ИС: Декабристы - исследователи Сибири, Географгиз, Москва, 1951 г.

N.B. Авторы сайта очень признательны Николаю и Наталье Голубевым, отсканировавшим и вычитавшим текст этой книги. Без их помощи у нас еще долго не было бы возможности поместить эту книгу на сайт.

Глава первая
"НА БЕРЕГУ ШИРОКОЙ ЛЕНЫ"

"Есть для меня потомство, если нет современников".

А. Бестужев

В художественных произведениях декабристов суровая прелесть Сибири впервые блеснула под пером Рылеева.

В начале 1823 года Рылеев задумал поэму об участнике заговора Мазепы, Войнаровском, сосланном со всей семьей на Лену, в Сибирь. Читатель встретился в поэме Рылеева с отважными охотниками-якутами, с караванами русских купцов; заглянул в светлые воды Байкала, услышал шум тайги, увидел белую равнину и разнообразные склоны гор.

В изображении Рылеева герой поэмы - мужественный борец за свободу родины. С подлинным Войнаровским - авантюристом, представителем алчной казацкой старшины, образ, созданный Рылеевым, не имеет ничего общего. Да и не во имя документальной точности была написана эта поэма вождем тайного общества. Не о прошлом думал Рылеев, работая над своей поэмой, а о настоящем и будущем России; не о судьбе Войнаровского, а о своих современниках, борцах за освобождение Родины, об их трагической и славной участи.

Поэме предшествовало посвящение - стихи, обращенные к единомышленнику и близкому другу Рылеева Александру Александровичу Бестужеву.

Вместе издавали они альманах "Полярная звезда", вместе писали революционные песни, ходившие по рукам среди солдат:

Ты скажи, говори,
Как в России цари
Правят.
Ты скажи поскорей,
Как в России царей
Давят, -
вместе готовились погибнуть в борьбе за свободу родной страны.
Прими плоды трудов моих, -
писал, обращаясь к Александру Бестужеву, Рылеев, -
Плоды беспечного досуга,
Я знаю, друг, ты примешь их
Со всей заботливостью друга.
Как Аполлонов строгий сын,
Ты не увидишь в них искусства;
Зато найдешь живые чувства, -
Я не Поэт, а Гражданин.

Все произведения Рылеева, говорящие о прошлом, всегда были глубоко современны, всегда являлись внятным призывом к политической борьбе. Призывом к борьбе была и поэма о Войнаровском. Рылеев написал ее для того, чтобы еще раз воскликнуть:

Но я решился: пусть судьба
Грозит стране родной злосчастьем;
Уж близок час, близка борьба, -
Борьба свободы с самовластьем.

Потерпев поражение в этой борьбе, герой поэмы Рылеева оказывается сосланным в "страну метелей и снегов", в Сибирь. Там, на берегу широкой Лены, в дебрях тайги он случайно встречается с Миллером, русским ученым, изучавшим историю, нравы и природу Сибири.

В стране той хладной и дубравной
В то время жил наш Миллер славный.
В укромном домике, в глуши
Работал для веков в тиши.

В часы суровой непогоды
Любил рассказы стариков
Про Ермака и казаков,
Про их отважные походы
По царству хлада и снегов.

Герой поэмы встречается с Миллером на охоте, приглашает ученого к себе в юрту и рассказывает ему свою печальную, но гордую повесть.

Перенеся место действия поэмы в Сибирь, Рылеев сделал попытку реалистически изобразить Якутск, суровую сибирскую зиму и короткую весну. Он позаботился о том, чтобы в его романтической поэме проступили подлинные краски сибирской природы и сибирского быта. В ту пору, в связи с открытиями русских путешественников на Тихом океане, в Арктике и в Америке, с ростом сибирской торговли и горнозаводского дела, с развитием на новооткрытых землях пушных промыслов, интерес к далеким северо-восточным морям и землям в передовом русском обществе увеличивался с каждым годом. С жадностью читались описания путешествия Крузенштерна и Лисянского, посетивших в начале нового века Камчатку, Курильские острова, Сахалин и остров Кадьяк; путешествия Хвостова и Давыдова в северной части Тихого океана; описания плаваний Головнина и плаваний Коцебу. С уважением вспоминались имена простых русских людей, казаков, звероловов, промышленников, бесстрашных морепроходцев и землепроходцев XVII и XVIII веков, которые пядь за пядью осваивали хребты и таежные дебри Сибири, не боясь ни буранов, ни пустынных пространств, ни грозных льдов на вечно бурных морях. Подвиги Ивана Москвитина, Владимира Атласова, Семена Дежнева, Василия Пояркова - могли ли они не увлечь живое воображение поэта?

Работая над поэмой, Рылеев изучал сочинения путешественников по Северной Сибири, отрывки из которых нередко появлялись в журналах в начале двадцатых годов. Пользовался он, повидимому, и знаменитым "Описанием сибирского царства" Миллера (того самого Миллера, с которым встречается в Сибири и беседует главный герой его поэмы), а быть может, и работами великого предшественника декабристов Радищева, опубликованными в 1811 году. К его услугам были и многотомные труды знаменитых академических экспедиций, организованных Российской академией наук во второй половине XVIII века: экспедиции по Сибири Палласа, Соколова и Зуева, путешествия Георги, изучившего Забайкалье...

Но были у рылеевской поэмы не только книжные - живые источники. Как раз в 1820 году Рылеев тесно сошелся с двумя будущими декабристами - Владимиром Ивановичем Штейнгелем и Гаврилой Степановичем Батеньковым - уроженцами Сибири и крупными сибирскими деятелями, да и помимо них многие из будущих декабристов живо интересовались Сибирью. Таков был молодой моряк Завалишин, вместе с Лазаревым и Нахимовым совершивший кругосветное путешествие на фрегате "Крейсер", побывавший в Калифорнии и возвратившийся в Петербург через Сибирь, горюя о том, что недостаток судов и сильный разлив реки помешали ему "разведать Амур". Таков был Корнилович, напечатавший в "Северном архиве" за 1825 год статью "Известие об экспедициях в Северо-Восточную Сибирь флота лейтенанта Барона Врангеля и Анжу в 21, 22 и 23 гг." - историю замечательной русской экспедиции на северо-восточные берега Сибири.

"...мы можем похвалиться подвигами наших мореходцев, - писал Корнилович в этой статье - ... Беллинсгаузен, находясь в южном Ледовитом море, был далее Кука и совершил свое путешествие кругом света скорее, нежели сей английский мореплаватель; наконец, гг. Врангель и Анжу во время исследований северо-восточного берега Сибири, исполнив сие поручение с успехом, испытали в сей экспедиции трудности, с которыми едва могут сравняться столь много прославленные подвиги капитанов Парри и Франклина. Все иностранные журналы наполнены сведениями об их путешествии; все ждут от нас подробностей об оном..." Сам же Рылеев был близок к одному из руководителей Российско-Американской компании, члену Государственного Совета адмиралу Мордвинову, и в 1824 году поступил в Компанию на службу. Это была полуправительственная, полукупеческая коммерческая организация, учрежденная, как гласил ее устав, для "промыслов на островах и на матерой земле Северо-Западной Америки", то есть "а тех землях Американского материка, которые тогда принадлежали России. Естественно, что во всех своих торгово-промышленных предприятиях Компания теснейшими узами связана была с Сибирью.

Многое влекло членов тайного революционного общества к сближению с руководителями организации, чья деятельность на островах Тихого океана и в русских владениях Америки с небывалым прежде размахом открывала новые заманчивые пути для русской торговли. Но более всего Рылеева и его друзей влекло к Компании желание сблизиться с купечеством, завязать тайные связи не только среди дворянства, но и среди представителей нового крепнувшего сословия.

Рылеев, братья Бестужевы, Завалишин, Корнилович, Штейнгель, Батеньков, братья Кюхельбекеры охотно бывали на обедах у Ивана Васильевича Прокофьева - директора Компании, а когда там же поселился Рылеев - дом на Мойке, близ Синего моста, сделался для будущих декабристов родным. Члены тайного общества - настоящие и будущие - постоянно собирались на скромных "русских завтраках" у Рылеева и на пышных обедах у Прокофьева; Александр Бестужев и Штейнгель подолгу жили в этом доме. Поэт Кюхельбекер с любопытством расспрашивал посетителей Рылеева, побывавших в Тихом океане, о том, "как стреляют бобров и котов морских в селении нашем в Америке, называемом "Росс", а моряк Романов, совершивший на одном из кораблей Компании кругосветное плавание, горячо объяснял собравшимся необходимость "для географических познаний и торговых выгод отечества нашего" сухим путем достигнуть из русской Америки Ледовитого океана и Гудсонова залива.

Непосредственно же о самой Сибири Рылеев в пору своей работы над поэмой более всего мог получить сведений от Штейнгеля и Батенькова - урожденных сибиряков, много лет прослуживших в Сибири. Отец Штейнгеля, капитан-исправник Нижне-Камчатского округа, преследуемый кознями лютого и пьяного начальства, кочевал по Сибири и Камчатке, таская за собой жену и детей: 1014 верст по старой Охотской дороге проделал мальчик в берестяном коробе, привязанном к седлу. Окончив морской корпус, Владимир Иванович водил транспорты по бурному Охотскому морю, потом стал начальником Иркутского адмиралтейства. Штейнгель многое мог порассказать поэту о якутских юртах, обмазанных глиной, о том, как ледяная каша на Лене не дает ходу байдарке, о том, как оживляется заброшенный Якутск во время весенней ярмарки, о меткости тунгусов-охотников, о бесстрашии сибирских ямщиков, о хищничестве сибирских чиновников...

Еще более мог быть полезен Рылееву своими богатыми познаниями о Сибири Гаврила Степанович Батеньков. Он, как и Штейнгель, был коренной сибиряк. Родился Батеньков в Тобольске, татарскую грамоту, по собственному признанию, усвоил ранее русской и мальчиком любил слушать рассказы дяди Осипа, промышлявшего котика на Алеутских островах. После войны, оправившись от ран, Гаврила Степанович получил назначение на службу в родную Сибирь в качестве управляющего Х округом путей сообщения. Он построил в Томске новую мостовую, новый мост, укрепил набережную реки Ушайки. Три весны подряд наблюдал он в Томске вскрытие рек; результаты своих наблюдений он записал, сопроводив замечаниями по "общей теории стечения двух рек". Эти три записи Батенькова - первые в России гидрометрические наблюдения над речными разливами. Но настоящий размах придала деятельности молодого инженера служба при Сперанском, явившемся в 1819 году в Сибирь ревизовать и благоустраивать край. Когда Сперанский прибыл в Тобольск, Батеньков подал ему проект о преобразовании путей сообщения в Сибири, составленный так, чтобы облегчить дорожную повинность, отягощавшую туземное население. Сперанскому понравился проект, заинтересовал его и автор проекта. Прежде чем преобразовывать страну, необходимо было досконально изучить ее, собрать возможно больше географических, статистических, этнографических, экономических сведений. Добывать этот материал Сперанский и поручил Батенькову. Он приблизил молодого инженера к себе, ввел его в свой личный штат и дал целый ряд поручений. Батеньков ездил в Кяхту для обозрения тамошней границы и кяхтинской торговли; ездил в Иркутск, чтобы выяснить, возможно ли заменить деревянную набережную Ангары земляным откосом, обследовал состояние кругобайкальского тракта и предложил учредить новый, более удобный и короткий. Им был составлен проект геодезической съемки Сибири, статистическое описание крупнейших сибирских городов, написан вместе со Сперанским новый устав о ссыльных и устав, уничтожающий страшный закон, в силу которого дети каторжников не выходили на волю, а тоже обречены были оставаться каторжниками... Он составлял учебники для школ взаимного обучения, учрежденных Сперанским в Сибири; докладывал о "соляных ключах Якутии", о необходимости "иметь попечение", чтобы чиновниками "не был утесняем" якутский народ. Недаром уже в старости, неволей заброшенный в Сибирь, Батеньков писал: "Многие здешние установления мною изобретены и названы. В ходе дел течет мое собственное слово".

Описание гор и рек сибирских - и "зимний океан снегов", и "олень, закинувший за спину рога", и "длинношерстный чабак", - словом, сибирские краски явились в поэме Рылеева как отблеск вечерних дружеских бесед. Впрочем, Батенькову, Штейнгелю, Рылееву, Александру Бестужеву было о чем побеседовать в эту преддекабрьскую бурную пору и помимо соляных ключей Якутии и удобств кругобайкальского тракта. У каждого из участников этих оживленных разговоров накопилось достаточно горьких наблюдений, чтобы любовь к родному народу обернулась ненавистью к его угнетателям. Александр Бестужев, хотя и был лихим танцором, щеголеватым гвардейцем и бойким литератором, желанным гостем в редакциях журналов и в светских гостиных, хотя и ожидала его впереди блестящая карьера, трезво смотрел на окружающее, и собственные успехи не заслоняли от него бедствий родного народа. С горячностью рассказывал он друзьям о возмутительной продаже крестьянских семейств в розницу, о вымогательствах чиновников, о том, как в Кронштадтском адмиралтействе матросов запрягают в телеги вместо лошадей. Батеньков не мог забыть Лоскутова, нижнеудинского исправника, любителя порки; тот никогда не являлся в селах иначе, чем окруженный казаками и возами прутьев. Когда Сперанский со свитой приблизился к Нижнеудинскому уезду - люди, выбегая на дорогу, падали на колени перед его возком и неподвижно стояли по пояс в грязи с просьбами на головах. Сперанский арестовал Лоскутова. Двое белых, как лунь, стариков не поверили глазам своим и, дергая генерал-губернатора за полу, шопотом твердили ему: "Как бы тебе, батюшка, чего худого не было; ты, верно, не знаешь - ведь это сам Лоскутов!"...

В последние годы Батеньков вынужден был служить под начальством Аракчеева и вдоволь нагляделся на злодейства, творящиеся в военных поселениях, да и Штейнгель, хотя и занимал в Москве высокие посты, немало повидал и претерпел чиновничьих утеснений и козней... Что с того, что Батеньков исследовал реки и горы, богатства Сибири и нужды ее населения, - все шло прахом в руках у Аракчеевых и Лоскутовых. Что с того, что Штейнгель преобразовал иркутское адмиралтейство по последнему слову техники? Его сместили, адмиралтейство снова развалилось. Что с того, что после пожара Москвы Штейнгель славно поработал над восстановлением Кремля и колокольни Ивана Великого? Начальству он не умел угодить, двор смотрел на него косо, Александр I не любил его - он снова лишился места. Что с того, что все они готовы работать на пользу родного народа - строить мосты и набережные, писать статьи и стихи, прокладывать дороги, водить корабли, учить ребятишек - пока делами заправляет Аракчеев и царь, дарования и добрая воля образованнейших людей России никому не нужны...

"Разговоры про правительство, негодование на оное, остроты, сарказмы встречались беспрестанно, коль скоро несколько молодых людей были вместе, - вспоминал впоследствии об этом времени Батеньков. - Зрелище военных поселений и Западной Сибири, угнетаемой самовольным и губительным управлением, общее внутреннее неустройство, общие жалобы, бедность, упадок и снижение торговли, учения и самых чувств возвышенных, неосновательность и бездействие законов - все, с одной стороны, располагало не любить существующий порядок, с другой - думать, что революция близка и неизбежна... В январе 1825 года пришла мне в первый раз мысль, что поелику революция в самом деле может быть полезна и весьма вероятна, то мне непременно должно в ней участвовать и быть лицом историческим". К концу 1825 года сборища в доме у Синего моста сделались уже настоящими политическими сходками: там обсуждали будущую конституцию, толковали об освобождении крестьян, о способах расправы с царской фамилией и о том, что не худо было бы привлечь на сторону революции члена Государственного совета, известного резкостью и прямотой своих мнений Мордвинова и либерального законодателя Сперанского... Количество участников тайного общества росло с каждым днем. "Я почел бы себя недостойным имени русского, если бы отстал от них", - так сообщал впоследствии Батеньков о своем вступлении в общество... В этой раскаленной обстановке надвигающихся революционных событий обсуждалась в доме у Синего моста и сибирская поэма Рылеева. Александр Бестужев со свойственной ему быстротой и легкостью сочинил предисловие к поэме друга. Сибири в своем сочинении он не коснулся - Сибирь не занимала его воображения, его, как истинного романтика, более влекли к себе пламенная Таврида и снежные вершины Кавказа. Предоставив ученому приятелю Рылеева Корниловичу объяснять в примечаниях, что такое "даха", "чабак" и "юрта", Бестужев взял на себя труд изложить полную приключений биографию главного героя. И уж, конечно, слушая звучные строфы поэмы, рассеянно пропуская мимо ушей педантические замечания Штейнгеля о приемах охоты на оленя, он и вообразить себе не мог, что в поэме описан один из будущих эпизодов его собственной жизни, что скоро он сам, собственными своими глазами, увидит и Лену, и тайгу, и "толпу преступников усталых", что истину слов Данта, избранных Рылеевым в качестве эпиграфа: "Нет большего горя, как вспоминать о счастливом времени в несчастье...", он скоро проверит на себе самом, когда в якутском одиночестве станет вспоминать о петербургских друзьях.

Эти люди предугадывали судьбы России, предугадывали и судьбу восстания, но никто из них, разумеется, не знал, какая судьба в ближайшем будущем ожидает его самого. Бестужев не знал, что скоро он окажется в Якутске, в том самом Якутске, где встречаются герои поэмы Рылеева, революционер и ученый, и сам встретится там с ученым, и сам станет героем революционной поэмы, только написанной уже не Рылеевым, а другим - далеким - поэтом; седой неудачник Штейнгель не знал, что скоро в его жизни совершится еще одна неудача - последняя... Батеньков не знал, что в родную Сибирь он вернется полуодичавшим узником, разучившимся ходить, говорить, смеяться, истомленным двадцатилетним одиночным заключением, которое сведет его с ума; что в горячечном бреду в равелине он напишет в припадке жалости к самому себе: "Милой, бесчастной... Доколе ты будешь страдать? Как могло быть, что на двадесятом годе твоей жизни не нашлось от солдата до царя - кто бы тебя понял...", а очнувшись от бреда, станет вопрошать из каменного гроба стихами:

Скажите: светит ли луна?
И есть ли птички хоть на воле?
И дышат ли зефиры в поле?
По-старому ль цветет весна?
Ужели люди веселятся?
Ужели их, их не страшит?
Друг смеет другу поверяться
И думает и говорит?
И сам ответит себе:
Не верю. Все переменилось. Земля вращается, стеня,
И солнце красное сокрылось...

Что в бреду он будет называть цели общества безумными, всячески отрицать свое участие в нем, а очнувшись, твердою рукой напишет на вопросном листе:

"Странный и ничем для меня необъяснимый припадок, продолжавшийся во время производства дела, унизил моральный мой характер... Постыдным образом отрицался я от лучшего дела моей жизни. Я не только был член Тайного общества, но член самый деятельный. Тайное общество наше отнюдь не было крамольным, но политическим. Оно, выключая немногих, состояло из людей, которыми Россия всегда будет гордиться. Ежели только возможно, я имею полное право и готовность... разделить с членами его все, не выключая ничего. Болезнь во время следствия, по всей справедливости, не должна бы лишать меня сего права. Цель покушения не была ничтожна, потому что она клонилась к тому, чтобы, ежели не оспаривать, то по крайней мере привести в борение права народа и права самодержавия, ежели не иметь успеха, то по крайней мере оставить историческое воспоминание. Никто из членов не имел своекорыстных видов. Покушение 14 декабря не мятеж, как к стыду своему именовал я его несколько раз, но первый в России опыт революции политической".

...Он не знал, что его друг, наставник, мудрый покровитель и любезный хозяин Сперанский, заподозренный Николаем в сочувствии восставшим, окажется не членом нового правительства, как предполагали заговорщики, а членом суда над ними и, чтобы заслужить доверие царя, станет ревностно изобретать для подсудимых хитроумные вопросы и со свойственным ему педантизмом, столь знакомым Батенькову по совместной работе в Сибири, разобьет осужденных на разряды, сформулирует вину каждого разряда и определит наказание. Что единственным, кто осмелится протестовать против смертной казни, будет действительно неподкупный Мордвинов...

Александр Бестужев 14 декабря энергично помогал брату своему Михаилу и князю Щепину-Ростовскому поднять и вывести на площадь московский полк. Согласно терминологии следственного дела, Александр Бестужев "во все время происшествия... возбуждал нижних чинов к буйству и к уклонению от присяги..." Он ушел с площади одним из последних, сделав тщетную попытку собрать солдат и защитить отступление... К концу ночи, когда сквозь белесый ночной туман уже занялась заря нового утра, Александр Бестужев понял, что все кончено, и решил, не скрываясь далее, явиться на гауптвахту дворца. Он явился туда надушенный и разодетый, как на бал. После короткого допроса в кабинете царя его вывели на площадь. Взвод солдат окружил его, чтобы вести в крепость. Бестужев сам скомандовал солдатам "марш", поймал шаг и щеголевато зашагал с ними в ногу.

Его посадили в Петропавловскую крепость, в Алексеевский равелин и заковали в железа. 10 января 1826 года он потребовал чернил и бумаги; со свойственным ему блеском и горячностью, с тем "сердечным красноречием", которым так любовался в его критических статьях Пушкин, он написал записку об истории свободомыслия в России. Он писал о казнокрадстве чиновников, о насилиях помещиков, о заколачивании палками солдат. Записка предназначалась царю. Но видно легче было произносить горячие речи перед взволнованным строем солдат, держаться храбрецом под градом пуль, лихо скомандовать "марш" конвою, который вел его в крепость, написать царю благородное послание, чем переносить зловещую тишину каземата, ожидание смерти и бесконечные провокации следователей. Николаю I удалось запутать Александра Бестужева в искусно сплетенных сетях. На допросах он сбивался и говорил иногда лишнее - во вред себе и другим. Он был приговорен к смертной казни через отсечение головы, но помилован и после года заключения в крепости Свартгольм увезен на поселение в один из городов Восточной Сибири - в Якутск... в тот самый, увековеченный Рылеевым, Якутск!

Александр Александрович прибыл на место ссылки 31 декабря 1827 года. Якутск оказался, действительно, городом: дома и церкви, богадельня, монастырь и кабаки - целых девять кабаков! лавки и люди - две с половиной тысячи жителей. Бестужев снял себе квартиру, разложил свой убогий багаж. Здесь предстоит ему жить годы и годы, но долго еще ему казалось, что бесконечная дорога все длится, что это еще только так, случайная стоянка среди пустыни, ямщицкая станция, и пока перепрягают лошадей, можно обогреться в этом приземистом домике, посидеть за самоваром, выпить 10 стаканов чая, прислушиваясь, не стучит ли кнутовищем в окно обвязанный по самые брови ямщик. Закованная льдами, занесенная снегом река, уходящая не то в снежные просторы, не то в бледное небо; прямые, пустые, короткие улицы, упирающиеся в зеленоватую зарю - все казалось Бестужеву продолжением той же дороги, и, просыпаясь по утрам, он невольно ожидал колокольчика; сейчас они промчатся через этот Якутск и оставят его позади, как оставили Вятку, Пермь, Екатеринбург, Тобольск, Красноярск, Иркутск... Но дни шли за днями, а кругом все был Якутск и Якутск, и бесконечная неколебимая зима. В первое время, если Бестужев и приглядывался к городу, куда его занесла судьба, то лишь потому, что город этот был воспет Рылеевым. "Прощайте, прощайте, братья!" - звучали у Александра в ушах предсмертные слова друга, заглушаемые звоном цепей. Он не мог видеть снега на горных вершинах Кангалацкого хребта, чтобы не повторить про себя строчек из заветной поэмы:

Следил, как солнце, яркий пламень
Разлив по тверди голубой,
На миг за Кангалацкий камень
Уходит летнею порой,

не мог не бормотать на своих одиноких прогулках:

В стране метелей и снегов,
На берегу широкой Лены,
Чернеет длинный ряд домов
И юрт бревенчатые стены.

Однако природная живость ума и любознательность брали свое. Продолжительная скорбь и неподвижность были несвойственны характеру Александра Бестужева. Скоро он стал смотреть на Якутск не только сквозь память о погибшем друге. Среди литературных дарований Александра Бестужева - критика и поэта - было дарование, которое теперь мы назвали бы талантом очеркиста. В 1821 году живым и увлекательным слогом описал он свою поездку в Ревель, начинив легкое повествование о белокурых красавицах и ревельских балах историческими сведениями о битвах русских с ливонскими рыцарями, о тамошних школах, о башнях старинного замка...

Постепенно Александр Бестужев начал интересоваться местом своего поселения. Не только с тоской - с живым любопытством оглядывался он вокруг. В письмах к родным среди просьб прислать книги, деньги или модный сюртук все чаще появляются описания Якутска, якутов, восторженные отзывы о красоте Лены - "этой Волги Восточной Сибири", как он назвал ее, сведения о плясках шаманов, рисунки, изображающие якутов. Один из немногих интеллигентных людей, с которыми Александру Бестужеву довелось повстречаться в Якутске, сообщил о нем:

"Бестужев утешал себя... наблюдениями той удивительной обстановки, в которой он очутился. Многие нравы якутов он записал и изобразил в рисунках и помышлял конец своей жизни посвятить изучению языка якутов и тем этнографическим вопросам, которые с их бытом связаны".

Этнографом Александр Бестужев не стал - слишком уж недолго, всего полтора года, пробыл он в Якутии, слишком уж скоро наступил конец его жизни и не в Якутии, а на Кавказе. Но внести свой вклад в изучение Сибири он успел. Сибирские очерки Бестужева должны по праву занять в его творчестве особое и притом почетное место. Их мало - раз в десять меньше, чем знаменитых романтических повестей Александра Бестужева-Марлинского, восхищавших читателей тридцатых годов изобилием приключений, пышностью слога, возвышенностью страстей. Зато они почти лишены той погони за пустым и звучным словесным эффектом, в которой впоследствии укорял Марлинского Белинский. Сибирские очерки Бестужева не привлекли внимания великого критика, а между тем они среди произведений Марлинского - настоящие острова реализма. Они насыщены чувством как подлинные произведения искусства, точны и богаты сведениями, как подлинные научные статьи. Они проникнуты искренней и ревнивой любовью к людям родной страны, к родной земле - той строгой и требовательной любовью, которая отличала писателей и ученых декабристов.

Бестужев подчеркивает храбрость, мужество, выносливость, смелость родного народа. Эпиграф к "Отрывкам из рассказов о Сибири" звучит в его устах, в устах изгнанника, как торжественный обет, как клятва:

Но всюду, всюду,
Вблизи, вдали,
Не позабуду
Родной земли,

а насмешливое замечание в тексте:

"мне больно видеть, что многие Русские и даже Сибиряки повторяют набожно ошибки чужестранных профессоров потому только, что они иностранные" - знаменует самостоятельность, непредвзятость взгляда на малоизученный край и критическое отношение к предыдущим описаниям.

"Мы дивились бывало, - пишет Бестужев, - на какие опасности и лишения осуждает себя купец, пробегающий на верблюде знойные степи Африки или Аравии... Разбойники грозят разорением и рабством, удушающие ветры пышат на него смертью... зато путешествие его довольно быстро и выгоды с излишком окупают все страхи и убытки. Посмотрите же теперь на своего соотечественника, который... ежегодно проезжает дважды три тысячи верст от Якутска до Колымы и обратно в сорокаградусные морозы, по дремучим лесам и тундрам неизмеримым, не видя человеческого лица, не преклоняя головы под кров в течение трех месяцев; в беспрестанной опасности быть заметену вьюгою на пути, или стать жертвою диких зверей на ночлеге, или, что хуже всего, потеряв коней от недостатка подснежного корма, погребстись заживо в безбрежной пустыне... Тихо, один за другим, нога за ногу тянутся утомленные кони под семипудовыми вьюками. Тяжело ступают они по сугробам, на которых видны только следы звериные, только струи вчерашней метели... Странники, закутавшись в дахи и шубы, в огромных шапках шерстью вверх, называемых чабаками, и в оленьих унтах чуть не по пояс... неподвижно сидят на высоких якутских седлах. Все безмолвны. Воздух мрачен и густ; караван идет сквозь осязаемые туманы - и они медленно, сонно, будто нехотя, задвигают следом прорванную и долго видимую в воздухе стезю".

Величественная сибирская природа нашла в Бестужеве своего изобразителя, своего певца. Он писал о Лене с той же влюбленностью, с какой великий Гоголь писал о Днепре.

"Сначала сердитая река, протекая между багровых скал, громоздит льдины на льдины. Как пловучие острова быстро несутся они по течению... Упираясь в тесных берегах, они образуют природную плотину; настигающий лед лезет выше и выше, нижний оседает до дна: река вздувается, бушует - и вдруг прорывается хлябь водопадами, у коих каждый вал - ледяная громада... Так катят в море льды свои сибирские реки, изменяя ложе, срывая и пересыпая острова. Но скоро очищаются они от льду и плавуна, и тогда молчание прерывается только криком гусей, летящих в поднебесье; только подмытая сосна, падая с крутизны, на миг ломает зеркало водное, на миг пробуждает эхо. Быстро, но незаметно влечет вас течение в ворота гор, отражаясь от одной до другой щеки утесов. Вершины их обросли кедрами и елями, березы вьются по расселинам, и затопленный тальник купает в струях кудри... Как диво встречаете вы человека в этом царстве запустения. Это или тунгус, припав на плавучем пне с натянутым луком, подкрадывается к дикой утке, или якут машет двуперым веслом на легкой веточке, спеша вынуть из морды стерлядь - или вверху бежит всадник на цепком коне по висящей на утесе тропинке - так что страшно взглянуть на него".

Якуты и тунгусы - нередкие гости в сибирских очерках Бестужева. На смену выразительным, но наивным рассказам промышленников, на смену педантически точным, но суховатым описаниям, исполненным учеными, явились сибирские очерки Бестужева: правдивые и в то же время увлекательно-яркие... Вот две дружные семьи - якутская и тунгусская, кочуя недалеко от Якутска, встречают страшного хищника, забежавшего из Средней Азии, барса, и вместе, героически выручая друг друга, вступают в борьбу со свирепым зверем; вот тунгусы в берестяных лодочках, называемых ветками, собираются у поворота реки и, дождавшись, пока стадо оленей спустится в воду, бьют животных маленькими копьецами, поражая печень или легкие; вот рыбная ловля; вот езда на собаках; вот поверья и предания тунгусов, описание якутского женского наряда и якутского праздника "иссых" - праздника "начатков кумыса".

"Три шамана приближаются к огню... волосы их падают по плечам. Они умоляют духов не насылать падежа и болезней. Голос их то пронзителен, то рокотен; бубны звучат повременно, и каждый из них, черпнув ложкою кумыса из огромных деревянных кубков (аях), брызжет им на огонь. Это умилостивительное возлияние. Старшины подводят белую кобылицу и старший шаман... вырывает несколько волос из гривы и бросает в огонь; с этой минуты благословенная кобылица становится неприкосновенною. Ни седло, ни удило не будет ей знакомо: никогда ножницы не уронят с нее ни волоска".

Предания тунгусов и якутов, их поверия, их религиозные обряды - и снова влюбленное изображение сибирской тайги. "Какое важное безмолвие в ней царствует! Тень лесов ее беспробудна! Кажется, и ветер не пролетал по ним... ни один лист не дрожит на осине; береза тлеет на корне или тихо, тихо клонится на другую. Черная белка, сидя на ветке, любопытно глядит на человека - и снова принимается грызть кору; испуганный соболь мелькает вдали и быстро скачет с дерева на дерево; одинокая цапля с жалобным криком взлетает с болота, отбросив назад длинные ноги... мошки вьются столбом над кровоцветными ржавцами"...

В Якутске Александр Бестужев писал стихи. Он писал о водопаде Станового хребта, уподобляя шумное падение вод своей грозной судьбе:

Когда громам твоим внимаю
И в кудри льется брызгов пыль, -
Невольно я припоминаю
Свою таинственную быль.
Тебе подобно гордой, шумной,
От высоты родимых скал,
Влекомый страстию безумной,
Я в бездну гибели упал.

Писал об облаке, гонимом по небу, - и в судьбе облака видел свою судьбу:

Блести, лети на ветерке,
Подобно нашей доле...
И я погибну вдалеке
От родины и воли!..

изучал Шиллера, переводил на досуге Гете. Все это было обычно для литератора двадцатых годов. Но необычно было то, что Александр Бестужев писал не только о своей грустной судьбе, вчитывался не только в Гете: живя в Якутске, он обратился к поэзии якутского народа, чьи сказки, предания и поверья ни разу еще не звучали в русской поэзии.

Он написал балладу "Саатырь", к которой сделал несколько интересных этнографических примечаний. "Содержание этой баллады взято из якутской сказки", - сообщает он. У якута умирает любимая жена - Саатырь. Перед смертью она говорит:

"Не вешай мой гроб на лесной вышине
Духам, непогодам забавой;
На родимой земле рой могилу ты мне
И кровлей замкни величавой".

Тут же в примечаниях Бестужев поясняет: "в старину якуты вешали гробы свои на деревьях или ставили их на подрубленных пнях". Богата этнографическим материалом строфа, посвященная похоронам Саатырь:

Вскипели котлы, задымилася кровь
Коней - украшения стада,
И брызжет кумыс от широких краев
От счастья и горя услада;
И шумно кругом, упоенья кумир
Аях пробегает бездонный.
Уж вянет заря. Поминательный пир
Затих. У чувала склоненный
Круг сонных гостей возлежит недвижим,
Лишь в юрте, синея, волнуется дым.

"Аях - огромный кубок, - объясняет Бестужев, - в него входит ведра полтора, но я видел удальцов, которые осушали его сразу".

"Чувал - камин, очаг; он стоит посредине юрты, спинкою ко входу".

Не сохранив ритмов и стиля якутской поэзии (при недостаточном знании языка это было Бестужеву не под силу, да и литературная форма баллады, культивируемая Жуковским, представлялась ему обязательной), он сумел использовать сюжет якутского народного сказания, обогатить свой стих чертами якутского быта. Попытки воспроизвести на русском языке прелесть туземного эпоса вообще занимали его: известно, что на обратном пути из Сибири ему удалось захватить с собою и отослать друзьям в Москву поэму декабриста Чижова - того самого, который когда-то был участником замечательного плавания Литке, а после 14 декабря осужден на двадцатилетнюю ссылку в Сибирь. В 1832 году поэма Чижова "Нуча", написанная от имени старика якута, повествующего о храбром русском юноше, который не боялся ни шаманов, ни духов, присланная в Москву Александром Бестужевым, была напечатана в журнале "Московский телеграф" за полной подписью автора. Поднялась настоящая административная буря, посыпались запросы от шефа жандармов цензору "Московского телеграфа", городничим и исправникам города Олекминска, где жил Чижов. Кто осмелился переслать стихи государственного преступника из Сибири в Москву? Кто осмелился напечатать? Но дело было уже сделано: поэма, написанная опальным поэтом, дошла до читателя. Таким образом, декабристы первыми открыли русскому читателю прелесть якутского фольклора, введя его в русскую поэзию во всем великолепном обличии русского стиха пушкинской поры. В 1839 году Чижов написал на основе одного якутского поверья поэму "Воздушная дева". У якутов еще в глубокой древности существовало предание о девушке, унесенной ветром на луну. Пошла она с ведрами за водой, подул ветер, подхватил ее, унес на березу, а оттуда на луну. В ясные звездные ночи видно на небе коромысло с ведрами. Девушка стала хозяйкой луны... Вот это древнее поверье с большой поэтической силой и воспроизвел в своих стихах Чижов, трогательно изобразив тоску девушки по родной Якутии:

Однажды с облаков моих
Мне виден шумный был Исых
И пляски дев и бег коней,
Борьба и пир вокруг огней.
Созвала там подруг весна -
А я одна, всегда одна.
Беспечные они поют,
Меня же ветры вдаль несут.

Александр Бестужев прожил в Якутске недолго. Бездействие, разлука с друзьями терзали его. Что за жизнь без дружеских споров до утра, без журнальной полемики! Письма в Петербург и в Москву шли два месяца туда и два обратно - и не только тысячи верст и распутица были тому причиной. Бестужев регулярно писал братьям Михаилу и Николаю в Читинский острог - письма в Читу шли сперва в Петербург, в Третье отделение и оттуда обратно в Сибирь, но ответа не было: читинские узники лишены были права писать. Чтобы развлечь их, Александр Бестужев послал им изображение шамана, благословляющего кобылу, - "но дошел ли рисунок до них, он не знал.

Бог помочь вам, друзья мои,
И в бурях, и в житейском горе,
В краю чужом, в пустынном море,
И в мрачных пропастях земли!

написал Пушкин, явно обращая последнюю строку к сибирским изгнанникам. Александр Бестужев закончил строкой этого стихотворения одно из своих писем в Читу. "Бог помочь вам, друзья мои"... Но дошла ли до них эта строка, поняли ли они, чья она - он не знал... Бестужев сделал попытку вырваться из ссылки и стал проситься в действующую армию на Кавказ, тем более, что двое его младших братьев тянули на Кавказе солдатскую лямку: один был разжалован за участие в восстании, другой - просто за то, что носил фамилию Бестужев... Неожиданно для Александра Александровича просьба его была уважена: Николай I ничего не имел против того, чтобы подставлять головы декабристов под пули. В апреле 1829 года о Бестужеве отдано было распоряжение: "определить на службу рядовым в один из действующих против неприятеля полков Кавказского отдельного корпуса... с тем, однакоже, чтобы в случае оказанного им отличия против неприятеля не был он представляем к повышению". И снова дорога - на этот раз не зимняя, а летняя. "Вы ничего не видели, не видав Лены весною, - оживленно и восторженно писал о своем обратном пути Бестужев, - это прелесть! За каждой излучиной новое очарование... Небольшой караван мой вздымался на круть, оглашая пустыню криками бар! бар! (пошел!) и ударами бичей... Я скакал неутомимо день и ночь, бродясь через топкие болота, переплывая через широкие реки, то в берестяной лодке, то на упавшей сосне, перебираясь нередко по нескольким жердям, брошенным на вершины затопленных деревьев, и плавя коня в поводу; порой отыскивая под волнами невидную стезю на утесе, или объезжая скалу, ступившую в реку выше седла в воде; порой лепясь по крутизне, высоко висящей над бездною". И вот - вместо величавой Лены - бурный Терек... Но еще до отъезда Александра Бестужева из Сибири на Кавказ в Якутске произошла знаменательная встреча: ссыльный встретился с немецким ученым Адольфом Эрманом.

Эрман совершал путешествие по Северо-Восточной Сибири и явился в Якутск в апреле 1829 года для наблюдений над силою земного магнетизма. Установив телескоп на широкой улице, он наблюдал звезды под пытливыми взглядами удивленных якутян: они были уверены, что чужестранец ловит своей трубой непокорную звезду, бежавшую с небосклона его родины на небосклон Якутска. "Однажды вечером, - рассказывает в своих записках Эрман, - когда я производил астрономические наблюдения, кто-то окликнул меня по-французски. Неизвестный человек спрашивал, пожелаю ли я познакомиться с ним, узнав, что его имя Бестужев?" Ученый приветливо пожал руку знаменитому изгнаннику. Они разговорились - и разговор их длился до утра.

Так, в Якутске после той встречи революционера с ученым, которую воспел Рылеев, состоялась новая встреча: друг Рылеева, декабрист Александр Бестужев, столько раз слышавший поэму в светлом кабинете, в доме у Синего моста, встретился с исследователем Сибири - Эрманом.

Изгнанник и ученый подружились. Бестужев, чтобы помочь Эрману, составил метеорологическую таблицу для сравнения высоты мест и по его поручению вел тщательные барометрические записи.

Он выспрашивал у Эрмана подробности путешествия по Сибири, Эрман у него - подробности событий 14 декабря. Бестужев рассказывал Эрману о Рылееве, читал на ночных прогулках стихи казненного друга, читал прерывающимся голосом поэму о Якутске:

Горит напрасно пламень пылкий,
Я не могу полезным быть:
Средь дальней и позорной ссылки
Мне суждено в тоске изныть.

Мог ли он думать, слушая когда-то Рылеева, каким значением окажутся полны для него эти слова?

Русский литератор и немецкий ученый скоро расстались: Эрман отправился на Камчатку, Бестужев - на Кавказ. А через несколько лет, в Германии, в "Альманахе муз" появилась новая поэма знаменитого немецкого писателя, друга Эрмана - Шамиссо. Поэма называлась "Изгнанники". Речь в ней шла о русских революционерах. Шамиссо был ботаником, минералогом, мореплавателем и поэтом. Его романтические поэмы полны революционных предчувствий. Он воспел борьбу Греции против турок, воспел Байрона, погибшего в этой борьбе, переводил с французского на немецкий революционные песни Беранже. В 1815- 1818 годах в качестве опытного естествоиспытателя он принял участие в русском кругосветном плавании под начальством капитана Коцебу, открывшего в Тихом океане множество новых островов. Шамиссо глубоко интересовался Россией и после гибели Пушкина переводил на немецкий язык стихи великого русского поэта.

Поэма "Изгнанники" состоит из вольного перевода поэмы Рылеева и собственного, сделанного Шамиссо, стихотворного описания встречи Эрмана с Бестужевым в Якутске. Поэма замечательна как один из первых откликов западноевропейской литературы на события 14 декабря. Об этих событиях и об Александре Бестужеве рассказал немецкому поэту, вне всякого сомнения, Эрман. Рассказ его грешил неточностями, но основное было понято и передано им со слов Бестужева верно. "Убежденный в даровитости русского народа, - рассказывал об Александре Бестужеве Эрман, - он принадлежал к числу тех, которые хотели пробудить его из крепостного рабства к жизни законной и свободной".

Тема поэмы Шамиссо - возмездие. Поэт вкладывает в уста своего героя, русского революционера, гордое пророчество о неизбежной победе над насилием и деспотизмом.

Я к пропасти пришел моим путем, -
говорит Бестужев Эрману, -
Но вновь идут другие. Год за годом...
Мечты перестают казаться сном.
И близок день - взойдет заря народов.

Бестужев погиб, не узнав, что он стал героем поэмы, героем, в котором воплотилась для немецкого поэта революционная доблесть. Солдат одного из кавказских линейных полков - рядовой Александр Бестужев жестоко страдал от ран, от лихорадки, от бесконечной муштры, от горьких мыслей об участи братьев. "Сколько познаний, дарований погребено вживе!" - писал он о Николае и Михаиле, отбывающих каторгу. Петр Бестужев, разжалованный в солдаты, преследованиями командира был доведен до тяжелой душевной болезни... "Петр потерял разум от приятностей; не знаю, уберегу ли его я", - писал Александр Александрович брату Павлу из Пятигорска. Больной, ежечасно оскорбляемый, одинокий, Александр Александрович находил в себе силы писать - его бурные романтические повести печатались за подписью А. Марлинский в лучших столичных журналах. Они имели у публики шумный успех и давали автору возможность посылать деньги матери, братьям каторжникам и братьям солдатам. Но когда в 1836 году автор знаменитых повестей Александр Бестужев-Марлинский стал проситься "на службу по гражданской части, чтобы быть полезным отечеству и употребить досуг на занятия литературой", Николай написал: "Не Бестужеву с пользой заниматься словесностью; он должен служить там, где сие возможно без вреда для службы". Эти тупые слова были для Бестужева вторым и окончательным приговором. Он понял, что на этот раз помилования ждать нечего. "Могу ли, - писал он одному из братьев, - не проводя двух месяцев на одном месте, без квартиры, без писем, без книг, без газет, то изнуряясь военными трудами, то полумертвый от болезней, не вздохнуть тяжело и не позавидовать тем, которые уже кончили земное скитальчество?"

7 июня 1837 года, когда русская эскадра высадила десант на мысе Адлер, начальник экспедиции вызвал охотников на геройское дело: занять лес, где залег неприятель. Александр Бестужев шагнул вперед. Он кинулся в бой впереди цепи стрелков. Стрелки заняли лес, но смельчак-командир был изранен десятками пуль, десятками шашек.

Так последним порывом окончилась его исполненная порывов жизнь.

...Бестужев я.
От пламени и гнева
Рылеева я был воспламенен, -
написал о нем немецкий поэт.

Лидия Чуковская

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ