ИС: Лидия Чуковская, История одного восстания, ЦК ВЛКСМ Издательство детской литературы, Москва, 1940

Часть третья
Единоверная государыня

I


Рассказывая о революционной борьбе германских крестьян в XVI веке, Фридрих Энгельс писал1:

"...Во время так называемых религиозных войн XVI столетия вопрос шел прежде всего о весьма положительных материальных классовых интересах... Если эта классовая борьба носила тогда религиозный отпечаток, если интересы, потребности и требования отдельных классов скрывались под религиозной оболочкой, то это нисколько не меняет дела и легко объясняется условиями времени".

Украинские крестьяне, восставшие в 1768 году против польских помещиков, боролись за уничтожение крепостничества, за свою национальную независимость, за свою национальную культуру. Такова была сущность, таков был смысл восстания. Но этот смысл, эта сущность были скрыты под религиозной оболочкой. "Идем на защищение веры", говорили запорожцы. "Пане, хотя нам и головы поснимайте и как хотите мучайте, а мы не будем подписываться на унию", перед лицом смерти возглашали непокорные хлопы.

В XVIII веке на Правобережной Украине вера была тем признаком, который разделял людей на два противоположных стана. В стане православной веры были украинские подневольные крестьяне; в стане католичества и унии - шляхтичи, паны, ксендзы, магнаты. "Ты не нашей веры" - на языке украинских крестьян означало: "Ты не украинец, а поляк, ты не хлоп, а пан".

Русские люди были людьми "нашей веры". Уже по одному этому украинский хлоп склонен был считать их своими. За них говорила историческая память украинцев. "Волим под царя восточного, православного!" кричали казаки на раде 1654 года в ответ на вопрос их вождя Богдана Хмельницкого, с кем желает соединиться Украина. "Оные места будут в скором времени российской, а не польской державы", говорили атаманы восставших украинских хлопов в конце XVIII века.

Однако в те дни, в те недели, когда схватка уже разгорелась, украинские крестьяне вынуждены были понять, что та или иная вера - это признак ненадежный, сомнительный. Бедный сельский поп и богатый епископ исповедовали оба одну веру, но во время восстания вели себя по-разному. Казалось бы, кто может быть более православным, чем игумен Мотронинского благочестивого монастыря Мельхиседек Значко-Яворский или преосвященнейший епископ Гервасий Линцевский? Оба они знаменитые, усердные пастыри, оба прилежные защитники православия от униатских насилий, оба привели обратно в лоно православной церкви немало приходов, насильно обращенных поляками в унию.

И, однако, когда хлопы схватились за пики и пустились "защищать православие" с оружием в руках, православный игумен Мельхиседек и православный епископ Линцевский оказались в числе их врагов. Из года в год защищали они православную веру - писали донесения, промемории2 и слезные просьбы в синод, императрице, королю, но с восставшим народом им было не по пути.

Когда началось восстание, они кинулись увещевать народ.

"Ховайтеся3, утекайте, - писал Мельхиседек в своем послании к прихожанам, - если кто вас гонит или хочет взяти, а до гайдамак помянутых не приставайте... Наше дело - судом доходить да терпением... Пусть весь свет знает, что вы не гайдамаки, не злодеи, не разбойники и чужой крови не проливаете..."

В своих увещевательных посланиях к прихожанам Мельхиседек и Гервасий именовали восставших "злодеями-разбойниками, бесчинниками-гайдамаками" и мрачно пророчили: "Им же кончина - вечная погибель".

Многие из православных сельских священников, собственными руками обрабатывающих свои нищенские земельные наделы, запуганных, бесправных, унижаемых паном-помещиком, презираемых его комиссарами, всей своей нищенской жизнью были близки украинскому закрепощенному люду. Когда восстание разразилось, нашлись сельские попы, которые укрывали восставших, прятали у себя оружие для них, благословляли их на ратные подвиги. Не один из сельских попов погиб, забитый киями жолнеров, погиб рядом с хлопом. Другое дело - высшее православное духовенство: игумен большого монастыря, богатого угодьями, лесами, пасеками, или "ясне в бозе преосвященный епископ бориспольский и переяславский", начальник всего православного духовенства в Правобережной Украине. Учуя, что хлопы восстали против всех имеющих земли и власть, они поспешно перекочевали во вражеский лагерь.

А восставшие хлопы, наслушавшись увещаний своих духовных отцов, призывающих к послушанию ненавистным панам, ворвались одной темной ночью в Мотронинский монастырь и, хоть был он монастырем православным, жестоко избили монахов, пустив в ход плети и ружейные дула.

Сложными оказались также отношения c екатерининской Россией. Украинские хлопы наивно вообразили, что если все русские люди - "люди нашей веры", то, значит, все они - "за нас, с нами". Многие русские люди действительно были за них и с ними. Но, кроме русского народа, существовали также и повелители его - русские послы, полномочные министры, генералы. И русская царица.

Украинские хлопы не думали о том, что русская царица, хоть исповедует их православную веру, хоть и посылает на Украину рескрипты "о защищении православия", принадлежит не к народному, не к крестьянскому, а к помещичьему - "шляхетному" - стану.

1 Ф. Энегельс, "Крестьянская война в Германии", 1931, стр. 32.

2 Промемория - записка для памяти, напоминание.

3 Ховайтеся - прячьтесь.

II


Вести о восстании на Правобережной Украине перекинулись на левый берег Днепра, во владения России, в начале июня. Первыми принесли их в канцелярии начальников края паны и шляхта - злосчастные беглецы из Медведевки, Канева, Крылова.

7 июня киевский генерал-губернатор Воейков всенижайше доносил императрице:

"Приемлю смелость с глубочайшим благоговением донести: командующий елисаветградскими полками полковник Чорба рапортом представил, что явились у него прошлого мая 28-го числа местечка Чигирина генеральный писарь Высоцкий, медведевский полковник Квасневский и крыловский староста Кострицкий с таким именно объявлением: как в помянутой, так и в прочих губерниях польской Украины... из обывателей... разбойничья шайка проявилась, которая гайдамацким образом великие грабительства и смертоубийства благонамеренным обывателям делает, по которой причине они принужденными себя видели для сохранения жизни с фамилиями и со всем имуществом в границах Вашего Императорского Величества прибежище взять..."

А вскоре забеспокоился и президент малороссийской коллегии, малороссийский генерал-губернатор граф Петр Александрович Румянцев. До него дошли сведения о подвигах Неживого в Каневе. "...Репортует ко мне полковая переяславская канцелярия, - всеподданнейше доносил он императрице 19 июня, - что... прибыли в оный же город... губернатор Игнатий Новицкий... да Каневский козачий полковник Антон Зеллер и поручик Петр Мадераш, капралов два и рядовых жолнеров 23, первые со многими своими фамилиями. И при сем случае означенный губернатор Новицкий... отношением полковой канцелярии объявил: 9-го числа сего июня вооруженных 30 человек козаков, въехавши в город Канев, прислали одного к нему козака, объявляя, что они, в силу указа Вашего Императорского Величества, от кошевого войска запорожского туда посланы, и требовали, чтобы он, губернатор, у них явился для принятия повеления... и в то же время напали на замок, зажгли город и умертвили многих из шляхетства и служащих; и когда видел, что, к их же стороне преклоняся, так сами польские козаки1, яко и обыватели тамошние, содействовали разорению замка, он, после недолгой обороны, принужден был бежать, спасая жизнь свою, через Днепр, в границы державы Вашего Императорского Величества..."

В тот же самый день, 19 июня, полномочный посол России в Варшаве князь Николай Васильевич Репнин писал в Петербург графу Панину:

"Слышно еще, что мужики здешней Украины, около местечек Богуслава и Черкасс, близ наших границ, зачинают бунтовать против своих господ".

В середине июня известия о восстании появились в "Журнале" генерала Кречетникова.

Генерал Кречетников с особым корпусом русских войск стоял в это время неподалеку от Бердичева. Бердичев, где заперлись конфедераты, был только что взят русскими войсками. Мелкие шайки конфедератов рассыпались по воеводству Волынскому, и Кречетников то и дело посылал разъезды в двести, в триста человек для их поимки. Аккуратный генерал ежедневно заносил заметки в свой военный "Журнал". "Журнал" пестрил известиями о стычках с шайками конфедератов, о победах над ними.

В середине июня в "Журнале" Кречетникова появились первые записи о крестьянском восстании.

"Отправлен курьер в Варшаву, - записал Кречетников 18 июня, - к послу, с коим уведомлено о начавшихся... от крестьян здешних возмущении и требовал... его наставления... каким образом с сими новыми возмутителями поступать..."

Поскакали курьеры: от Воейкова и Румянцева в Петербург, к императрице и к Панину, от Кречетникова в Варшаву к Репнину. Курьеры торопились, как могли, и все-таки двигались медленно. Ответ из Петербурга приходил не ранее чем через две-три недели. Репнин, Кречетников, Румянцев, Воейков вынуждены были поступать "с сими новыми возмутителями" на собственный страх и риск, по собственному своему разумению.

30 июня князь Репнин писал генералу Кречетникову:

"Бунт здешних мужиков, конечно, успокоить надлежит... начиная ласково; наконец, ежели они того не послушаются, захотят распространить сей огонь и во внутрь земли ворваться, то сего, конечно, не допускать, хотя бы и силу против оного употребить".

Неизвестно, употреблял ли генерал Кречетников против восставших "ласку", но силу он приказал употреблять еще до получения этого письма от посла. 22 июня он записал в "Журнале":

"Получен рапорт от поручика Кологривова, что он, следуя к местечку Гуманю2, на дороге наехал в местечке Лукашевке на грабителей, коих и забрал под караул, из коих оказалось, что 25 человек из Сечи Запорожской".

"Грабителями" Кречетников именовал отряд восставших.

Действовали генералы не сговариваясь - совсем не успев сговориться со своим правительством и почти не успев сговориться между собой. Однако все они - и Воейков, киевский генерал-губернатор, и Румянцев, президент малороссийской коллегии, и Кречетников, командир особого корпуса русских войск, - все они поступили одинаково: послали против восставших войска.

Киевский генерал-губернатор Воейков 26 июня всенижайше доносил императрице:

"...Для истребления же и поимки реченных гайдамаков командировано от меня из Елисаветградской провинции тамошних гусарских полков три комплектных эскадрона".

А президент малороссийской коллегии Румянцев в те же дни писал в коллегию иностранных дел:

"По сим обстоятельствам я признал за нужно велеть тотчас с Московского карабинерного полку полковнику Протасову с своим полком... выступить в Польшу и расположиться в округах: Каневском, Белоцерковском, Уманском, Чигиринском и Смилянском и поимкою истреблять разорителей..."

Румянцев двинул на Украину через Канев Московский карабинерный полк под командою полковника Протасова; Воейков - Харьковский гусарский полк под командою полковника Чорбы со стороны Новороссии и Елецкий полк - со стороны Киева.

Русские генералы послали русских солдат расстреливать восставших украинских крестьян. Тех самых украинских крестьян, которые восстали во имя освобождения Украины от Польши, во имя союза с Россией.

Наиболее умный и дальнозоркий из тогдашних правителей Левобережной - русской - Украины, граф Румянцев высказал некоторые соображения по поводу восстания на Правобережье, которые доказывают, что он не был вполне уверен в необходимости жестоко подавлять восстание украинского народа.

В августе 1768 года он писал графу Панину:

"Нет больше сомнения, чтоб весь сей небезбедственный мятеж не подъят был из простого усердия к вере православной, которой противоборства свои римское духовенство распространяло с лютым бесчеловечием... прибавим к сему еще и то, что ложный слух, пронесенный запорожцами, и составленные от имени Ее Императорского Величества указы, что сии все пограничные места приемлются под российскую державу- чем простолюдинов легко было ослепить умы - и навсегда с под владения польского освобождаются".

Румянцев правильно понял, что восстание было поднято для освобождения Украины от польского владычества, что восставшие надеялись опереться на Россию в своей борьбе против панской Польши.

Но руководитель всей иностранной политики Российской империи Никита Иванович Панин не был согласен с мнением, которое с такой почтительной робостью осмелился высказать Румянцев. Он выразил Румянцеву свое неудовольствие. И Румянцев поспешил отречься от своих слов. "По сему изъясню я вашему сиятельству, - написал он Панину в другом письме, - что мои примечания, на которые мне ответствуете, касательно до религии и состояния взбунтовавшихся польских крестьян3, были только гадательные, а не положительные".

Из году в год на сеймах, в декларациях и манифестах Екатерина, ее послы и министры внушали украинским крестьянам, что русская православная императрица - их "природная государыня", что она готова покровительствовать своим "единоверцам".

Когда же эти "единоверцы" восстали с портретами своей "природной государыни" на знаменах, ее генералы и министры двинули против них войска.

Царская провокация была не только бесстыдна и жестока: она наносила явный ущерб интересам обоих народов. Россия теряла сочувствие миллионных крестьянских украинских масс, которые веками тянулись к ней. Украина теряла опору в борьбе со своим исконным врагом - панской Польшей.

Царская дипломатия, царица, генералы и министры снова и снова ставили преграды на пути братского единения обоих народов - народов, "твердым узлом сопряженных", как писал проницательный граф Румянцев.

Что же привело к бессмысленной и позорной расправе? Чем она была вызвана?

Во-первых и прежде всего - тем, что екатерининское правительство было правительством помещичьим, а украинские крестьяне восстали как раз против помещиков.

Екатерининские генералы на территории Польши воевали с конфедератами - польскими панами и шляхтой, которые противились политике Екатерины. Но когда против магнатов и шляхты восстали украинские крестьяне и спор пошел уже не о привилегиях православных, не о трактате с Россией, не о том, кому сидеть на польском престоле, а о вещах более существенных - освободятся ли украинские крестьяне от власти польских помещиков, - тогда генералы и министры Екатерины, такие же помещики, как польские паны и шляхта, сразу проявили свое сочувствие к шляхте и свою ненависть к крестьянам. Против восставших крестьян Воейков и Румянцев послали войска, а шляхту, "ищущую покровительства и защиты в пределах Империи Российской", поселяли на квартирах и заботливо снабжали деньгами. "Вышеобъявленным же чинам с фамилиями и жолнерам польским даны в Переяславле квартиры и приличное благодеяние велел я оказывать", доносил Румянцев Екатерине. Кем были для русских генералов, губернаторов, послов восставшие украинские крестьяне? "Мужиками, бунтующими против своих господ", как писал Репнин, "взволнованной подлостью", как именовал восставших в своих "всенижайших", "раболепнейших" донесениях генерал-губернатор Воейков. Русские генералы опасались, и не без основания, что крестьянское восстание может распространиться на области, подвластные России. Сегодня поднялись крестьяне на правом берегу Днепра, завтра они могут подняться на левом. "Я не ручаюсь и за всех здешних жителей, - с тревогой доносил Румянцев Панину. - Я приметил тайную уже молву... что они, равно польским жителям, думают о гайдамаках".

Вторая причина жестокой расправы с восставшими, учиненной правительством Екатерины, крылась в политической международной обстановке. Поддерживая в Польше короля, посаженного на престол с помощью подкупа и насилия, поддерживая устарелую конституцию, натравливая одних магнатов на других, интригуя, казня, награждая, правительство Екатерины было крайне озабочено тем, чтобы перед иностранными дворами представить свои маневры в Польше как поддержку "тишины" и "покоя". Екатерина тщательно прикрывала свое хищничество пышными фразами миролюбия. Но, не особенно доверяя ее миролюбию, иностранные дворы постоянно попрекали Екатерину вмешательством в польские дела и затеянной в Польше смутой. И вдруг - восстание украинских крестьян, и вожди восставших называют себя посланцами императрицы, и в восстании деятельное участие принимают русские подданные - запорожцы! Восстание грозило правительству Екатерины крупным международным скандалом. "Все, что разрушает в Польше спокойствие, нам вредно, - писал генералу Кречетникову князь Репнин, - и, следственно, нам тому препятствовать надлежит".

Более всего опасалась Екатерина вызвать неудовольствие турецкого султана. Турция - "Блистательная Порта" - была соперницей России на Черном море. Русские помещики стремились захватить черноморские порты, необходимые им для сбыта хлеба за границу. Россия стремилась вырвать Крым из-под власти султана. Турция зорко следила за маневрами русской дипломатии в Польше. Тот факт, что влияние Екатерины в Польше росло с каждым днем, было не по нраву султану. Не по нраву оно было и Франции, и французский посол при султане деятельно натравливал Турцию на Россию. Тем же занимались и барские конфедераты, припадая к "высокому порогу", вымаливая у султана помощи против русских.

Турция выжидала. Война была неизбежна, но Россия стремилась отложить, отдалить ее. Русское правительство прилагало все усилия к тому, чтобы до времени "не раздражать Порту", ее султана и пашей. "Посол приказал, - записал 7 ноября 1767 года генерал Кречетников в своем "Журнале", - ...ротмистру Салеману со своей командой удалиться от турецких границ на 12 миль и самому не приближаться, ибо по сему случаю посол получил известие... что Паша Хотинской будто в том неудовольствие имеет и намеревается войска свои сбирать для покушения противу наших войск".

Тревожные известия приходили одно за другим. "Получен рапорт от ротмистра Салемана, - записал I генерал Кречетников в другой раз, - будто Парижской двор просит Порту, чтобы приказано было татарам напасть на российские слободы".

Русское правительство опасалось войны еще в 1767 году. Но последовала она в 1768 году. И поводом к ней послужило крестьянское восстание на Украине, точнее сказать - один из эпизодов восстания.

18 июня местечко Палиево Озеро, которое находилось недалеко от турецкой границы, было взято отрядом сотника Шило. Паны и шляхта, спасая свои жизни, перебежали границу и спрятались в татарской слободке. Ватажане потребовали от каймакана4, чтобы он выдал им беглецов. Каймакан отказал. Ватага ворвалась в татарскую слободку и жестоко покарала не только польских шляхтичей, но и татарских купцов, и не только в этой слободке, но и в другой.

Известие о разорении двух татарских слободок, находящихся во владениях Турции, умножило беспокойство русских властей. Репнин писал Панину: "Нет нужды, кажется, вашему сиятельству мне представлять, сколь строгого наказания сие преступление достойно, по важным следствиям, которые против Порты от сего произойти могут". Посол екатерининского двора при дворе султана Обрезков доносил в Петербург: "...Порта... пришед в запальчивость... приказала к войне... распоряжения и приготовления делать". Румянцев спешил успокоить "запальчивость" Порты. Он доносил императрице, что им послано Воейкову приказание, "дабы он немедленно предварил сообщениями своими, что дерзнувшие причинять нападения в турецкой области суть своевольные разбойники, а Ваше Императорское Величество высочайшими повелениями в том нимало не участвуете..."

Но извинений и сообщений правительству Екатерины показалось мало. Слишком уж "важных следствий" можно было ожидать от сего происшествия. И в письме Панину Репнин предлагает:

"...Не прикажете ли... здесь нескольких из оных повесить, а особливо начальников в близости границ турецких... дабы узнала через то Порта, что мы участия в их поступке не имеем".

В сентябре предложение Репнина было исполнено. Киевский генерал-губернатор Воейков предупредительно ("в соседоприятельских терминах") пригласил начальников двух турецких местечек, Балты и Голты - присутствовать при совершении казни.

Воейков, Румянцев, Репнин, Кречетников получили высочайшую апробацию5 всех своих предприятий. Екатерина вполне одобрила все принятые ими меры и в первую очередь посылку войск. Сидя в Петербурге, совещаясь с Паниным, Екатерина в письмах и высочайших рескриптах торопила расправу со своими "единоверцами".

О нет, иностранные дворы напрасно подозревали ее в сочувствии этому восстанию! Крестьянскому восстанию Екатерина никогда не сочувствовала. Никогда не писала она золотой грамоты, никогда не посылала ее своему верному запорожскому полковнику Максиму Железняку. Напрасно поверили украинцы в то, что эта грамота написана императрицей, - Семен Неживой, и Гонта, и многие-многие тысячи украинских крестьян.

Кто же сочинил ее? Ведь она была, ведь она существовала в действительности, люди держали ее в руках - плотный белый свиток, сверкающий золотом букв и алой печатью на толстом шнуре. Поляки утверждали, будто сочинил ее какой-то досужий монах - подозревали даже Мельхиседека Значко-Яворского, но с достоверностью выяснить, кто был ее автором, не удалось по сей день никому*.

Можно считать, что автором ее был сам украинский народ, записавший золотыми буквами на белой бумаге свою живую мечту: очистить Украину от ляха, от пана и снова соединить свою судьбу с близким по культуре, по языку, по религии, по истории, с родственным ему русским народом.

1 Польскими козаками или крестьянами Румянцев называл правобережных украинцев.

2 Гумань - Умань.

3 Так Румянцев называл правобережных украинских крестьян.

4 Каймакан - начальник округа турецкой провинции.

5 Апробация (лат.) - одобрение.

* Положение Мельхиседека Значко-Яворского после "колиивщины" оказалось весьма шатким и сложным. Несмотря на то что он вместе с переяславским "владыкой" Гервасием Линцевским в своих посланиях к прихожанам красноречиво уговаривал крестьян не принимать участия в восстании, угрожая им карами небесными и земными, несмотря на то что в момент восстания его даже не было на Правобережье, паны не могли простить ему многолетней борьбы против унии и обвинили его в "подстрекательстве к бунту". Князь Репнин, со слов польских сановников, сообщил графу Панину, что переяславский епископ Гервасий Линцевский и мотронинский игумен Мельхиседек Яворский были вдохновителями "волнений на Украине".

Екатерина, сильно озабоченная тем трудным положением, в которое поставило ее дипломатию восстание украинских крестьян, гневно обрушилась на новонайденных зачинщиков мятежа.

"Я велю Синоду, - писала она Панину, - моим именем призвать Переяславского епископа сюда и от него требовать отчета, для чего он мешается в заграничные дела без повеления".

"Все сии беспорядки, - писал в свою очередь Панин, - происходят от попущения Гервасия Линцевского, а особенно по проискам игумена Мельхиседека", "...о бес-покойном нраве которого довольно и предовольно мы уже сведомы".

В ноябре 1768 года Гервасий Линцевский, по распоряжению синода, был удален из Переяславля и переведен в Киев; Мельхиседек переведен в Михайловский монастырь. На его же место, в Мотронинский монастырь, был назначен игуменом другой монах, которому синод вменил в обязанность "не создавать ни под каким видом причины к каким-нибудь неудовольствиям и раздорам".

III


Первыми были захвачены Железняк и Гонта и весь их многосотенный отряд.

17 июня генерал-майор Кречетников отправил из-под Омятинцев к Умани поручика Кологривова со знатною командою донских казаков.

24 июня он отправил туда полковника Гурьева со знатною командою карабинеров.

А через три дня, 27 июня, генерал уже записывал в своем дневнике:

"Получен рапорт от полковника Гурьева, что он, прибыв под местечко Гумань, нашел лагерь грабителей, к коим послал поручика Кологривова, с тем чтобы они отдались; но оные, не допустив его до себя, стали стрелять, почему он, увидя их сопротивление, тотчас атаковал и, не дав им оправиться, взял, коих нашлось: наших запорожцев 65 да здешних разных Козаков 780 человек, и при них взято 14 пушек и великое число ружей и протчего, и до тысячи лошадей..."

"Наши запорожцы", то есть русские подданные, были отправлены в Киев, в распоряжение киевского генерал-губернатора Воейкова; "здешние козаки", то есть украинские хлопы, польские подданные, были отосланы Кречетниковым в местечко Сербы, в распоряжение начальника польских войск, коронного ловчего графа Браницкого.

Железняк и Гонта были схвачены 26 июня, а 9 июля был арестован Семен Неживой.

Арестовал его полковник Чорба - командир Харьковского гусарского полка, двинутого на розыски восставших генерал-губернатором Воейковым.

Случилось это так.

"Атаман Семен Неживой с товарищи" ушел из Канева, не дождавшись ответа на свой рапорт, посланный русским властям в полковую переяславскую канцелярию. Однако молчание русских начальников он приписал пустой случайности и нисколько не усомнился в том, что ему удастся по-дружески сговориться с командирами русских полков.

В конце июня главная квартира его была в селе Медведевке. Канев, Мошны, Чигирин, Черкассы остались уже позади. Из Медведевки он совершил внезапный поход на пограничный городишко Крылов. Городишко стоял на реке Тясьмине; река разделяла его на две части: на Крылов "русский" и Крылов "польский". Когда молодцы Неживого с саблями наголо, размахивая нагайками, с гиканьем и свистом ворвались в узкие улицы города, оказалось, что биться не с кем, что не с кого снимать саблями головы, некого карать за притеснения народа православного: паны, шляхтичи, еврейские купцы, все, сколько их было, с женами, детьми и челядью, прослышав об отряде Неживого, перебежали за границу, на русскую сторону реки, в Крылов "русский". Перебежали туда, где стоял в это время с гусарским полком подполковник Хорват.

На всем скаку остановил свою лошадь Семен Неживой. Он осадил ее у самой реки, так круто вздернув поводья, что чуть не разорвал ей рот. Хлопья пены падали с лошадиной морды в желтую, грязную воду.

Неживой соскочил с лошади и подозвал писаря. И тут же, на берегу, расхаживая по песку и со злости разрубая саблей мелкие волны, Неживой продиктовал писарю письмо к подполковнику Хорвату.

- Случилося нам с командою приехать в Крылов польский... Написал? - продиктовал Неживой и так ударил саблей по воде, что брызги окатили сидящего на песке писаря, его походную чернильницу и бумагу. Писарь торопливо, не спуская с Неживого испуганных глаз, вынул другой лист. - Случилося нам с командою приехать в Крылов польский, только не имеем себе того счастья, что не застали ни единого поляка. Поневаж1 перебралися все под вашу команду в границу российскую, и не знаем, с какой причины, ваше высокородие, оных погано-неверных врагов и неприятелей Ее Императорскому Величеству, также и правоверным христианам принимаете?

Неживой замолк и вложил саблю в ножны. Он вдруг засмеялся и сел на песок рядом с писарем, обняв свои высокие колени.

- Хиба вашему высокородию великое награждение сделали, что оных принимаете? За что? - продиктовал он и снова весело захохотал. - Просим от оных все имущество отобрать и на сю сторону к нам выдать, хоча и сонных.

Неживой диктовал быстро, и писарь не успевал писать. Семен помолчал немного, задумчиво вглядываясь в даль своими синими, как синька, глазами.

- Поневаж не за имущество втруждаемся, - произнес он звонким голосом, - только або вера христианская не была больше оскверненная и чтоб не было врагов на государство...

Он просил подполковника Хорвата выехать завтра с утра "на половину гребли для совета с нами".

Письмо отвез запорожец Крышка. На другое утро Неживой, нарядившись в алую шапку с широким околышем, в зеленый жупан, в синие штаны, которые широкими складками ниспадали сверху на красные чоботы, взял с собою писаря, да каневского сотника Василия Мизина, да двух запорожских казаков повиднее и погнал свою лошадь на узкую греблю.

Проезжая по гребле, он размахивал руками и говорил сам с собой: он придумывал те слова, которые скажет сейчас подполковнику Хорвату.

Но никаких слов произносить не пришлось. Подполковник Хорват не соблаговолил приехать на свидание с атаманом Неживым. Вместо него на середине гребли, покручивая тоненькие усики и подрагивая от нетерпения коленом, стоял молодой стройный поручик. В некотором отдалении гусар держал на поводу его холеную лошадь. Поодаль стояли офицеры.

Неживой спешился и низко поклонился поручику. Он начал было произносить свое пышное приветствие, но молодой поручик перебил его с первых же слов.

- Тех поляков отдать невозможно, - сказал он, глядя куда-то мимо глаз Неживого. -Они находятся у нас под защитой...

Он повернулся и пошел прочь. Неживой кинулся было за ним, чтобы расспросить, объяснить, понять, но, сделав несколько шагов, махнул рукой и поплелся к своей лошади.

Вернувшись в Медведевку, он целый день пролежал на сеновале, зарывшись головой в душное сено. Он думал, думал так трудно, что пот катился с него градом. Вечером он послал писаря по медведевским хатам: пусть громадяне выдадут ему свидетельство о том, что он, атаман Неживой, со своей командой обид обывателям не чинил, грабительства и поношений не делал. Быть может, русские полковники и поручики оттого воротят от него свои офицерские морды, что принимают его за разбойника, разорителя, вора? Много их нынче по дорогам, по селам шатается. Но Семен Неживой не злодей, не разбойник: он вышел биться за правду.

"Сей атаман Неживой, - написано было в "свидетельстве" от селян села Медведевки, -стал за веру христианскую и конфедератов отогнал от Украины и, явяся с командою в Медведевку, грабительства и обиды народу христианскому не делал нигде, но еще великое вспомоществование оказал от своевольцев; и как бы не он у нас содержался, то бы до сего времени великое кровопролитие между народом было и имущества были бы от нас пограблены. Но только он от нас, громады, требует харчей для войска, а грабительства не делает. И в том мы ему, атаману Семену Неживому, свидетельство даем и подписуемся руками своими власными2. Написуем кресты. Дня 1 июля 1768 году".

Неживой сложил бумагу и спрятал ее в седельную подушечку - туда, где лежали уже "свидетельства" от мошенцев и каневцев.

Прослышав, что в селе Галагановке стоит полковник Чорба со своим полком, Неживой послал ему почтительное письмо. Неудача переговоров с Хорватом все еще представлялась ему случайностью, как и молчание полковой переяславской канцелярии.

"Изменник пан Хорват, вражий сын, и поручик его изменник", думал Неживой. И просил у полковника Чорбы свидания.

Ответ от Чорбы был получен приятельский, ласковый. Полковник учтиво приглашал Семена к себе в Галагановку.

Снова в назначенный день и час облачился Семен в свое нарядное платье - в зеленый жупан, в алую шапку с околышем; снова собственноручно вычистил скребницей свою любимую серую лошадь. Запорожец Крышка, по его приказанию, взял в руки серебряное блюдо с хлебом и солью, спасенное из Каневского замка, и так и вез его всю дорогу следом за Неживым на вытянутых руках. Всадники весело скакали по извилистой дороге на Галагановку. Неживой вглядывался в даль, прикрывая руками глаза: не видно ли уже галагановской церкви, не выслал ли им Чорба навстречу своих офицеров?

И вправду так: впереди, в ярком солнце, показались желтые гусарские мундиры. Эскадрон гусар мчался им навстречу, и даже тяжелая, густая пыль не могла притушить сверкания сабель, эполетов, мундиров. Эге-ге ж, да пан Чорба встречает его с почетом, будто бы самого кошевого!

Семен спрыгнул с лошади и взял из рук запорожца серебряное блюдо с хлебом-солью. Щурясь от солнца, вглядывался он в толпу летящих на него гусар.

Который из них пан Чорба?

Он все еще вглядывался в лица офицеров и солдат, плотно окруживших его, ища, кому протянуть свое серебряное блюдо, когда страшный удар прикладом по голове оглушил его, и он рухнул на землю.

Он очнулся не скоро. Руки и ноги его были закованы. Он лежал в сарае на голой земле. Из щелей било солнце: вся земля была исполосована солнцем. Неживой смотрел прямо перед собой в корявый потолок.

Лицо его выражало удивление.

Атаман Швачка был захвачен подполковником Бринком.

Грозный атаман, подобно Семену Неживому, пытался вступить в переписку с русскими генералами. Пануя в Фастове, он и его верный есаул Андрей Журба командировали троих запорожских казаков в Киев, к самому генерал-губернатору Воейкову. Запорожцы повезли губернатору длинное послание: рапорт о подвигах Швачки и Журбы. "Мы из Сечи Запорожской не самовладно3 идем, - уверяли атаманы в письме, - но по указу Ее Императорского Величества..." Однако истинные указы ее императорского величества были лучше известны генералу Воейкову, нежели атаманам Швачке и Журбе. Напрасно Андрей Журба в письме к другому русскому генералу писал: "Мы... по указу Ее Императорского Величества, пришли не самовластно. А когда бы мы самовольством вышли... то мы бы крылися по лесам, но мы не кроемся, но стоим по квартирам, яко прочая Российская армия..."

По указу ее императорского величества, российская армия 9 июля взяла в плен атамана Швачку и изрубила в куски его верного есаула.

Реляция генерал-губернатора Воейкова от 29 июля гласит:

"Полковник Протасов... командированный... для поимки и истребления свирепеющих в той околичности, под предводительством двух атаманов, Журбы и Швачки, разбойников, рапортом от 9-го сего месяца уведомил, что, разделив полк на два деташемента, с одним атаковал он атамана Журбу, который в селе Блошинец находился, и, по нескольком от оном сопротивлении, взял 4 человека; той шайки атаман Журба и до 30 человек его сообщников побиты в сражении; подполковник же Бринк, напав под местечком Богуславом на атамана Швачку, его со всею шайкою, в 73 человека состоящею, взял..."

А отряд Неживого оказался весьма неподатливым, даже после того, как сам Неживой был схвачен. Команда, посланная предприимчивым Чорбой, настигла ватагу в лесу, но "по многим увещаниям к сдаче склонить не могла", доносил Чорба Воейкову. Ватажане оказали гусарам героическое сопротивление. Тридцать восемь человек полегли убитыми, четырнадцать были захвачены в плен, а сорок восемь "в леса разбежались" - спаслись...

1 Поневаж - ибо, потому что.

2 Власный - собственный.

3 Самовладно - самовольно.

IV


Воейков распорядился заключить арестованных в Киево-Печерскую крепость.

Золотом сверкают главы Успенского собора в Киевской лавре. Зеленеют купола церквей и церквушек. У подножья церквей и собора шумит-разливается синей волною Днепр.

Все осталось позади, за толстой, окованной железом дверью. Арестованных ввели в казармы Киевской крепости. Втолкнули в черную, сырую тьму.

В той же самой крепости, в той же казарме, куда посадили восставших, сидели в соседних камерах их лютые враги - конфедераты. Один из них, шляхтич Карл Хоецкий, захваченный в плен под Краковом, оставил о Печерской тюрьме подробные воспоминания:

"Казармы, в которых мы помещались, были окружены бдительным караулом. Если кто из нас выходил в сени, его сопровождал вооруженный солдат. Мы страдали от затхлости воздуха и тесноты: не каждый успевал занять место для ночлега, и иные должны были проводить ночь стоя, сильно томясь от бессонницы. Вследствие этих условий среди нас развились изнурительные болезни, и многие из наших земляков умерли... В конце третьей недели нашего пребывания в Киеве болезни страшно усилились... Ежедневно умирало от 5 до 8 человек; мы принуждены были проводить несколько дней и ночей совместно с трупами, пока успевали выпросить, чтобы их прибрали..."

Так жили и умирали конфедераты, заключенные в Печерскую крепость. Украинские крестьяне и запорожцы, томившиеся в крепости, не оставили воспоминаний о своем пребывании там, но из официальных документов известно, что жилось им не лучше. С запорожскими казаками, с простыми крестьянами генерал-губернатор Воейков церемонился еще менее, чем с польской шляхтой. Они сидели в тюрьме голые, босые, ободранные, голодные.

Шляхтич Карл Хоецкий пишет в своих воспоминаниях:

"Гайдамаков посадили в тех же казармах возле нас, но в других камерах. Мы ежедневно видели, как выводили по нескольку человек из их числа, наказывали кнутом, вырывали им ноздри и затем отправляли в вечную ссылку".

Запорожцев и крестьян с Левобережья как "русских подданных" судила киевская губернская канцелярия. Суд над ними состоялся в конце сентября 1768 года. Судили их на основании указа коллегии иностранных дел и рескрипта императрицы.

Указ предписывал судить запорожцев, "как бунтовщиков, нарушителей общего покоя, разбойников и убийц".

"Когда по сим уважениям, - гласил указ, - вследствие всем на свете законам, определена будет смертная казнь, переменить ее при самом исполнении в телесное наказание кнутом, клеймом и вырыванием ноздрей, ссылкою в Нерчинск, оковавши на месте в кандалы".

Екатерина в "высочайшем рескрипте" повелевала:

"Присланных из Польши разбойников разделить на 2 части, из которых одну отвесть в близость разоренной слободы Балты... и велеть там у оной произвесть над ними определенное наказание, списавшись наперед с начальником той слободы... о дне и месте экзекуции и дав ему знать, что как учиненный в Балте разбой весьма раздражил Ее Императорского Величества двор, то и повелено преступников наказать жесточайшей казнью, которая в империи Ее Императорского Величества употребительна с величайшими только преступниками, - а другую часть виновных наказать в самой Сечи... или, по крайней мере, в такой от Сечи близости, чтоб хотя некоторые козаки самовидцами быть, а протчие об учиненной им казни скоро и легко сведать могли".

Как перенесли казнь, что чувствовали, что пережили вожди восставших украинских крестьян - Швачка, Неживой, Железняк? Какие думы передумали они, лежа на полу в своей душной и тесной темнице, отвечая на вопросы судей, волоча кандалы по дороге на казнь? Как объясняли они себе свою участь? Ничего не известно об этом. Остались лишь обрывки их ответов, записанные писарем на следствии, обрывки скрытных и путаных ответов, которые давали своим судьям запуганные, сбитые с толку люди, да скудные факты об их путешествии на казнь и в Сибирь, сохранившиеся в донесениях, реляциях, рапортах.

Приговор над Железняком гласил: "Колесовать и живого положить на колесо, но вместо того, отменя оное... бить кнутом, дать сто пятьдесят ударов и, вырезав ему ноздри и поставив на лбу и на щеках указные знаки, сослать в Нерчинск, в каторжную работу вечно".

Такая же участь постигла Семена Неживого и Микиту Швачку.

Максим Железняк вместе с другими семьюдесятью запорожцами был покаран в Орловском форпосте, напротив разоренной татарской слободы (хотя Железняк никакого участия в разорении татарских слобод не принимал); Семен Неживой вместе с сорока восемью запорожцами - близ Мотронинского монастыря; Швачка и двадцать восемь других запорожцев - на Васильковщине.

После казни, совершенной под наблюдением подполковника Хорвата и полковника Чорбы, запорожцев отправили в Москву, а оттуда в Сибирь.

1 ноября 1768 года, когда партия колодников проходила неподалеку от Ахтырки, отчаянный атаман Железняк совершил попытку бежать.

"...Максим Железняк с товарищи, - гласит официальный документ, - согласно с протчими 51 человеком... ноября 1 сего 1768 года, ночью, разбив караул и выломав двери и отбив у солдат 10 ружей и у козаков копья и ружья, бежал; из которых колодников Железняк с товарищи 35 человек пойманы, а 16 человек, за побегом их, не пойманы..."

Железняк был схвачен, закован и препровожден в сыскной приказ. Здесь он просидел в заключении до начала 1770 года.

Что было с Неживым, со Швачкой, с их сподвижниками после совершения казни, не известно никому.

Дошли ли они до Сибири? Как дожили они там свои жизни?

А крестьян Правобережной Украины, считавшихся подданными Речи Посполитой, постигла другая, еще более страшная участь.

Правительство Екатерины судило и наказывало попавших ему в руки повстанцев без особенной злобы и страстности, с невозмутимым бюрократическим спокойствием. Запорожцы были присуждены к жестоким казням для того, чтобы припугнуть Запорожье, для того, чтобы доказать иностранным державам непричастность двора императрицы к восстанию, и прежде всего для того, чтобы дать сатисфакцию1 Турции. Недаром Воейков более всего заботился о публичности казней и посылал приглашения на казнь Железняка чиновникам "Блистательной Порты". Били кнутом, вырывали ноздри, ссылали в Сибирь, но ни один из тех, кто попал под суд русского правительства, не был наказан смертью. Оно и понятно: коллегия иностранных дел карала запорожцев из соображений дипломатических, главным образом "для показу".

Не то Речь Посполитая, шляхта, вельможное панство, король. Поляки жаждали выместить на украинских крестьянах лютый страх, испытанный панами во время восстания.

Судить и наказывать украинцев король Станислав поручил коронному гетману Браницкому, житомирскому судье Дубровскому и коронному полевому обозному, комиссару военного совета, региментарю Стемпковскому. Этим трем панам даровано было королем "право меча" - право убивать украинских крестьян по своему выбору и благоусмотрению. Но судили, пытали, казнили не только эти трое и их подчиненные: все польское панство приняло деятельное участие в дикой расправе с украинским народом. Коронный гетман Браницкий вынес восставшим около семисот смертных приговоров, но даже он удивлялся свирепости панов и шляхты. "Все соседи, - жаловался он королю Станиславу, - обыватели, паны, шляхтичи приезжают ко мне: один советует четвертовать, другой - жечь, сажать на кол, вешать без милосердия..."

Не ограничиваясь советами, паны и шляхтичи сами взялись за дело. Каждый пан в своем поместье под надежной защитой солдат Кречетникова и жолнеров Стемпковского принялся расстреливать и вешать крестьян - виновных в непокорности и не виновных, участвовавших в восстании и не участвовавших в нем. А те, кому лень было самим заниматься судом и расправой, те съезжались в резиденцию Стемпковского или Дубровского и, веселясь и пируя, наслаждались зрелищем казней.

Военные суды работали вовсю. Протоколы этих судов написаны не пером и чернилами, а топором и кровью.

Впрочем, судьи уделяли не особенно много времени судопроизводству. Всякий крестьянин на Правобережной Украине был для них бунтовщиком, всякий бунтовщик был достоин четвертования или колесования, кола или виселицы. Стоит ли разбираться в том, совершил ли этот человек преступление и какое и почему! Он крестьянин? Он православный? Он украинец? - На виселицу его, на кол, на колесо.

Самым жестоким, самым злобным, тупым и мстительным из карателей был коронный обозный Стемпковский. Прежде чем стать знаменитым палачом на Украине, он был знаменитым наушником, интриганом и взяточником при королевском дворе в Варшаве.

Свою деятельность на Правобережной Украине пан Стемпковский начал с того, что обнародовал манифест к украинскому народу.

"Посмотри, дикое и проклятое крестьянство, на этот некогда счастливый край! - написано было в манифесте Стемпковского. - Сколько разрушено великолепных дворцов, строений, городов, местечек, сел, не говоря уже о церквах и костелах! Сколько убытков наделали вы своим панам, у которых вы должны быть в вечном послушании и рабстве!.."

"...Мы, шляхта, благодарим бога за своего короля, а вы, дураки, уверяете, что вы не подданные этого короля и не принадлежите к этому краю".

Каждое слово манифеста Стемпковского дышит презрением и ненавистью пана к крестьянам. Пан Стемпковский твердо убежден, что крестьянин на веки вечные обязан быть в подчинении у пана.

"Бог, творец мира, разделив людей по состоянию, от короля до последнего человека, всякому назначил свое место, а вам, хлопы, он повелел быть рабами..."

Перечислив все убытки, нанесенные крестьянами панству, Стемпковский вопрошал:

"Скажите же теперь сами, чего вы достойны за все это?"

По мнению польского панства, восставшие украинские крестьяне, были безусловно достойны поголовного истребления. Стемпковский обосновался в местечке Кодне, близ Житомира, и туда под крепким караулом приводили пойманных крестьян. В Кодне была вырыта широкая, глубокая яма. Осужденных расставляли на краю этой ямы, и палачи наотмашь рубили им головы. Неподалеку в удобном кресле сидел пан Стемпковский, покуривая трубочку, подсчитывал головы. В Кодне были обезглавлены, повешены, замучены четыре тысячи человек.

Отрубили голову крестьянину, который пел песни ватаге восставших. Повесили крестьянина, который помог запорожцу поймать убегавшего коня.

А тем, кого не убивали, тем отрубали левую руку и правую ногу или правую руку и левую ногу или обертывали руки соломой и поджигали солому.

В каждом селе торчали на палях гниющие головы казненных. По городам и селам бродили люди без руки и без ноги, не люди - обрубки.

Изредка, наскучив однообразием, Стемпковский покидал Кодню и отправлялся на прогулку - усмирять местечки и села. В селах он казнил каждого десятого, расправлялся с родными казненных. Путь свой он держал по южной части Киевского воеводства, разгромил, залил кровью Ставище, Лысянку, Блошинец, Звенигородку.

"...Где кого можно было... повелел ловить, - рассказывали жители села Блошинец, - и девять человек, а именно: Семена Мельника, которому от роду девять-десять, сынов его двух, Стефана и Данила, Ивана и Афанасия Довгих, Вакулу Иваненка, Стефана Батурина, Илию Иваненка и Димитрия Скалозуба, изловленных... в тогдашнее зимнее время, нагих и босых, в местечке Рокитну, верст за 20, а тамо безо всякого суда и декрету приказал на груше повесить... И повешены".

По приказу гетмана Браницкого, с Гонты содрали кожу в местечке Сербы. Казнь длилась несколько суток.

Но никакие ухищрения мучителей не могли сломить мужество украинского народа. Нехватало палачей, катились с плеч головы, пылали, как свечки, подожженные руки, а украинцы продолжали восстание против ненавистных панов.

В сентябре 1768 года на Чигиринщине снова появились отряды вооруженных крестьян; в январе 1769 года близ Киева собралась ватага атамана Василия с Подола и пошла на Белую Церковь; в Смелянщине кликнул клич запорожец Губа.

Восстание ширилось: оно охватывало Подолье, Полесье, Волынь и Галицию; вот оно перекинулось на левый берег Днепра, во владения России, вот оно докатилось до Сечи.

Запорожская старшина, по приказу императрицы и генералов, посылала на Украину команды для поимки запорожцев, участников восстания.

"Пребываю в лучшей надежде на подданническое послушание и верность всего нашего низового запорожского войска, а особливо на твое, полкового атамана, и всей войсковой старшины похвальное и ревностное попечение о содержании повсюду доброго порядка", писала Екатерина кошевому Петру Кальнишевскому в грозной грамоте, повелевающей старшине принять строгие меры к поимке "возмутителей".

Не напрасно надеялась императрица на ревностное попечение кошевого. Кошевой Петр Кальнишевский, "царицын попихач", как называла его сирома, немедленно послал многочисленные команды под начальством благонамеренной старшины разыскивать ватажан по степям, балкам и лиманам. И многие ватажане попали в руки команд Кальнишевского. Но не стерпела такого позора сирома: 26 декабря 1768 года ворвалась в "пушкарню" - войсковую тюрьму, - выпустила арестантов, вооружила их, разорила дома старшины.

В начале 1769 года вспыхнул бунт в тогдашней "Новороссийской губернии" в Царичянской роте Донецкого пикинерного полка (на Левобережье). В декабре 1769 года поднялись Днепровский и Донецкий полки. И снова восстала запорожская сирома...

И все чаще и чаще при аресте ватаг на Правобережье генералы находили в их числе своих солдат и своих офицеров. Русские солдаты и русские офицеры все чаще становились в ряды восставших украинцев, возглавляя их ватаги.

Генерал Кречетников, называвший восставших в своем дневнике не иначе, как "разбойниками" и "ворами", - генерал Кречетников обирал их до нитки. Все, что было найдено его офицерами в лагере Железняка и Гонты, все: ковры, кадушки с серебром, часы, табакерки, штофы, шелка, лошади, и даже медные кастрюли, и даже кожухи, одевавшие гайдамацкие спины, - все перекочевало в обоз доблестного генерала Кречетникова и его офицеров. Но рядом с именами душителей и воров - генерала Кречетникова, поручика Кологривова - история сохранила для нас имена двух героических русских офицеров, отдавших свои жизни делу освобождения Украины от польского ига.

Их имена сохранились в переписке Румянцева с Паниным.

18 декабря 1768 года граф Румянцев писал графу Панину:

"Милостивый государь мой, граф Никита Иванович!

Ваше сиятельство известны были, что от некоторого уже времени продолжалось спокойствие при границах наших в Польше, по истреблении гайдамацких ватаг. Но теперь возродились вновь волнения в Смелянщине от таковых же гайдамак... и по поводу вовсе неожиданному.

Гусарского черного полку капитан... Станкевич... въехал в ту сторону и поднял продолжающееся смятение... к нему пристало более тысячи польских жителей... его артель известна стала под именем гайдамак..."

Далее в том же письме Румянцев сообщил, что капитан Станкевич и его ватага захвачены поручиком Ямбургского полка Вепрейским.

Но этим дело не кончилось. Восставшие попытались спасти капитана Станкевича. 15 декабря ватага в тысячу человек напала на команду майора Вурма, которая охраняла арестованных. Разгорелась жаркая битва. Немало погибло людей и с той и с другой стороны. Однако нападение было отбито. Спасти Станкевича не удалось.

Случай этот сильно встревожил русских генералов. Дело в том, что в октябре 1768 года Турция, не удовлетворенная извинениями и казнями, объявила войну России. А восстание украинцев "заразило" армию, в армии обнаружен мятежный дух! Русским генералам было о чем беспокоиться.

30 декабря Румянцев писал Панину:

"...Неприятелю небезавантажно... сие, потому что мы вооружаться должны на сию сволочь бездельников, и еще нередко из самих наших подданных. Ибо и при сем случае при убитом гайдамацком атамане нашлось письмо черного гусарского полку обер-офицера Марьяновича, который с его артелью призывал убитого к Могилеву..."

Русские офицеры Станкевич и Марьянович, безыменные русские солдаты вместе с украинскими крестьянами боролись за освобождение Украины от польских панов. Они погибли, но дело их было делом пророческим. Через полтораста лет, в 1920 году, поляки снова покусились на украинскую землю. Полчища, посланные польскими панами и Антантой, наступали на вольную Советскую Украину. И армия рабочих и крестьян, Красная армия Великой Октябрьской социалистической революции, армия, в которой снова плечом к плечу сражались украинец и русский, отстояла Советскую Украину от польских панов.

А "колиивщина" соединенными силами панов и царизма была подавлена. Восстание украинского народа против Польши потерпело поражение. К лету 1769 года все было кончено. Оно потерпело поражение потому, что было неорганизованным, стихийным; каждый отряд - Швачки ли, Неживого ли, Железняка - действовал на свой страх и риск, без общего плана; оно потерпело поражение потому, что крестьянские массы, опутанные религиозными предрассудками, наивно ожидали помощи со стороны своего жесточайшего врага - "единоверной государыни". Оно потерпело поражение, но память о героях "колиивщины" долго не умирала в украинском народе. Многие и многие годы девушки села Лысянки вплетали черные ленты в свои длинные косы - носили траур по своим односельчанам, убитым жолнерами Стемпковского. Долго еще держалась в языке поговорка: "Щоб тебе тая Кодня не минула". Долго еще в селе Сербы старики и старухи показывали молодым то место, где замучили Гонту.

Через семьдесят лет после "колиивщины" великий украинский поэт-революционер Тарас Шевченко написал поэму "Гайдамаки", поэму о том, как

Залiзняк, Гонта ляхiв покарав...

Посвятил он стихотворение и Швачке. Лихой атаман произносит свой грозный обет:

Не дам же я вражим ляхам
В Українi жить!

Народные предания и песни украинские по сей день свято хранят память о Железняке, Швачке, Гонте, Семене Неживом.

Польские папы, шляхтичи, магнаты, ксендзы оставили немало воспоминаний о взятии Умани, Жаботина, Лысянки. Все они в один голос именовали восставших крестьян и вождей их кровопийцами, душегубами, ворами.

Но украинский народ нашел для борцов за свою свободу другие имена:

Максим-козак Залiзняк
С славного Запорожжя
Процвiає на Вкраїнi,
Як в городi рожа2.

Железняк называется в песнях и "козацким батьком" и "славным рыцарем".

О другом атамане восставших, страшном для панов, шляхтичей и ксендзов Миките Швачке, народная песня тоже вспоминает с нежностью и сочувствием. Есаул Швачки, Журба, был убит, но песня так сильно не желает его гибели, что поет только о поражении, не о смерти... Вот Швачка и его есаул разбиты, схвачены, связаны. Песня оплакивает их плен:

Ой, засмутилась вся Україна,
А як сонечко в хмарці3.

Народ отчетливо понял и воплотил в своих песнях смысл той борьбы, которую вели украинские крестьяне в 1768 году:

I говорить Максим-козак,
Сидячи в неволi:
"Не будут мать вражьi ляхи
На Вкраїнi волi" 4.

Восстание 1768 года потерпело поражение, но не в 1768 году, так в другом, а "лядчина" все-таки пала. В 1793 году, по второму разделу Польши, Правобережная Украина соединилась наконец с Россией. Кончились религиозные преследования, кончились гонения "на православную веру", кончилась польская власть. Правду говорила песня: "Не будут мать вражьі ляхи на Вкраїні волі".

Однако до освобождения от власти помещика было еще далеко. Новые паны - украинские и русские помещики - прочно уселись на шее украинского крестьянина. И новая борьба началась на Украине - борьба против всякого помещика, кто бы он ни был: украинец ли, русский ли. Эта великая борьба, длившаяся весь XIX век, окончилась победой в октябре 1917 года под руководством русского рабочего класса, в братском союзе с русским крестьянством.

Но это уже другая тема, другие времена, другая книга.

1935-1939

1 Сатисфакция - удовлетворение.

2 Як в городi рожа - как в саду роза.

3 Засмутилась - опечалилась; а як сонечко в хмарці - как солнышко в тучах.

4 Говорит казак Максим, сидючи в неволе: "Не будет врагам-ляхам на Украине воли".