ИС: Декабристы - исследователи Сибири, Географгиз, Москва, 1951 г.

N.B. Авторы сайта очень признательны Николаю и Наталье Голубевым, отсканировавшим и вычитавшим текст этой книги. Без их помощи у нас еще долго не было бы возможности поместить эту книгу на сайт.

Глава четвертая
КАЗЕМАТСКАЯ ВЕТОЧКА

"Политические изгнанники ...должны делать общее дело".

Декабрист М. Лунин. Записная книжка

Господин генерал-губернатор Восточной Сибири из переписки государственных преступников, на поселении находящихся, усмотрел, что некоторые из них обучают крестьянских детей российской грамоте. Находя это занятие государственных преступников противным прямому смыслу существующих узаконений и желая отвратить вредное влияние таковых учителей на умы учеников, его высокопревосходительство предписал состоящему в должности енисейского гражданского губернатора обратить на это особенное внимание и положить предел этому злу, допущенному местными властями, очевидно, по одной недальновидности и недоразумению, подтвердив им, что дальнейшее с их стороны этому злоупотреблению попущение вовлечет их в неминуемую ответственность. Его превосходительство, извещая г. окружного начальника о сем, предписывает немедленно сделать распоряжение, чтобы государственные преступники ни под каким видом не занимались с сего времени обучением детей..."

Таков был секретный приказ, отданный генерал-губернатором Восточной Сибири в июле 1836 года. Приказ был получен, "особенное внимание" обращено. Гражданские губернаторы и окружные начальники сделали все, от них зависящее, чтобы прекратить "злоупотребления" и "попущения". Однако изгнанники, даже разлученные друг с другом, разбросанные по глухим углам Сибири, скованные неусыпным полицейским надзором, оказались сильнее начальства. И на каторге, и на поселении они ни на один день не прекращали просветительной и педагогической деятельности. Изумительно, с какой быстротой Сибирь, "страна изгнания", Сибирь, одно имя которой леденило душу, о которой только и принято было повторять даже в кругу образованных людей, что это "ужасная пустыня", "мрачный край", где среди вечных снегов подстерегают путника дикие звери да беглые каторжники - стала для декабристов родиной, такой же частью родной страны, как Петербург, Москва или Киев, таким же родным краем, подлежащим изучению и переустройству, как и вся Россия.

Казалось бы, естественно было возненавидеть край, обращенный в тюрьму. "Привязанность к той стороне, где живут в казнь за преступление и имя которой, как свист бича, устрашает - привязанность к этой стороне вам непонятна", - писал Батеньков из Сибири друзьям. Но декабристы полюбили Сибирь, ее природу, ее людей. "Мы не могли довольно налюбоваться этим молодым, славным поколением... - пишет о сибиряках декабрист Оболенский. - Они удивляли нас... развитием умственным, которое трудно было ожидать в таком далеком краю, о котором весьма редко носились слухи, и то, как о месте диком, где люди и природа находились в первоначальной своей грубости".

Искренне заинтересованные в экономическом, хозяйственном и культурном развитии края, декабристы, "обращенные на поселение", становились - каждый на своем месте, каждый в меру своих сил и возможностей - его деятелями, его работниками.

Петровский завод - "Академия" декабристов на реке Баляге - с годами рассылала своих славных учителей по всей Восточной и Западной Сибири. Они учили взрослых и ребят, делились с населением книгами, лекарствами, лечили больных, вводили усовершенствования в хозяйство. Многие из них привезли из Петровского каземата вместе с книгами и картами семена или черенки тамошних, взращенных на тюремном дворике кустов и деревьев, и казематская веточка, принимаясь на новой почве, давала обильные плоды. "Из Петровского привез некоторые семена, собранные с тюремных наших кустов", - писал декабрист Иван Иванович Пущин, друг и лицейский товарищ Пушкина, бывшему директору лицея Энгельгардту с места своего поселения. Просветительная деятельность декабристов в Сибири не была для них забавой или пустым препровождением времени. "Дни проходят в занятиях всякого рода, - писал Пущин Энгельгардту, - и умственных и механических... Скоро минет двадцать лет сибирским всякого рода существованиям и в итоге, может быть, окажется что-нибудь дельное: цель освящает и облегчает заточение и ссылку".

Что же это была за цель? О каком "общем деле" писал у себя в записной книжке Лунин?

"Провидение, быть может, назначило многих из моих соизгнанников... быть основателями и устроителями лучшей будущности Сибири, которая, кроме золота и холодного металла и камня, кроме богатства вещественного, представит со временем драгоценнейшие сокровища для благоустроенной гражданственности", - так, в своих воспоминаниях, отвечает на эти вопросы Розен.

По-разному, но неуклонно творили декабристы эту "лучшую будущность", делали это общее дело, служа Сибири и ее культуре.

Михаил Кюхельбекер, опытный и образованный моряк, заброшенный на поселение в Баргузин, совершил на Байкале зимою 1837 года промер баргузинской губы. Добытые им сведения - первые данные о глубине Байкала после тех, которые были добыты в конце XVIII века экспедицией Палласа... Многие из декабристов собирали материалы для истории Сибири. Выдающийся публицист Лунин написал "Историческую записку об Анадырском остроге"; Михаил Бестужев - исторический очерк возникновения и развития Селенгинска. Опубликованный в 1861 году очерк ссыльного декабриста долгие годы являлся единственным источником сведений об этом городе.

Тот же Михаил Бестужев принимал участие в создании одной из первых в Сибири газеты - "Кяхтинского листка", и поместил в газете письмо к сестре, богатое сведениями о Кяхте.

Фон Бригген, поселенный в Пелыме, разыскивал данные о пребывании там Миниха. Александр Бестужев, бродя возле Якутска, разыскивал могилу Войнаровского и сосланной когда-то сюда с отрезанным языком Анны Бестужевой.

Ценные материалы по истории Сибири были в разное время собраны и под различными псевдонимами опубликованы Штейнгелем. Он написал "Историю русских заселении на берегах Восточного океана", сделал статистическое описание Ишимского округа Тобольской губернии, где статистика и экономика идут рука об руку с этнографией. Богаты самым разнообразным материалом для истории Сибири и поздние "Записки" Штейнгеля, и очерк "Сибирские сатрапы", написанный им еще в каземате на Петровском заводе. Многие декабристы сосредоточивали свои силы на деятельности практической, вводя усовершенствования в сельское хозяйство края. Так, декабрист Бечасный, поселенный в Смоленщине под Иркутском, научил крестьян выжимать масло из семян конопли и первый в этом краю устроил особую маслобойку. Михаил Кюхельбекер сам, своими руками, возделал 2 1/2 десятины земли, огородил их и посеял хлеб. Это был первый хлеб, посеянный на баргузинской земле. Следом за ним и крестьяне начали расчищать землю под посевы - так в Баргузине началось хлебопашество. Он же хлопотал перед начальством о том, чтобы крестьяне были снабжены картофелем для посадки.

Владимир Раевский, поселенный под Иркутском в селе Олонках, выводил у себя на огороде особо крупные арбузы. Его примеру последовали окрестные жители, и скоро дешевые и сладкие олонские арбузы стали вытеснять с рынка дорогие, привозимые издалека, из России.

Николай Бестужев у себя в Селенгинске выращивал дыни и арбузы по собственному, тщательно разработанному методу и, разумеется, сделался горячим пропагандистом своего способа. "Я всегда поступал так, - объяснял он тем, кто обращался к нему за советом: - сажал семена китайских огурцов в половине февраля в горшки, а в начале марта зажигал маленький парник, который бывал у меня готов через две недели. Тогда я, избрав ясный и безветреный день, высаживал туда из горшков огурцы по краям, а в середину ставил горшки с семенами дынь и арбузов для другого парника, наблюдая, чтобы каждого сорта было по крайней мере по два экземпляра, а пока они всходили, закладывал другой большой парник, который также поспевал к началу апреля. Тогда высаживал лучшие экземпляры, оставляя всегда в запасе другие, перенося с ними горшки в новый парник".

И далее шли советы о том, с чем мешать чернозем, когда поднимать рамы и пр. Парники, столь распространенные теперь повсеместно в Сибири, во многих местах впервые завели декабристы. "Окошки над овощью поднимали", - рассказывали в начале нашего века старожилы.

Урик, Усть-Куда, Оёк, Разводная, Олонки с прибытием туда декабристов покрылись огородами, которых там раньше не было. В Урике Лунин и Муравьевы, в Оёке - Трубецкой, в Олонках - Раевский развели великолепные сады; деревья из сада Раевского и до сих пор еще шумят вокруг школы в Олонках.

Географ Ушаров, посетивший Урик в 1864 году, записал на основании рассказов местных жителей: "Декабристов очень хорошо помнит вся деревня; они много помогали крестьянам, хотели даже улучшить у них хлебопашество, выписывали семена, усовершенствовали плуги, бороны" и пр.

Юшневский под Иркутском первый стал разводить кукурузу. М. Муравьев-Апостол первый посадил картофель в Вилюйске, а Якубович - под Енисейском; А. Поджио на тюремном огороде в Чите первым вырастил огурцы...

"До нашего пребывания в Чите, - рассказывает Завалишин, - число овощей, употреблявшихся в крае, было очень ограничено". Его слова подробно поясняет Розен. "Из различных пород овощей почти все были неизвестны за Байкалом: сажали и сеяли только капусту и лук. Товарищ наш, А. В. Поджио, первый взрастил в огороде нашего острога огурцы на простых грядках, а арбузы, дыни, спаржу, цветную капусту и колораби - в парниках, прислоненных к южной стене острога. Жители с тех пор с удовольствием стали сажать огурцы и употреблять их в пищу". Бестужев в Селенгинске, Беляевы в Минусинске улучшали породу овец; декабрист Нарышкин в Кургане первый в Сибири занялся разведением улучшенной породы лошадей. Веденяпин в Киренске и братья Беляевы в Минусинске первые начали сеять гималайский ячмень. Декабрист Спиридов, поселенный под Красноярском, усовершенствовал земледельческие орудия и создавал новые, "здесь неупотребительные, но необходимые для разрыхления и углаживания пашен". Андреев вместе с Чижовым устроил в Олекминске мукомольную мельницу. И настоящим всесторонним новатором сельского хозяйства был поселенный в Туруханском крае и так быстро погибший Шаховской. Официальный документ, сообщающий властям о его "поведении", отмечает: "Сосланный по приговору верховного уголовного суда в упраздненный город Туруханск преступник Шаховской по 1-е число минувшего мая вел себя добропорядочно... заботится о разведении картофеля и прочих огородных овощей, что доныне в сем крае не находится".

Вскоре из Туруханска Шаховской был переведен в Енисейск. И здесь мысль о необходимости сельскохозяйственных нововведений не покидала его. Он обратился к местным властям с просьбой помочь ему устроить особый хутор, специально приспособленный для "практических опытов" по введению в сельское хозяйство различных орудий, в том числе машин для выделки пеньки из льна... Медицинскую помощь населению декабристы оказывали всюду, где бы их ни поселяли. Декабрист Вольф, "штаб-лекарь 2-й армии", был врачом образованным и искусным. Сначала он лечил только своих товарищей в казематах Читы и Петровского; потом начал лечить и тюремщиков; постепенно добился разрешения лечить всех, кто к нему обращался: служащих и рабочих завода, жителей Читы и Петровского и бурят из дальних кочевий. Заинтересованный в использовании естественных богатств края, он, по свидетельству Завалишина, "делал разложение минеральных вод" Забайкалья. Поселен он был сначала в Урике, под Иркутском, потом в Тобольске - и всюду оказывал не только медицинскую, но и материальную помощь своим многочисленным пациентам, хотя сам был человек небогатый. В последние годы жизни он без всякого вознаграждения исполнял обязанности врача при тобольской тюрьме. Сообщая в 1854 году о смерти и похоронах доктора Вольфа, Штейнгель писал Пущину:

"Длинный кортеж тянулся до самой могилы. Между простыми слышны были рассказы о его бескорыстной помощи страждущим: лучшая панегирика!"

Считал себя обязанным оказывать медицинскую помощь населению не только доктор Вольф. Остальные декабристы не имели специального медицинского образования и все-таки навещали больных, снабжали их лекарствами, пищей, теплой одеждой, давали советы. В Сибири, заброшенной царской колонии, было в те времена по одному врачу на 40 тысяч жителей. Декабристы располагали лечебными справочниками, редкими лекарствами, выписанными из Петербурга и Москвы, и познаниями образованных людей. И они всюду приходили на помощь населению, лишенному всяких медицинских пособий. М. Муравьев-Апостол, живя в Бухтарминске, с большим успехом лечил местных жителей, "пользуясь указаниями лечебника Каменецкого". Свежими овощами вылечил он от цынги старую казачку, которая до той поры питалась одной сухой рыбой; тщательным уходом залечил рану кучера, которому лошадь копытом глубоко рассекла щеку. Уезжая из Вилюйска, он пожертвовал свою юрту прокаженным, брошенным местными властями на произвол судьбы.

Когда в 1848 году на Тобольск обрушилось страшное бедствие - холера, декабристы П. Бобрищев-Пушкин, Фонвизин с женой и Свистунов с женой, рискуя жизнью, ухаживали за больными. Михаил Кюхельбекер успешно лечил русских, бурят и тунгусов в Баргузине; Нарышкин с женой оказывали медицинскую помощь населению в Кургане, Шаховской - в Туруханске, Завалишин - в Чите, Ентальцев, Якушкин, Пущин - в Ялуторовске. "Масса нас всех принимает за лекарей и скорее к нам прибегает, нежели к штатному доктору, который всегда или большей частью пьян и даром не хочет пошевелиться", - писал Пущин.

Запрещение учить, строжайше объявленное генерал-губернатором, декабристы обходили всеми хитростями, всеми правдами и неправдами. Настоящая сеть школ и высших учебных заведений появилась в Сибири, как и во всех областях Союза, только после Великой Октябрьской социалистической революции. В шестидесятых годах прошлого века на территории Сибири, от Урала до Енисея, насчитывалась всего 21 школа. В наше время в Сибири, как и во всей стране, семилетнее образование для детей обязательно - школа чуть ли не в каждом селе. Крупные города - Иркутск, Чита, Тобольск, Красноярск, Якутск, Томск - располагают университетами, педагогическими, медицинскими, машиностроительными, горнометаллургическими, сельскохозяйственными институтами. Но 125 лет назад в Сибири не только не было высших учебных заведений, но и средние и низшие насчитывались единицами. Во всей Иркутской губернии, кроме одной единственной гимназии, существовало всего 7 школ, в Тобольской - 8, в Енисейской - 3. Власти не отпускали на них почти никаких средств, и школы, по словам историка, "влачили жалкое существование".

Декабристы явились пионерами просвещения в Сибири. Бестужевы учили ребят в Селенгинске, Завалишин - в Чите, Горбачевский, - оставшись на поселении в Петровском, Пущин - в Туринске и в Ялуторовске, Муравьев-Апостол - в Вилюйске. Так как во всей округе ни у кого не было часов, Муравьев стал вывешивать над юртой флаг и, завидев флаг, ребятишки собирались к поселенцу учиться. Но этого мало. Декабристы, находясь на поселении, создали в Сибири несколько настоящих школ, работавших регулярно в течение многих лет. Регулярную школу устроили в Минусинске братья Беляевы - первую в этом городе. И славными в летописях сибирского просвещения и русского педагогического искусства должны остаться три учебных заведения, созданные декабристами: мужская и женская школы Якушкина в Ялуторовске и школа Раевского в Олонках.

Иван Дмитриевич Якушкин, по словам Герцена, "один из самых замечательных, исполненных силы и благородства деятелей в Тайном союзе", был осужден по первому разряду, приговорен к смертной казни, а после смягчения приговора сослан на каторгу. Отбыв срок каторжных работ в Чите и на Петровском, Иван Дмитриевич был поселен в Ялуторовске. Постепенно тут образовалась целая колония декабристов: М. Муравьев-Апостол, Пущин, Оболенский, Ентальцев, Басаргин, Тизенгаузен. И все они - и не только они, но и их жены, друзья и знакомые - были вовлечены Якушкиным в благородное дело: обучение ребятишек, создание в Ялуторовске мужской, а потом и женской школы.

Главной чертой характера Якушкина была, по определению его друга и товарища, декабриста Басаргина, "твердая, непреклонная воля во всем, что он считал своею обязанностью и что входило в его убеждения".

С твердостью воли сочеталась редкостная способность осуществлять свои идеи на практике в любой обстановке. В 1820 году, узнав о том, что в Рославльском уезде неурожай и голод, что люди едят кору, он вместе с другими членами Союза благоденствия отправился туда, составил списки голодающих, организовал в Москве сбор пожертвований и методически, по спискам, распределил собранные деньги и хлеб между наиболее нуждающимися.

Тот же практический смысл, подчиненный высокой идее, тот же дух настойчивости и порядка принес Якушкин и в Сибирь. Обязанностью своей, своим гражданским долгом, оказавшись в Ялуторовске, он счел борьбу против невежества. И, как Николай Бестужев в каземате "создал часы из ничего", так Якушкин в Ялуторовске создал "из ничего" две школы.

Стесненный в материальных средствах, не имея возможности завести себе в суровом сибирском климате даже шубы, Якушкин задумал во что бы то ни стало открыть школу для мальчиков и девочек и, по словам Басаргина, "одною своей настойчивостью, своей деятельностью и, можно сказать, сверхъестественными усилиями достиг цели". Долго готовился он к осуществлению своей мечты. Вечерами писал учебник географии, составленный на местном материале, чертил таблицы и карты, клеил глобус, а в ясные летние дни, в остроконечной шапке, с палкой в руке, с котомкой за плечами, бродил по окрестным полям, собирая растения для гербария. Чертить, клеить, сочинять таблицы заставил он всех товарищей.

"Служил у пана семь лет, выслужил семь peп", - выписывал он крупным каллиграфическим почерком, лукаво улыбаясь в черные усы, а рядом с ним, кое-как примостившись в углу его крошечной, похожей на каюту комнате, кто-нибудь из друзей мастерил указки или кроил чехол на глобус. Заботами Ивана Дмитриевича была изготовлена для школы электрическая машина Бунзена, устроен гигрометр, пружинный термометр и укреплен ветромер на высоком столбе. На улице - в остроконечной шапке и с тяжелой палкой в руках, дома - окруженный загадочными инструментами, которые предупреждали его о дожде и о вьюге, Иван Дмитриевич казался местным ребятишкам, да и взрослым, каким-то колдуном, чернокнижником, и сначала они побаивались его. Но скоро и ребята, и взрослые поняли, что если это и колдун, то особенный: начальство вокруг пальца обернет, в дураках оставит, а с ребятами и простыми людьми хоть и строгий, но добрый.

Чтобы настоять на своем, Иван Дмитриевич воспользовался приятельством с местными священниками, а также приказом синода, в котором в целях "укрепления веры" предписывалось "епархиальному начальству" "располагать и поощрять приходское духовенство к заведению и поддержанию при церквах училищ". Ему удалось "расположить и поощрить" местного священника взять школу под свое покровительство, а местного купца, тоже приятеля, - приобрести для школы дом. На себя же он принял обучение ребят, подготовку учителей и сбор денежных средств.

"Нельзя было не удивляться его постоянному усердию и ревности к усовершенствованию и преуспеванию училища, - вспоминает декабрист Оболенский. - Ежедневно в продолжение двенадцати или тринадцати лет приходил он в училище в начале девятого часа утра и оставался там до двенадцати. После обеда тот же урок продолжался от двух до четырех часов. Неутомимо преследуя избранную им цель, он никогда не уклонялся от обязанностей, им на себя наложенных, и хотя дьякон и соборный причетник, им приготовленные, могли бы его заменить, он никогда не доверял им дело обучения; он не надеялся в них найти ту нравственную силу, ту ревность, которые необходимы для успешного достижения цели. В этом он не ошибался. Едва ли кто мог итти не только наравне с ним, но и следовать за ним было весьма трудно".

Доносы со стороны местных чиновников на "государственного преступника", который осмелился заниматься преподаванием, сыпались, как из рога изобилия. Однако недаром о нем говорили, что он всякое начальство обведет вокруг пальца. Якушкин писал длинные бумаги, объясняя, что школа не его, а "церковно-приходская", что обучает не он, а священник. Чиновники попытались натравить на учителя измученных неурожаем крестьян. Нарочно распустили на базаре слухи, что виною засухи - чернокнижник-учитель: поставил колесо на столбе и разгоняет тем колесом облака! С притворным сочувствием городничий довел эти слухи до сведения Якушкина и высказал опасение, как бы "темный народ" не ворвался во двор, не наделал беды... Якушкин учтиво возразил городничему, что он чувствует себя в полной безопасности, пользуясь неусыпным попечением столь мудрого и просвещенного начальника... "Чего мне бояться? Ведь если что случится, - отвечаете вы, не так ли, господин городничий?" - добавил он, улыбаясь в усы. И городничий раскланялся и ушел, проклиная в душе и Якушкина и высшее начальство, которое сослало сюда этих зловредных людей, ему, городничему, на горе.

Преподавание в обоих училищах велось по методу взаимного обучения. Классные комнаты были высокие и светлые, с большими окнами. Парты длинные, на несколько человек каждая. Возле одной стены кафедра, а возле других - полукруги из железа, стоящие на одной ножке и пристегнутые крючками к петлям, вбитым в стену.

"В середину такого круга, - рассказывала в двадцатых годах нашего века ученица Якушкина, Ольга Балакшина, - становится один из учеников, уже прошедший и усвоивший этот круг, по назначению Якушкина, а кругом, сложив руки назад, становилось несколько человек, которым еще надо было этот круг пройти. На стену вешались таблицы, и стоящий в кругу ученик показывал указкой ту или другую букву, цифру и т. д., а стоящие вокруг по очереди отвечали... Наиболее успевающие... становились к одному концу, а плохо знающие - к другому. И с конца, где стояли уже усвоившие этот круг, ученики переводились Якушкиным к следующему кругу, а на их место подвигались другие".

Ребята, хорошо усвоившие содержание таблиц, садились за парты. Сидящие впереди писали палочками по песку, насыпанному в особые ящики; в средних рядах - грифелями по аспидным доскам, в последних - чернилами.

Классной доски не было, а все, что требовалось, было написано на развешанных по стенам таблицах. Были таблицы по русской, латинской и греческой грамматике, по русской истории, по арифметике и геометрии. Но природу изучали ребята не по таблицам, а на живых растениях: "Весной, летом и осенью после занятий обычно шли в поле, - вспоминает Ольга Балакшина, - и Якушкин показывал на примере жизнь природы, так как он был хороший ботаник".

Через обе школы Якушкина прошли за 14 лет около семисот учеников и учениц - дети мещан, купцов и крестьян. Для того, чтобы школу могли посещать дети из беднейших семейств, декабристы снабжали их пимами и полушубками, а за детьми из дальних деревень Якушкин посылал лошадь.

Культурно-просветительная деятельность декабристов в Сибири среди русских, среди бурят и тунгусов была тесно связана с теми идеями, которые вели их на борьбу против царского правительства, которые вдохновляли их всю жизнь. Она имела ближайшее отношение к той "цели", о которой писал, не называя ее, Пущин, она была частью того "общего дела", которого требовал от изгнанников Лунин.

Казненный вождь декабристов, Пестель, в проекте будущей конституции России, названной им "Русская правда", говоря, в частности, о "восточно-сибирских народах", указывал на необходимость "изыскивать средства к водворению земледелия", "заботиться о разведении картофеля и разнообразных овощей" и, главное, "способствовать к смягчению суровых нравов и введению просвещения и образованности". "Надлежит заботиться об улучшении их положения", - писал он о кочевых народах Сибири. "Да сделаются они нашими братьями и перестанут коснеть в жалостном их положении". Многие из декабристов могли бы сказать о себе, что, оказавшись в Сибири, они свято исполняли этот завет, приближающий грядущее братство народов. Что же касается самого метода обучения, применявшегося ими в школах, - он тоже был тесно связан стой просветительской и пропагандистской работой, которую вели декабристы среди населения и в войсках еще до восстания.

Быть может, самым выдающимся пропагандистом и педагогом был среди деятелей тайного общества Владимир Федосеевич Раевский, в двадцатых годах руководивший солдатской и юнкерской школой в Кишиневе, а в тридцатых (после шестилетнего заключения в крепости) - крестьянской школой под Иркутском, в Олонках. Ненависть к произволу и рабству Владимир Раевский проповедовал всегда, везде: таблицами для взаимного обучения, стихами, прозой, в корпусе, в армии, в крепости и на поселении в Сибири. "...Кто дал человеку право называть человека моим и собственным? По какому праву тело и имущество и даже душа одного может принадлежать другому? Откуда взят этот закон торговать, менять, проигрывать, дарить и тиранить подобных себе человеков? Не из источника ли грубого, неистового невежества, злодейского, скотских страстей и бесчеловечья?" - гневно спрашивал он в "Рассуждении о рабстве", ходившем по рукам в начале двадцатых годов.

В этом "Рассуждении" ясно слышен голос великого предшественника декабристов, изобличителя злодейств помещичьего государства, борца за свободу крестьян - А. Н. Радищева. "Взирая на помещика русского, - продолжает Раевский в юношеском своем "Рассуждении", - я всегда воображаю, что он вспоен слезами и кровавым потом своих подданных, что атмосфера, которою он дышит, составлена из вздохов сих несчастных; что элемент его есть корысть и бесчувствие... Какое позорище для каждого патриота видеть вериги, наложенные на народ правом смутных обстоятельств и своекорыстия! Зло слишком очевидно, чтобы самый недальновидный зритель не постигал его".

И вся жизнь Раевского до ареста была посвящена разоблачению "очевидного зла". Участник Отечественной войны, награжденный шпагой "за храбрость", оказанную при Бородине, и другими орденами за участие в заграничных походах, Раевский в 1817 году вышел в отставку. "Железные кровавые когти Аракчеева, - так объяснял он свое нежелание служить, - сделались уже чувствительны повсюду. Служба стала тяжела и оскорбительна... Требовалось не службы благородной, а холопской подчиненности". Но в 1818 году, когда среди офицеров возникло одно из ранних тайных обществ - Союз Благоденствия - Раевский вернулся на военную службу. В 20-м он стал членом общества. А когда в середине 1820 года командовать 16-й пехотной дивизией был назначен один из учредителей Союза Благоденствия Михаил Федорович Орлов, Раевский сделался его правой рукой. Командуя 16-й дивизией, Орлов поставил перед собою две цели: искоренить телесные наказания и устроить школы для солдат. На всю жизнь запомнили солдаты 16-й дивизии приказы своего благородного командира, который объявил, что будет сурово карать офицеров, тиранящих "нижних чинов".

"В Охотском пехотном полку гг. майор Вержейский, капитан Гимбут и прапорщик Понаревский жестокостями своими вывели из терпения солдат, - писал Орлов в этом историческом приказе. - Общая жалоба низших чинов побудила меня сделать подробное исследование, по которому открылись такие неистовства, что всех сих трех офицеров принужден представить я к военному суду... Для них и им подобных не будет во мне ни помилования, ни сострадания... Кто меня уверит, что есть польза в жестокости и что русский солдат, сей достойный сын отечества, который в целой Европе почитаем, не может быть доведен без побоев до исправности? Мне стыдно распространяться более о сем предмете, но пора быть уверенным всем гг. офицерам, кои держатся правилам и примерам Вержейского и ему подобных, что я им не товарищ и они могут заблаговременно оставить сию дивизию, где найдут во мне строгого мстителя за их беззаконные поступки".

"Обратимся к нашей военной истории: Суворов, Румянцев, Потемкин, все люди, приобретшие себе и отечеству славу, были друзьями солдат и пеклись об их благосостоянии. Все же изверги, кои одними побоями доводили их полки до наружной исправности, все погибли или погибнут; вот примеры, которые ясно говорят всем и каждому, что жестокое обращение с нижними чинами противно не только всем правилам, но и всем опытам".

По поручению Орлова, который был руководителем кишиневской ячейки Союза Благоденствия, Раевский собирал сведения о бесчинствах и насилиях офицеров аракчеевского толка и составил записку "О солдате", проникнутую духом идей тайного общества. Ему же Орлов поручил заведывать двумя школами дивизии - солдатской и юнкерской. Преподавание в обеих школах должно было вестись по методу взаимного обучения. Орлов был горячим поборником этого метода, сам разрабатывал соответствующие учебные пособия и говорил, что когда-нибудь метод этот в России будет именоваться орловским. "Раевский был для меня находкой, и я им дорожил", - объяснял впоследствии Орлов. В самом деле, кроме дара литератора, пропагандиста, поэта, Раевский обладал обширными познаниями. "Он был для своего времени отличным географом, историком и этнографом... история и география родной страны его более всего интересовали", - пишет о Раевском советский литературовед В. Базанов. Под руководством Раевского по составленным им таблицам солдаты охотно обучали друг друга, делая большие успехи в чтении, письме, счете, географии, истории. Но этого Раевскому было мало. Он хотел сообщить учащимся новые революционные понятия, внушить им ненависть к угнетению, развить высокое чувство любви к отечеству. И в его таблицах, которые висели в классе, в прописях, которые переписывали ученики, стояло имя великого русского полководца Суворова и борца за независимость Америки Вашингтона; стояли имена испанских революционеров Квирого и Риего, глубоко почитаемых декабристами, имя древнего поборника республики Брута. Обращаясь к истории, Раевский на примерах прошлого стремился воспитывать в учениках высокие гражданские чувства.

"Взошел на кафедру... и загремел о подвигах предков наших, о наших собственных подвигах и будущих наших подвигах, о Румянцеве при Калуге, о Кутузове при Бородине"... - рассказывал Раевский о своих лекциях в письме к одному из друзей. Вечером 5 февраля 1822 года кто-то быстро, легко и нетерпеливо постучал в дверь того дома, где жил в Кишиневе Раевский. Это был Пушкин, сосланный на юг за вольнолюбивые стихи. В Кишиневе Пушкин близко сошелся с Раевским, оценил его поэтический дар, часто виделся и целыми вечерами спорил с ним о политике, истории, обо всем на свете. Теперь он пришел предупредить Раевского: Александр Сергеевич оказался случайным свидетелем разговора между наместником Бессарабской области генералом Инзовым и командиром корпуса Сабанеевым. Разговор шел о том, что Раевского следует арестовать.

Раевский поспешно уничтожил бумаги. Таблицы с именами героев и прописи, где встречались слова: свобода, равенство, конституция, полетели в огонь.

В ту же ночь Раевского арестовали и через несколько дней отвезли в Тираспольскую крепость. Так начался разгром кишиневской группы декабристов. Орлов был отставлен от командования дивизией. Следствие тянулось несколько лет. Допрашивали офицеров, допрашивали Раевского, допрашивали солдат и снова Раевского. Солдаты не давали против него показаний, всячески старались спасти его: о свободе слыхом не слыхали, их высокородие учили нас только читать и писать... Под угрозой палок им подсказывали ответы - они уклонялись. "Роту окружили офицеры, угрожали, ласкали и говорили: он уже и без того погиб, говорите, показывайте! Вы его не спасете, а сами погибнете!" - сообщал о следствии Раевский. Корпусной командир Сабанеев на допросах собственноручно избивал рядовых...

Процесс поступал из одной секретной комиссии в другую, папки распухали, год шел за годом, но настоящих улик, благодаря стойкости Раевского и его учеников, в распоряжении следствия не было. И Раевский, быть может, оказался бы на свободе, но после 14 декабря 1825 года дело его приняло крутой оборот. Он был признан одним из участников заговора, потрясшего империю, и отправлен на поселение в Сибирь.

Скажите от меня Орлову,
Что я судьбу свою сурову
С терпеньем мраморным сносил -
Нигде себе не изменил -

писал Раевский в "Послании к друзьям в Кишинев", тайно присланном из Тираспольской крепости. Не изменил Раевский себе и в Сибири. Тем же героическим вольнолюбием дышат его стихи, той же ненавистью к произволу - письма к Герцену в "Колокол" о самоуправстве сибирских властей и письма к Другу юности - Батенькову. Заброшенный в глухую деревню, он снова взялся за то дело, которое считал своим гражданским долгом: просвещение народа. Когда-то вокруг него были солдаты, теперь - сибирские крестьяне и крестьянки, дети, женщины, молодые парни, старики. Он устроил школу для детей и для взрослых. Снова склонялся он над составлением учебников, снова глядел в глаза обездоленным людям, убеждая их, что "ученому везде легче". "Которые были поумнее - стали учиться, - рассказывала в начале нашего века олонская жительница П. Н. Ружицкая. - Даже женатые стали ходить в училище. Тогда это было очень удивительно". Объяснял ли Раевский крестьянам в Олонках, как когда-то солдатам в Кишиневе, значение заветных слов: свобода, равенство? Прямого ответа на этот вопрос нет, бумаги олонской школы не сохранились, но косвенным указанием на продолжение пропагандистской работы в Сибири может служить постоянный интерес царской охранки к Раевскому: то у него "учиняли" обыск и опечатывали бумаги, то без конца требовали объяснений по поступившим доносам.

"Пока Владимир-то Федосеевич жив был, - рассказывал в 1924 году восьмидесятилетний старик-крестьянин, - заседателишки и сунуться к нам боялись". Эта фраза раскрывает еще одну сторону деятельности Раевского и других декабристов в Сибири. Раевский, сам находившийся под строгим надзором, был неизменным ходатаем, заступником за крестьян перед местной властью. В письме к Батенькову он назвал себя однажды "адвокатом народным". Помогали населению отбиваться от неправых притязаний, взяточничества, крючкотворства и другие декабристы: Пущин, Якушкин, Оболенский. В прошлом, еще до 14 декабря, Пущин, выйдя в отставку из гвардейской конной артиллерии, променял карьеру блестящего гвардейца на скромное место судьи. Родня и светские знакомые Пущина косо смотрели на этот поступок: дворянское ли дело - сидеть в канцелярии? Но среди друзей и единомышленников деятельность Пущина вызвала глубокое уважение. Один из пунктов устава Союза Благоденствия предписывал членам тайного общества занимать должности в гражданском ведомстве с целью уничтожения лихоимства. И Пущин на месте судьи был непреклонным гонителем неправды. В Москве через много лет помнили, с каким достоинством, ревностью, неподкупностью исполнял Пущин свои трудные обязанности.

В первоначальной редакции "19 октября 1825 года" Пушкин, обращаясь к Пущину, писал:

Ты, освятив тобой избранный сан,
Ему в очах общественного мненья,
Завоевал почтение граждан.

В Сибири, на поселении, Пущин, не имея никакого сана, кроме сана "государственного преступника", продолжал свое дело "гонителя неправды". Когда он прибыл в Ялуторовск, "все оскорбленное и униженное, - по рассказам одного из ялуторовцев, - охающее и негодующее начало стекаться к нему как к адвокату. Уверившись, что дело, о котором его просят, законное или гуманное, он брался за перо, и письма летели, как бомбы..."

За юридической помощью населению, за организацией школ, за скромной раздачей семян и лекарств стояла не благотворительность и не прихоть, а гражданская доблесть.

Не филантропами оказались в Сибири декабристы, а общественными деятелями. Так сами они смотрели на себя, так смотрело на них и население. Учитель, посылающий полушубок и сани ребенку, который из-за мороза, дали и бедности лишен возможности притти в школу, - такой учитель учит народ не только арифметике. Врач, безвозмездно оказывающий помощь всем, без различия, богатым и бедным, русским, бурятам, тунгусам, якутам, - делает тем самым не одно медицинское дело. Ссыльный, которого боятся "заседателишки", который заступается за каторжников или односельчан, который осмеливается громко осуждать распоряжения начальства, - это не просто поднадзорный, но представитель новой силы, неведомой в бесправной колонии царской России, - силы общественного мнения...

Известно, что с энергией и умением отстаивал интересы угнетенных декабрист Семенов, оставивший по себе добрую славу в Тобольске, где он много лет служил в Главном управлении Западной Сибири. "Трудно ему, бедному, бороться со злом... - писал о нем Пущин, - трудится сколько может и чрезвычайно полезен".

Так же "чрезвычайно полезен" был в Тобольске в сороковых годах Штейнгель, сблизившийся там с губернатором и дававший ему советы по делам управления и уголовным делам. Популярность ссыльного декабриста среди жителей Тобольска и влияние на местную власть вызвали неудовольствие генерал-губернатора Западной Сибири, и он приказал перевести Штейнгеля в уездный город Тару, а начальник Третьего отделения граф Бенкендорф пригрозил, что, если "государственный преступник" в будущем "дозволит себе вмешательство в дела, до него не касающиеся, к удержанию его от этого будут приняты строжайшие меры".

"В сосланных и поселенных декабристах вообще, - пишет историк, - и в бароне Штейнгеле, быть может в особенности, сибирские губернские власти имели, конечно, опасных "протестантов" на свои злоупотребления. Это были не якуты и камчадалы, с которых можно было драть тройной ясак, не богачи-золотопромышленники или купцы, которым за щедрые взятки дозволялось безнаказанно... грабить народ". Обличать злоупотребления в Сибири, насилия и издевательства над ее народом Штейнгель начал еще в тюрьме. Его очерк "Сибирские сатрапы", написанный им в Петровском каземате, - это, в сущности, резкий памфлет. Целая галерея деспотов и самодуров конца XVIII и начала XIX века, "душивших народ, как говорится, в гроб", была создана Штейнгелем. Автор предупреждал, будто описываемые им нравы - "давно прошедшее", но каждому было ясно, что это - одна оговорка, что время неправосудия, взяточничества, вымогательств отнюдь не прошло. Друзья переправили рукопись за границу, и в 1859 году она была напечатана "в вольной русской типографии" Герценом.

Другое обличительное произведение, в создании которого принял участие Штейнгель, называлось "Записки несчастного, содержащие путешествие в Сибирь, по канату". Это - подлинный рассказ некоего Василия Колесникова, заключенного в каземате вместе с декабристами, записанный и проредактированный Штейнгелем. Колесников - юноша, член оренбургского кружка молодежи, которого приговорили к 12 годам каторжных работ, примкнули вместе с другими осужденными к железному пруту и по этапу, в оковах отправили из Оренбурга в читинский каземат... Мытарства "несчастного" возбуждали в слушателях и читателях сочувствие к нему и ненависть к его палачам.

Крупным общественным деятелем Забайкалья сделался в годы своего поселения в Чите декабрист Завалишин. Занимаясь изучением Сибири еще до восстания, он в казематах Читы и Петровского по книгам усиленно изучал край, поражая коменданта изобилием собранных им статистических сведений, а, выйдя на поселение, вычертил карту Забайкальского края, наиболее точную по тем временам. Обосновавшись в Чите, он настоял на возобновлении "казачьей" и "крестьянской" школ, снабдил их учебниками и сам посвящал много времени обучению местных жителей, взрослых и детей, ремеслам, садоводству, грамоте, истории, географии, математике.

"Я учил всякого, независимо от его звания и положения, всему, что он только мог изучать по способности и по охоте. Платы я не назначал никакой"... рассказывает Завалишин о читинском периоде своей жизни. Иногда он вмешивался в дела, которые, по терминологии начальства, "до него не касались". И пытался учить тех, кто вовсе не имел "охоты" учиться у ссыльного, хотя бы и такого образованного, каким был Завалишин. Одни клали его дельные проекты под сукно, другие преследовали декабриста за "неуместное вмешательство". Но Завалишин продолжал упорно учить власть имущих. Во время сенатской ревизии 1845 года он подал сенатору Толстому "меморию" об "особом административном и хозяйственном устройстве Забайкальского края" и о "необходимости приобретения Амура". Декабристы, передовые люди своего времени, еще задолго до открытий великого путешественника Невельского и до экспедиции генерал-губернатора Восточной Сибири Н. Н. Муравьева поняли, что Амур насущно необходим для России, что весь он должен стать русским. Штейнгель еще в 1812 году толковал с адмиралом Мордвиновым о необходимости "приобретения Амура", а Завалишин в 1824-м, на возвратном пути из Калифорнии, усердно собирал в Сибири сведения об устьях великой реки. Хотя казаки под начальством Пояркова спустились от ее верховьев до устья еще в XVII веке, в XVIII веке в географической науке прочно установилось ошибочное мнение, будто Амур несудоходен, будто Сахалин - полуостров, отделенный от материка отмелью, будто вход с юга в Амурский лиман недоступен для морских судов, будто устье Амура заперто мелями. Ошибка Лаперуза и Броутона, подтвержденная авторитетом Крузенштерна, который в 1803 году обследовал берега Сахалина, была окончательно опровергнута только Невельским в 1849 году. Но Завалишин, сидя в конце двадцатых годов в Чите, в каземате, замышлял общий побег узников из тюрьмы водным путем - по Амуру. Судно должны были соорудить преданные узникам караульные солдаты. На основании собранных им материалов и самостоятельно вычерченной карты, Завалишин с полной убежденностью утверждал, что Амур судоходен, что там, где предполагаются пороги и мели, их в действительности нет, что по Амуру можно выйти в океан. Мысль о побеге из тюрьмы декабристам пришлось оставить, но мысль необходимости для России "приобретения Амура" - драгоценного торгового пути, удобнейшего выхода в океан - никогда не покидала ни Штейнгеля, ни Завалишина. Декабристы прекрасно понимали необходимость Амурской экспедиции Н. Муравьева.

"На Восточном океане, или лучше на Тихом океане, там могут со временем совершиться великие события под русским флагом - и он будет все-таки началоположником. И помоги ему господь!" - писал об Н. Муравьеве и его экспедиции В. И. Штейнгель.

Возвращение России земель по Амуру было любимой мечтой Завалишина. Сначала генерал-губернатор Н. Н. Муравьев, в будущем граф Амурский, прислушивался к голосу образованного декабриста, сделал Читу, по его совету, центром области, поручил ему составить план построек в городе, выслушивал его указания при подготовке экспедиции на Амур. Но когда Завалишин стал разоблачать бюрократизм и самодурство Муравьева, по милости которого переселяемые на новые земли крестьяне, не обеспеченные продовольствием, тысячами гибли от тифа и голода, Муравьев начал теснить Завалишина, стараясь принудить его замолчать. Это оказалось нелегко. Пользуясь временным ослаблением цензуры, Завалишин выступил на страницах "Морского сборника" и "Вестника промышленности" с громовыми статьями, разоблачающими преступный бюрократизм Муравьева и его помощников... Номера журналов со статьями Завалишина читатели Забайкалья вырывали друг у друга из рук; генерал-губернатор приказал выслать Завалишина из Читы, но общественное мнение Сибири было и осталось на стороне изгнанника.

Сибирь усыновила декабристов: "жители скоро ознакомились с нами и полюбили нас", - кратко говорит Басаргин. С годами и узники полюбили "страну изгнания". Они близко принимали к сердцу все, что касалось обороны русского Дальнего Востока, и, когда во время Крымской войны англо-французский флот совершил нападение на Петропавловск-на-Камчатке, возмущение их не знало границ. "С каким горячим патриотическим участием и неослабным интересом... ссыльные декабристы Пущин, Штейнгель, Батеньков, Сергей Волконский, Евгений Оболенский следили за беспримерно-героической (и победоносной!) защитой Камчатки, - пишет академик Е. Тарле в своем исследовании "Крымская война". - Как жадно слушали они приехавшего в Ялуторовск Максутова, одного из героев Камчатской обороны! Мало того, они, разбросанные по Сибири, переписывались и совещались о наиболее целесообразных мерах к ее обороне, и их мнения и советы становились известными и учитывались генерал-губернатором Муравьевым-Амурским… В доме Пущина в Яллуторовске Матвей Муравьев-Апостол и Иван Якушкин образовали своего рода "стратегический пункт", куда стекались вести о подвигах кучки русских героев, заставивших союзную эскадру уйти прочь после истребления высаженного ею десанта".

"Я слишком сроднился с Сибирью", - писал В. Раевский. "Я породнился с Сибирью", - вторил ему М. Муравьев-Апостол. "Наша Сибирь", - говорил А. Поджио. Любовь декабристов к Сибири совершенно понятна: они вложили большой самоотверженный труд в дело изучения ее природы, в дело образования ее народов. Они умели писать о ней, они создали ее поэтический образ.

С полей отчизны, с гор высоких
Сберу цветы страны родной -

писал заброшенный в глухую ссылку Чижов. Ссыльный декабрист называет место своего изгнания "отчизной" и любовно перечисляет сибирские цветы - "цветы страны родной":

С долин Даурии гористой
Возьму роскошный Анемон,
Статис роскошный и душистый
И снежной белизны Пион.

Возьму душистых Роз махровых
С Саянских каменистых гор,
И Сараны цветов багровых -
Камчатки сумрачный убор.

Пускай приют мой небогатый,
В замену счастия даров,
Рукою Флоры тароватой
Украсит роскошью цветов.

Под их пером это не мертвая, дикая пустыня, а прекрасная плодородная богатая земля - край необыкновенной красоты. В воспоминаниях и письмах декабристов Михаила и Николая Бестужевых, братьев Беляевых, Басаргина, Лорера, Горбачевского, Пущина, Штейнгеля, Завалишина, М. Муравьева-Апостола, А. Муравьева, Розена в изобилии рассыпаны наблюдения над течением рек Сибири, над богатствами ее недр, нравами, обычаями, верованиями, историей ее народов. Великолепны картины сибирской природы, запечатленные декабристами. Известно, что Гоголь воспроизвел в русской литературе прелесть украинского пейзажа, Лермонтов - кавказского, Пушкин - русского; прелесть и разнообразие сибирского пейзажа запечатлели в своих писаниях декабристы: Александр Бестужев-Марлинский - в сибирских очерках; Николай и Михаил Бестужевы, Вильгельм Кюхельбекер, Петр Борисов, Пущин, Батеньков - в письмах; Басаргин, Беляевы, Розен, Оболенский - в письмах и мемуарах. Страницы, посвященные горам и озерам Сибири, ее необозримым пространствам, ее тишине и морозу, северному сиянию, вспыхивающему над ее городами, сверкающим льдам ее рек, представляют собой, при известной родственности зрения и стиля, как бы единую поэму, воспевающую красоту Сибири...

Привязавшись к "стране изгнания", почувствовав себя ее исследователями, общественными деятелями, гражданами, декабристы ревниво исправляли ошибки, которыми изобиловала тогдашняя литература о малоизвестном крае. Декабрист Муханов, поселенный в Усть-Куде, записывал местные слова и выражения, желая дополнить и исправить существующие словари. Николай Бестужев делал то же в Селенгинске. Узники Петровского каземата, читая на досуге книги и журналы, вели список всех замеченных промахов, искажений, ошибок. "Мы, - сообщает Штейнгель, - записывали их как ни попало, то на переплетных местах книг, то на лоскутках, служащих вместо закладок, в намерении когда-нибудь составить статью". Через много лет Штейнгель исполнил общее намерение и "составил" статью, исправляющую ошибки журналистов. В "Лесном журнале" за 1833 год указывалось, будто сосна "боится сибирских гор", будто на горах в Сибири растут только ели и "ни та ни другая на твердой земле не простирается долее 130° восточной широты". "В Сибири горы усеяны сосняком, - поправляют специальный журнал узники. - Сосна оканчивается по Охотскому тракту, за рекой Алданом, Чардальским хребтом, с которого течет река Чардала, впадающая в реку Белую, текущую в Алдан. Самое название "Чардала" по-якутски означает "сосновую" реку, и она находится за 150° восточной долготы".

"В периодических изданиях такие промахи еще простительны, - продолжает Штейнгель, - но грустно видеть недостатки и неверности в книгах учебных, издаваемых господами профессорами". И далее следуют исправления ошибок, весьма существенных: рассказывается о том, каким путем в действительности доставляют товары на Камчатку, о торговле в сибирских городах - Красноярске, Енисейске и Иркутске, о воздействии русских на камчадалов.

Во всех писаниях декабристов о "стране изгнания", поэтических и научных, публицистических и исследовательских, во всей их сибирской общественной деятельности сквозит предчувствие великого будущего Сибири. "Я не могу не сказать несколько слов об этой замечательной стране, бывшей предметом долговременных моих размышлений и наблюдений, - писал декабрист Басаргин. - Сибирь на своем огромном пространстве представляет так много разнообразного, так много любопытного, ее ожидает такая блестящая будущность"... И далее он говорит о том, что в Сибири необходимо реорганизовать суд, открыть высшее учебное заведение, проложить дороги. О том, что этот край губят корыстные и невежественные правители.

"Сибирь... с увеличением народонаселения, с посеянными в ней семенами, - писал декабрист Розен, - обещает... счастливую и славную будущность".

Они хотели видеть Сибирь освобожденной от царских сатрапов, могучей, цветущей, свободной - увидеть плоды на дереве, выросшем из тоненькой веточки, взращенной когда-то в каземате, увидеть ягоды, собранные с тюремных кустов, увидеть университеты и школы, машины на ее полях, возрожденную промышленность.

"Сама природа указала Сибири средство существования и ключи промышленности, - писал Александр Бестужев-Марлинский. - Схороня в горах ее множество металлов и цветных камней, дав ей обилие вод и лесов... она явно дает знать, что Сибирь должна быть страной фабрик и заводов".

В годы сталинских пятилеток Сибирь и стала ею. За живое предчувствие будущего, за готовность рисковать жизнью и мужественно трудиться для его приближения чтит память декабристов весь наш народ, вся страна.

"Мы по непременному закону оставляем в наследство идею для руководства новому поколению, - писал из Сибири декабрист В. Раевский, - и эта идея и растет и будет и должна расти, и никакие препятствия не сожмут ее... и потому будущность наша светлая". В самом деле, каждый советский школьник знает имена декабристов, знает наизусть слова В. И. Ленина о том, что "лучшие люди из дворян помогли разбудить народ", и что "их дело не пропало".

"Их дело не пропало" - их помнили и помнят во всей нашей стране и там, где они отбывали наказание, - в Сибири. "Я уверен, что добрая молва о нас сохранится надолго по всей Сибири, что многие скажут сердечное спасибо за ту пользу, которую пребывание наше им доставило", - пророчески писал Басаргин. И действительно, во всех воспоминаниях сибирской интеллигенции, которой любовно помогали расти декабристы, во всех записях воспоминаний старожилов-бурят и сибирских крестьян громко звучит это "сердечное спасибо".

"Декабристы в тех местностях Сибири, где они жили, приобретали необыкновенную любовь народа", - свидетельствует их современница-сибирячка, близко наблюдавшая жизнь изгнанников на поселении. Осматривая в шестидесятых годах опустелые казематы, где когда-то томились декабристы, посетители украдкой вытаскивали гвоздики из стен - себе на память. А 26 декабря 1950 года, в тот день, когда вся наша страна отмечала 125-летний юбилей восстания декабристов, школьники Петровска торжественно возложили венки на могилы И. Горбачевского и жены Никиты Муравьева - Александры Григорьевны. Бережно хранятся в музеях и архивах Сибири портреты, рукописи и другие вещи, принадлежавшие декабристам или сделанные их руками. В Кяхтинском краеведческом музее можно увидеть стол работы Михаила Бестужева и несколько небольших картин, исполненных кистью Николая. В Ялуторовске, в том самом домике, где когда-то помещалась устроенная Якушкиным школа, - попрежнему раздаются детские голоса: там открыт детский дом. В домике Матвея Муравьева-Апостола устроен музей декабристов. В городе есть улицы, носящие имена Якушкина, Пущина и Оболенского. В Иркутске есть Волконский переулок и в переулке стоит деревянный двухэтажный дом с чугунной мемориальной доской на стене: "В этом доме жил декабрист Сергей Григорьевич Волконский". Районная библиотека в Олонках носит имя В. Ф. Раевского. На том месте, где стоял когда-то дом декабриста, - теперь школа-десятилетка. В старом саду вокруг школы шумят деревья, посаженные руками Раевского, - высокие ели, тенистые акации, а под деревьями летом работает юннатский кружок: ребятам не терпится принять участие в гигантской работе взрослых, успешно выращивающих в Сибири озимую пшеницу и плодовые деревья, которые раньше росли только на юге России.

Среди многочисленных улиц города Читы, одного из культурных центров советского Забайкалья, есть и "улица Декабристов".

В Читинском областном музее сохранились книги, принадлежавшие когда-то узникам, шкатулка Марии Волконской. Хорошо, что можно постоять возле этих вещей и посмотреть на них, вспоминая о страданиях и подвигах тех, кто касался их когда-то своими руками... Зато казематы в Чите не сохранились, и на Петровском заводе, в городе металлургов и лесорубов, студентов и шахтеров, среди новых зданий, среди домов для рабочих, библиотек, санаториев, школ тоже не осталось и следа от стен каземата. Угрюмое желтое здание без окон давно снесено, и на его месте выстроена школа. А убогие цехи прежнего завода, который 120 лет назад переоборудовали Николай и Михаил Бестужевы, Торсон и Арсеньев, еще стоят. Они кажутся низенькими, жалкими избушками рядом с могучими корпусами гиганта Забайкалья - Петровск-Забайкальского металлургического завода. 5 августа 1950 года мартеновскому цеху завода, когда-то убогому, а теперь огромному и мощному, присвоено звание "лучшего сталеплавильного цеха Советского Союза".

"Если патриотизм есть преступление - я преступник, - настойчиво заявлял своим судьям декабрист В. Раевский. - Пусть члены суда подпишут мне самый ужасный приговор - я подпишу приговор".

Советский народ давно уже оценил подвиг замечательных революционеров XIX века - великих патриотов - декабристов.

Лидия Чуковская

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ