, - пишет автор во введении, - подвести итоги сделанному в этой области и поставить проблемы, нуждающиеся в дальнейшей разработке» (стр. 23).

Подводя итоги, автор перечисляет имена исследователей, изучавших сказки Пушкина, и пересказывает выводы, к которым они пришли. Кроме того, он приводит отрывки из «Сказки о рыбаке и рыбке» рядом с отрывками из соответствующей померанской сказки «Рыбак и его жена», записанной братьями Гримм, и французского ее перевода, а также отрывки из «Сказки о мертвой царевне» рядом с отрывками из гриммовской «Белоснежки» и соответствующей белорусской сказки, записанной Афанасьевым. Ценность статьи Н. В. Чехова в той обстоятельности и полноте, с какой он излагает выводы исследователей-пушкинистов. Читатель, разумеется, с большим интересом ознакомится с фольклорными и литературными источниками, которыми пользовался Пушкин. Но, к сожалению, Н. В. Чехов оставляет читателя один на один с материалом: цитируя и сравнивая цитаты, указывая, что в данном случае пушкинский образ близок к тому, который запечатлели бр. Гримм, или далек от него, что сюжет близок к сюжету Ирвинга или далек от него - Н. В. Чехов не делает никаких выводов из всех этих сопоставлений. Нельзя же в самом деле считать критическими или научными выводами те возгласы восхищения, которые на каждой странице расточает автор по адресу Пушкина и его сказок: «Сказки Пушкина - это такой перл (!) русской художественной литературы...» (стр. 33); «перед его воображением прошли только самые важные моменты рассказа, но в виде таких живых образов и картин, которые и не снились В. Ирвингу..» (стр. 40); «переделка этой сказки Пушкиным бесконечно увеличила художественное достоинство этого сюжета» (стр. 37) и пр.

Если в «Сказке о рыбаке и рыбке» Пушкин излагает какой-нибудь эпизод более кратко, чем он был изложен в соответствующей сказке бр. Гримм - Н. В. Чехов восхищен лаконизмом и краткостью: «... это ему удалось удивительно», пишет он (стр. 32). Если же, наоборот, Пушкин развивает какое-нибудь положение более подробно, чем оно было развито, скажем, в варианте Афанасьева, - Н. В. Чехов и подробностью восхищается: «Насколько подробнее, картиннее и реальнее рисует Пушкин эту встречу!» (стр. 36). Таким образом, исследование его сводится к простому констатированию фактов: такой-то и такой-то мотив пушкинской сказки имеет своим источником такой-то мотив померанской или белорусской сказки, или сказки Вашингтона Ирвинга. Пушкин сократил данный эпизод - и это получилось у него великолепно. Пушкин развил этот эпизод - и это в свою очередь получилось не менее великолепно. «Живые образы и картины» (стр. 40), «высокохудожественные стихи» (стр. 39), «ярко обрисованные типы» (стр. 37), «яркая художественность» (стр. 52) - да стоило ли озаглавливать статью «К вопросу об изучении», приводить цитаты, сопоставлять их и сравнивать, толковать о проблемах для того, чтобы в качестве вывода преподнести читателю мысль, не требующую никаких доказательств: «Пушкин был поэт гениальный!»? Задача исследователя не в том, чтобы петь дифирамбы великому поэту, а в том чтобы наглядно продемонстрировать сущность его великой работы.

Последняя глава статьи называется «Педагогическое значение сказок Пушкина». Большая часть ее посвящена обзору высказываний дореволюционных педагогов. Затем Н. В. Чехов переходит к собственным выводам о педагогическом значении пушкинских сказок. Тут он цитирует передовую «Правды» от 17 декабря 1935 года, посвященную Пушкину. И ничего к этим цитатам не добавляет. То есть добавляет, но нечто общее, банальное, невразумительное: опять «высокая художественность», опять «предельная простота формы». Для постепенного ознакомления со сказками Пушкина детей всех возрастов «Сказки» Пушкина, - пишет Н. В. Чехов, - «должны быть расположены в известной последовательности» (стр. 51). Мысль бесспорная, но очень уж общая. «Сказка о рыбаке и рыбке», - по мнению Н. В. Чехова, - «...может быть рассказана, то есть прочитана непременно наизусть, а не по книге, детям младшего дошкольного возраста» (стр. 51). Эта мысль вполне своеобразна, но зато неправильна: почему «Сказку о рыбаке и рыбке» нужно непременно читать наизусть? А что произойдет, если она будет прочитана дошкольникам не наизусть, а по книге? Станет ли она от этого менее «высоко художественной»? Интереснее третья статья «Ученых записок» - статья И. А. Ионисиани о «Детстве Горького». Открывающей новые горизонты ее не назовешь, но хорошо и то, что она богата конкретными наблюдениями - пусть и не очень крупными - и что из каждого наблюдения сделан отчетливый и точный вывод. В этой статье попадаются иногда банальные мысли и банальные фразы: «сложная гамма душевных переживаний» (стр. 79) или: «для образа бабушки Горький, по своей натуре художника, находит целую гамму разнообразных красок» (стр. 68), но подобные трюизмы в статье Ионисиани не правило, а лишь исключения. Автор статьи устанавливает, что в повести «Детство» Горький не прибегает к статичному психологическому анализу: психологию своих героев он показывает главным образом через действие. Даже описание наружности героя дается Горьким не сразу, все в одном месте, как это обычно бывало у Толстого, а тоже по ходу действия. Ионисиани сравнивает метод портретного письма Горького в «Детстве» с методом портретного письма Толстого в «Детстве и отрочестве». Это сравнение дает автору возможность выяснить особенности стиля обоих писателей и установить разницу в их подходе к изображению героя-ребенка - разницу, определяемую различным подходом обоих писателей к действительности.

Таковы три историко-литературные статьи «Ученых записок» - о Некрасове, о Пушкине, о Горьком. У каждой из этих статей свои достоинства и свои недостатки, но главный недостаток у всех у них один и тот же: все они написаны так, будто никакой детской литературы вообще не существует в природе. Грустно обнаружить именно этот недостаток в сборнике, изданном кафедрой детской литературы... Пушкинские сказки, стихи Некрасова, повесть Горького изучены в этом сборнике совершенно вне всякой связи с историей литературы для детей, вне связи с современными насущными ее проблемами. Написаны они так, будто в наше время никто не пробует писать автобиографических повестей о детстве, сюжетных стихов для подростков, сказок для маленьких. Да и центральный вопрос: вопрос о том, какими качествами должно обладать литературное произведение, чтобы стать детским, - судя по 1-му выпуску «Записок» - не очень-то занимает работников кафедры детской литературы. Характерно в этом смысле, что Ионисиани на всем протяжении своей статьи о «Детстве» ни разу не задается вопросом - да что же делает эту повесть, написанную для взрослых и такую «взрослую» по замыслу и материалу, столь любимой детьми? Где, в чем ее детскость? Ведь повесть Толстого тоже написана о мальчике и о детстве, многие дети читают ее с интересом, но скорее вопреки ее основным чертам, а не благодаря им. Не в отказе ли от статичного психологического анализа, не в преобладании ли действия, о котором столь убедительно пишет Ионисиани, и лежит одна из основ доступности повести Горького?

Четвертая статья «Записок» - «Поэзия старшего дошкольника» М. Г. Китайник. В главе «Вопросы исследования» автор пишет, что он собирает детские стихи около двух лет и ведет исследование по трем вопросам:

1. Классификация детской поэзии.
2. Тематика.
3. Отражение детской литературы и народного фольклора в детской поэзии.

Некоторые стихи из собранных М. Г. Китайник действительно очень интересны. Прежде всего - уже цитированное в статье И. Розанова1 стихотворение о селедке:

Мама чистила селедку,
А селедке было больно.
Она громко закричала:
Мама, милая, довольно!

Так и видишь селедку, которая корчится в маминых руках. Корчится, трепещет, но все-таки называет маму - мамой. Ведь мама - всегда мама, как же ее иначе назвать?

А вот поэтические размышления другого семилетнего ребенка, радующие слух естественностью интонации:

Была война, была война,
Буржуев били, били,
Как жалко, что тогда их всех
Совсем не перебили.

Автором статьи собран обширный материал. Но, по-видимому, он не вполне разбирается в поэтическом качестве этого материала. Иначе зачем бы ему любоваться стихами, которые начисто лишены всякого ритма:

Жужжат самолеты.
Идут полки пехоты,
Танки на парад стремятся,
Танкетки кучками толпятся.

Ведь «это проза - да и плохая», рифмы не в силах сделать ее поэзией. Эти строки можно, конечно, привести как пример, но только как пример утраты ребенком чувства стихотворного ритма:

Наши летчики-герои
Полетели туда,
Куда не ступала
Человеческая нога.

С какой точки зрения эти колченогие строки можно приводить в качестве стихов?

Классификация, произведенная тов. Китайник, тоже весьма неубедительна. Цитированное выше стихотворение о селедке, которая умоляет, чтобы ее перестали чистить, Китайник относит к веселым стихам. Между тем, для ребенка стихотворение это отнюдь не веселое, а трогательное и, может быть, страшное. Да и самая рубрика - веселые стихи - представляется нам неопределенной. Дети - люди веселые, и большинство их стихов - и перевертышей, и песен, и дразнилок - веселы.

Стихотворение:

Мы из колонии уезжали,
Свои вещи собирали.
Прощай, речка, лес и поле!
Прощайте, курочки и утки!
и т. д.

М. Г. Китайник причисляет к песням. Песня должна быть очень четкой ритмически, а в этих стихах ритм опять-таки хромает на обе ноги. Первые строчки при всем желании спеть невозможно.

Из материала, собранного в статье «Поэзия старшего дошкольника», М. Г. Китайник делает либо те выводы, которые были уже сделаны другими исследователями (в детских стихах - изобилие глаголов, метр большинства их - хорей), либо самые общие, которые столь же бессодержательны, сколь наукообразны. «Проблема детского творчества должна рассматриваться неразрывно и в связи с вопросами детской психологии и педагогики. Ряд особенностей лингвистики и художественных форм детской поэзии невозможно объяснить, не учитывая специфику психологического развития ребенка, его мышления, речи, восприятия и т. д. В этом заключается вообще специфика проблемы поэзии дошкольник» (стр. 109).

Тут и проблема, и лингвистика, и «специфика психологического развития», и «вообще специфика» - а что, собственно, означает эта «ученая» фраза? Что, изучая стихи ребенка, необходимо учитывать особенности его возраста? Само собой разумеется. Это мысль общеизвестная. И от того, что она выражена наукообразно, она не стала более богатой.

... Можно высказать два пожелания «Ученым запискам кафедры детской литературы»: ближе к детской литературе, к ее прошлому, к ее настоящему! Меньше наукообразности и больше науки: новых наблюдений, новых мыслей, новых выводов! Только тогда «Записки» оправдают свое заглавие.

«Поэзия - вся - езда в незнаемое», - писал Маяковский.

Наука - тоже.

Примечания:

1. «Детская литература», 1939. №9.

Лидия Чуковская

Яндекс цитирования