ИС: Лидия Чуковская, История одного восстания, ЦК ВЛКСМ Издательство детской литературы, Москва, 1940

Часть первая
Фигура на выгоне

I


В пятидесятых годах XVII века восстание украинских крестьян и казаков сбросило польскую власть над Украиной, Украина, во главе с вождем восставших Богданом Хмельницким, поддалась "под высокую руку" русского царя. Вся Украина, по обе стороны Днепра, соединилась с Россией. У России украинский народ искал защиты от польского ига.

Однако Польша не желала упустить добычу. Польскому панству и шляхетству, польскому королю во что бы то ни стало хотелось добыть себе на вечное владение богатую хлебом и медом, волами и лошадьми, городками и поселениями, лесами и полноводными реками, плодоносную страну. Закипела война в лесах и степях Правобережья. Поляки ходили на украинцев, украинцы и русские ходили на поляков. Поход сменялся походом, битва битвой. Турецкий султан тоже посылал свои хищные полки на украинскую землю. Три могучих государя - польский "наияснейший" король, русский царь православный и турецкий султан - спорили за Украину. Поляки и турки не раз приводили с собой татар, не раз призывали их к себе на помощь и лукавые гетманы украинские. Вот бурлит днепровская вода - то орды подвластных туркам татар переправляются через Днепр, держась за хвосты своих коней. Вот потянуло гарью и дымом, дикие свиньи заметались в степи - то татары, вошедшие в союз с поляками, подожгли степь, чтобы загородить путь царской рати. Вот высоким столбом поднялось пламя к самому небу - то татары, призванные гетманом для поддержания его непрочной власти, разослали загоны1 по степи - жечь селения. Подожгут, вскочат на лошадей и погонят перед собою, как стадо, парубков, жинок, детей.

Зажурилась2 Украiна,
Що нiгде подiтись, -
Витоптала орда кiньми3
Маленькii дiти, -

поет старинная украинская песня.

А на старинной картинке нарисовано: сидит на галере гребец. Двумя тяжелыми цепями прикованы его ноги к скамье. Он понурился, и длинные черные усы свисают ему на грудь. Это украинец, проданный татарами в рабство. Галерный стражник, с кинжалом на боку, с кнутом в руке, стоит возле гребца.

После жестоких войн, после многочисленных гетманских интриг и султанских измен, после трех мирных договоров - Андрусовского, "вечного" и Прутского - к началу XVIII века Украина оказалась разорванной на две части.

Великий Днепр, как синий рубец, рассекал надвое лицо страны.

Украинские земли, лежащие на левом берегу Днепра, окончательно утвердились за Россией; земли, лежащие на правом берегу, - все, кроме города Киева, - за Польшей.

Народ Правобережной Украины снова оказался в ненавистном ярме, снова - во власти поляков. Но, видно, для украинского народа лядская4 неволя была не легче, чем страшная доля раба на галере. Ибо, когда край окончательно отошел к Польше, оказалось, что села и местечки его запустели, обезлюдели.

Кто погиб под пулями и ядрами, а кто бежал в Сечь, на Запорожье, на левый русский берег, подальше от "батьковщины и материзны"5, захваченной польскими панами.

"Видел я, - повествует современник, прошедший с конным отрядом от Корсуни до Белой Церкви, - видел я многие городы и замки безлюдные, опустелые, валы высокие, как горы, насыпанные трудами рук человеческих; видел развалины стен, приплюснутые к земле, покрытые плесенью, обросшие бурьяном, где гнездились гады и черви; видел покинутые впусте привольные украино-малороссийские поля, раскидистые долины, прекрасные рощи и дубравы, обширные сады, реки, пруды, озера, заросшие мхом, тростником и сорною травою; видел на разных местах и множество костей человеческих, которым было покровом одно небо; видел и спрашивал в уме своем: кто были эти? Вот она - эта Украина... которая была... второй обетованной землею, прекрасная, всякими благами изобиловавшая наша отчизна, Украина малороссийская, лишенная безвестно своих прежних обитателей, предков наших".

Снова отданы во власть польским панам! Бедственнее, ненавистнее панской власти не было ничего для украинского народа.

1 Загоны - отряды.
2 Зажурилась - затосковала.
3 К i н ь м и - конями.
4 Лядская - ляшская, то есть польская.
5 Батьковщина и материзна - наследие отцов и матерей.

II


Просвещенные поляки, обученные пиитике и латыни, сами запечатлели портрет своей страны в выразительных латинских стихах:

Clarum regnum Polonorum
Est coelum nbitiorum
Et infernus rusticorum...

По-русски эти стишки означают:

Славное царство польское -
Это рай для дворянства
И ад для крестьян...

Каждый путешественник, объехавший страны Европы и побывавший в Польше, записывал в свой путевой дневник, что нигде не видал он такой нищеты, как в селах Литвы и Польши, и тут же, на тех же страницах неизменно добавлял, что нигде не видывал он житья пышнее и роскошнее, чем житье польских панов. Собольи шубы, украшенные золотыми пуговицами, сапфирами и бриллиантами; хрустальные кубки, оправленные в серебро; раззолоченные рукомойники; серебряные блюда; персидские и турецкие ковры; драгоценные вина, льющиеся рекой на каждом обеде, и слуги, слуги - по две, по три сотни слуг у каждого вельможного пана. Лакеи, кравчие, псари, повара, буфетчики, парикмахеры, экономы, дозорничьи, комиссары, стольники, кучера... Слуг этих не назовешь дворней, а разве что двором, как слуг самого короля, потому что в лакеях и конюших у ясновельможного пана состоят не крепостные холопы Янек да Марынка, а благородные шляхтичи и шляхтянки...

Вся эта алчная челядь жила на счет хлопского труда, хлопского пота, хлопской крови.

На протяжении столетий жизнь польского крестьянина в его родной стране была и в самом деле жизнью в аду. Он был нищ, забит и бесправен. Он ел кору и листья, он голодал - голодал в стране, которая была богаче хлебом, чем любая из европейских стран того времени.

Начиная с XVI века Польша стала настоящей житницей Европы. В Европе вырос спрос на продукты сельского хозяйства. Торговля хлебом сделалась для польского пана самым выгодным, самым доходным занятием. Летом на широкогрудых, неслышных баржах по водам глубокой Вислы, зимою на скрипучих возах по заваленным снегом дорогам, по льду, сковавшему речки и реки, двигался польский хлеб на европейское торжище в шумный город Гданск. В XVI веке Польша снабжала хлебом Англию, Фландрию, Пруссию. На сотни тысяч злотых вывозили хлеба в Европу польские паны... А для польских крестьян XVI век был веком закрепощения, обезземеливания, обнищания. Паны отнимали у крестьян их участки: на этой земле будет посеяно золото, а ты и на болоте, ты и в лесу проживешь! По четыре, по пять дней в неделю гнал пан своего хлопа на панщину: работай, скотина, быдло! Пан обратит взращенные тобою золотые колосья в золотые червонцы!

Но отнять у хлопов их труд, сделать чуть не все дни в году панскими днями - этого было еще мало панам. Хлоп обязан был отдавать своему пану половину меда - если у него были пчелы, половину яиц - если у него были куры, половину настрелянных им птиц и зверей - если он охотился в лесу.

Но и это еще не все.

Из своих скудных доходов польский хлоп обязан был выплачивать несчетное число налогов: военный налог, и торговый налог, и особый сбор по случаю свадьбы короля, и особый сбор по случаю крестин королевского сына; и гроши и злотые пану: за право пастьбы, и за право помола, и за право ходьбы через мост, и за право держать лошадей, и за, право держать коров, и за право держать овец; и ксендзу: за то, что ксендз служит обедню, крестильный сбор, и свадебный, и погребальный; и даже звонарю за то, что тот трезвонит в колокола на своей колокольне.

Следствием этого грабежа было то, что польские хлопы "питались полгода мякиною, а полгода голодом", как писал польский публицист Сташиц, и жили не в домах и не в избах, а в невысоких землянках или в шалашах, слегка возвышающихся над землей. Шалаши полны были смрадом и дымом, "тем благодетельным дымом, - рассказывал Сташиц далее, - который, вероятно для того, чтобы они менее смотрели на свою нужду, лишает их света и, чтобы они менее страдали, днем и ночью душит их и укорачивает их жалкую жизнь, а прежде всех убивает детей".

Рай для дворянства и ад для крестьян! Этот рай и этот ад на протяжении столетий поддерживали, укрепляли, упрочивали все законы страны. Конституция Польши, какой застал ее XVIII век, была конституцией шляхетской, дворянской, помещичьей. Права и вольности давала она только магнатам, шляхтичам, ксендзам - только тем, кто мог похвалиться принадлежностью к "шляхетному стану". Их права, их вольности конституция провозглашала священными.

Во главе польской шляхетской республики - Речи Посполитой1 - стоял король; однако этот король, чтобы не было от него утеснений священным вольностям польского дворянства, только царствовал, но не управлял. Не он издавал законы в своей стране, не он объявлял налоги. Короля выбирал сейм. Сейм - это главное законодательное учреждение страны, это общее собрание сенаторов и послов2 от мелких местных сеймиков. Сейм призван избирать королей и издавать законы. Однако, чтобы не могли одни шляхтичи навязывать свою волю другим, чтобы не было утеснений священным вольностям польской шляхты, польская конституция позволяла сейму принимать свои решения только единогласно. Если хоть одному послу хоть одного из мелких сеймиков не угодно решение большинства, решение это не имеет законной силы. Liberum veto3 - так называлось право каждого сеймового посла отменить решение всех. "Nie pozwalam!"4 крикнет во весь голос среди общего шума один из сеймовых послов, и сейм будет считаться "разорванным", как говорили тогда, и король обязан закрыть его, и все сенаторы и все послы обязаны разойтись по домам и два года ждать следующего сейма. И всё, что они решали на этом сейме, ничего не означает, ничего не стоит, ни для кого не закон. А если они не желают расходиться, польская конституция разрешает им "завязать конфедерацию", то есть вооружиться и с оружием в руках принудить меньшинство исполнять свою волю.

Право разрывать сеймы и право годами драться между собой, объявив конфедерацию, - это самые священные из всех священных вольностей, провозглашенных шляхтой в дворянском пресветлом раю.

И разрывались сеймы и завязывались конфедерации. Из пятидесяти пяти сеймов, собравшихся за столетие (с 1652 по 1764 год), только семь дошло до благополучного окончания, остальные сорок восемь были разорваны. Большинство из них было разорвано за деньги - за немецкие талеры, за французские луидоры, за русские рубли. Разрывать сеймы было для послов статьей дохода: сейм 1669 года был разорван за шестьсот злотых, а сейм 1690 года - за шестьсот талеров.

В Польше продавалось решительно все. Безземельная шляхта охотно приторговывала ценным товаром: продавала свой избирательный голос тому из ясновельможных панов, кто накормит досыта, напоит допьяна и туже набьет кошелек. Государственные должности, и духовные и светские, продавались за деньги. Каждый сановник заботился лишь о своем кармане, а государственная казна стояла пустой, и в стране царил совершенный развал. "В течение тридцатилетнего (1733-1763) царствования Августа III, - пишет один из историков Польши, - не было доведено до конца ни одного сейма, не составлялось законов, не поверялась администрация; отдавать отчеты было некому, потому что главные сановники, управляющие различными ведомствами, должны были отдавать его одному сейму, а сеймы все срывались; подскарбии (министры финансов) распоряжались по произволу казною; канцлеры подписывали беззаконные акты; в судах и трибуналах производились буйства; паны вооруженною силою разгоняли судилища. В Польше не чеканилось монеты... Войска могло набраться не более 8 тысяч".

Недаром Фридрих Энгельс именовал польскую шляхетскую демократию, "покоящуюся на крепостной зависимости", "одной из самых грубых форм общества"5. Во что превратилась несчастная страна под властью своих алчных и безрассудных хозяев! Желая, чтобы доходы от торговли хлебом попадали только в его, только в шляхетский карман, пан запретил торговцу-мещанину владеть землей и торговать хлебом с иностранцами, и вот тысячи людей оказались разоренными, и польские торговые города стали клониться к упадку. Желая жить в роскоши, украшать свои замки турецкими коврами, одеваться в немецкие сукна, пить французские вина, магнаты разрешили заморским купцам ввозить свои товары в Польшу беспошлинно. И вот польская торговля заглохла, и польское ремесло оказалось почти уничтоженным: торговцы покинули свои лавки, ремесленники побросали долота и клещи, и города опустели, обезлюдели.

Желая выкачать из земли как можно больше хлеба, паны приравняли хлопа к тому волу, которого он погонял, и вот крестьянин умирал с голоду или хватался за нож или бежал в чужие края...

Устарелая польская конституция*6, liberum vet и право конфедераций вели страну к гибели. "Польша беспорядком стоит", утешали себя поляки, привыкшие к постоянным раздорам между шляхтой, королем, магнатами. Но в действительности Польша не "стояла беспорядком", а погибала от него. Устарелая конституция, дававшая полный простор своеволию, буйству, алчности и распрям магнатов, губила страну. Польша, ослабленная постоянной междоусобицей, не в силах была сопротивляться покушениям соседей. И соседи не дремали.

Фридрих Энгельс писал о Польше XVIII века: "Страна, которая упорно сохраняла нерушимым феодальный строй общества, в то время как все ее соседи прогрессировали, формировали буржуазию, развили торговлю и промышленность, создали большие города, - такая страна была обречена на гибель. Аристократы несомненно погубили Польшу и погубили ее окончательно. Погубив ее, они начали обвинять в этом друг друга и продали себя и свою страну иностранцам..."7

Пользуясь трусостью, продажность и тщеславием польских магнатов и польской шляхты, иностранные послы вертели Речью Посполитой, как хотели: сажали - смещали королей, срывали сеймы, завязывали конфедерации…

Ну, а народ польский? А народу польскому жилось так невыносимо в том аду, который создали для него шляхтичи, магнаты, ксендзы, короли с их панщиной, налогами, поборами, насилиями, что панские затеи - конфедерации, сеймы, купли, продажи и драки - мало занимали его. Конституция, законы? Какое дело было польскому хлопу до конституции, до законов, если законы охраняли его не более, чем вола, лошадь или собаку!

Для того чтобы понять, к чему клонились законы о хлопах, изданные в Польше на протяжении XVI-XVIII веков, нет нужды перечитывать все законодательные книги, рубрики, параграфы, разделы. Достаточно ознакомиться всего лишь с двумя законами. Первый из этих законов был издан в 1557 году. В силу этого закона пан получал право сам судить своих хлопов, сам наказывать их, сам присуждать их к смерти, если они, по его мнению, смерти повинны, и сам приводить этот приговор в исполнение. В 1572 году был издан второй закон, дополняющий первый: крестьянам запрещено было жаловаться кому бы то ни было на какие бы то ни было поступки своего пана.

После этого не все ли было равно польским крестьянам, какие еще законы издавались мудрыми законодателями в их родной стране! Этих двух законов, действительных и в XVIII веке, было совершенно достаточно, чтобы узаконить все беззакония, которые творились над ними.

Каждое панское поместье было как бы особым государством, и каждый владелец был в этом государстве самодержавным королем: сам устанавливал законы, сам отменял их и устанавливал другие, сам со своими подручными следил за их исполнением.

Законы в панских имениях были разные, но все они приносили учредителям их немалые доходы и прибыли. Один пан приказывал своим хлопам ни у кого не покупать пива, соли, сельдей - только у него одного. И сбывал крестьянам гнилые сельди и горькое пиво. Другой отдавал распоряжение, чтобы каждая крестьянская хата в каждый праздник покупала в его шинке столько-то кварт водки. Не хочешь - не пей, в огород выливай, но купить ты обязан... Третий издавал закон: каждое воскресенье приносить на панскую кухню по поросенку с халупы. Четвертый... но их было не четыре, а тысячи**.

Для панов, для шляхтичей, для защиты их вольностей, привилегий и прав учреждено было немало судов, вплоть до суда самого короля. Но для хлопа существовал только один суд: суд его пана.

В суде, к которому в случае нужды должен был обращаться крестьянин, заседали беспристрастные судьи: пан-владелец и пан-управляющий.

Каждый пан в своем имении судил и рядил по-своему. Один за побег прижигал пятки, другой ставил каленым железом клеймо на лбу. Один за воровство обрубал левую руку, другой вырывал ноздри.

Один порол плетьми, другой - палками, третий - кнутом.

Но были и излюбленные кары - так сказать, освященные обычаем. Вот те решения, которые повторяются из страницы в страницу в протоколах панских судов:

За нерадение и леность - штраф пятьдесят гривен.

За непосещение костела в праздничный день - штраф десять гривен.

За несоблюдение поста - зубы выбить.

За ослушание панского эконома - палками бить, заковать в кандалы и на тяжелую работу поставить.

За буйство в доме управляющего - главных зачинщиков повесить, остальных в тюрьму посадить и через каждые три дня на площадь выводить и палками бить.

За воровство снопов у пана - повесить.

За то, что хлопские кони панскую пшеницу потоптали, - тех хлопов повесить.

За побег к другому пану - отрезать ухо и половину носа и выжечь на лбу начальную букву имени владельца.

Заковать в кандалы, палками бить и повесить, повесить, повесить!..

Вот тот ад, который был создан польскими панами для своих крестьян.

Вот тот ад, который хотели распространить польские паны и на украинскую землю.

Но украинское крестьянство из столетия в столетие отбивалось от польских панов. Оно не желало быть ввергнутым в ад.

Украинцы продолжали борьбу и в XVIII веке.

1 Речь Послелитая - название польского государства. Буквальный перевод на польский язык латинского слова "республика".

2 Послы - депутаты.

3 Liberum vet (лат.) - свободное запрещение.

4 Nie pozwalam! - He позволяю!

5 Фридрих Энгельс, "Крестьянская война в Германии", изд. 1931 г., стр. 65-66. 6 Звездочка означает: см. приложения в конце книги.

7 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XIII, ч. 1, стр. 159.

III


Весною 1734 года крестьянское восстание охватило всю Правобережную Украину. Крестьяне повсюду нападали на панские дворы, сжигали их дотла, убивали шляхтичей, истребляли документы в канцеляриях, разоряли монастыри. Нигде восстание не бушевало с такой силой, как в Киевском и Брацлавском воеводствах. В окрестностях Бердичева составились правильно организованные сотни вооруженных крестьян, которые одну за другой, по очереди, обходили все окрестные усадьбы, поджигали их со всех четырех сторон и убивали их владельцев. К июню 1734 года в руках крестьянских отрядов были уже и Погребише, и Паволочь, и Котельня, и Рожев. Пан Стецкий, один из можновладных панов на Киевщине, бежал в свои волынские имения и в страхе писал: "Наши подданные в Киевском воеводстве все сильнее и сильнее примыкают к мятежу... Они подняли руку на Речь Посполитую и на панов, забыли страх божий, святые заповеди, законы Речи Посполитой, христианскую веру и любовь к ближнему; они нападают на дворы, совершают убийства, предаются разбою и грабежу, попирая не только законы Речи Посполитой, но и божественные".

Вслед за подданными киевскими попирать законы Речи Посполитой и господа бога принялись подданные брацлавские, да еще с такой настойчивостью, что современники и историки безоговорочно признали Брацлавщину центром крестьянского восстания 1734 года.

То же повторилось и в 1751 году. Опять поднялись крестьяне, и опять в первых рядах восставших были подданные Киевского и Брацлавского воеводств - двух воеводств Правобережной Украины. Взятием Мошон, осадой Белой Церкви восставшие, навели такой ужас на вельможное панство и шляхту, что чигиринский губернатор со всем гарнизоном бежал куда глаза глядят, не пытаясь даже оборонять вверенные его защите владения. А на Брацлавщине восставшие захватили город Умань, дочиста сожгли его, сровняли со степью...

Польские крестьяне вешались, резались, топились, задыхались в дыму, бежали в чужие края, но восставали не часто. Украинцы же поднимали восстания против польских панов чуть ли не через каждые два десятилетия XVIII века. Паны немало дивились такому непокорному нраву. И было чему удивляться. Дело в том, что в Литве, в Малопольше, в Мазовии, на Волыни, в Галичине паны заставляли хлопов и по три, и по четыре, и по пять дней ходить на панщину, а в новонаселенных воеводствах Правобережной Украины в середине XVIII века порядки были другие: на панщину люди почти не ходили, чиншей1 почти не платили. Какой-нибудь один день в неделю да четыре злотых с тягла!

Почему же, недоумевали паны, как раз здесь, на Брацлавщине, на Киевщине, на Подолье, здесь, где крестьянам жить легче, чем в стародавних местечках и селах Речи Посполитой или на Волыни, или в Галичине, - почему именно здесь нет покоя от хлопских восстаний?

Польские паны полагали, что причина всех бед коренится в скверном характере киевских и брацлавских хлопов. Украинские крестьяне потому, видите ли, бунтуют чаще других, что они "по природе злы". Так и пишет один из польских шляхтичей: "Подданные в том крае... по природе склонны ко всякого рода преступлениям, грабежам, убийствам и бунтам". И другой тоже: "Хлопы там бешеные, склонные ко всем дурным предприятиям".

Опровергнуть панские бредни и понять правду нам поможет история Правобережной Украины.

История повествует: первой заботой польского панства в ту пору, когда после длительных восстаний и войн XVII века Правобережье отошло к Польше, было погуще заселить опустевшие Киевское и Брацлавское воеводства.

Панам нужен был хлеб, чтобы наживаться на нем. Чем больше хлопов можно будет погнать на панское поле, тем больше взойдет на поле колосьев, тем больше червонцев зазвенит у пана в кармане.

Заселение шло успешно и быстро, потому что польские паны прибегли к верному, испытанному средству: они объявили "свободу".

На ярмарках, на переправах, на выгонах, возле монастырей бродили панские посланцы - Осадчие2 - и кликали народ "на свободу". Она объявляли, что кто придет селиться на землю их пана, тому пан хату поставит, земли отмерит и целых пятнадцать лет дозволит работать на той земле, панщины не отбывая. На панщину не ходи, податей не плати. Один перед другим соблазняли народ осадчие панов Сангушек, Яблоновских, Потоцких, Струсей. Одни обещали пятнадцать лет "свободы", другие - двадцать пять, а третьи - и все тридцать.

Осадчие князя Ксаверия Любомирского, вельможного владетеля Смилы, объявили даже, что кто придет селиться на землю их пана с чужой женой и с чужими волами, он и такого не выдаст и за такого будет стоять.

Вот до чего нужны были князю Любомирскому рабочие руки!

А на выгоне у нового села на самом видном месте стояла "фигура" - столб наподобие креста, и на перекладине - колышки. Эта "фигура" - то же, что вывеска. Знай, мол, прохожий, на сколько лет свободны от тягостей панщины счастливые жители здешнего села. Селись здесь - видишь, двадцать колышков на перекладине? Значит, целых двадцать лет может поселенец на панщину не ходить, чиншей не платить; в свой сарай, а не в панский собирать каждой осенью сжатый хлеб.

И "фигуры" и выкликания делали свое дело. Бежали на Киевщину, Брацлавщину, на Подолье крестьяне с Волыни, с Галичины, из всех тех мест, где крестьяне и три, и четыре, и пять дней в неделю работали на пана.

Возвращались украинцы с Левобережья, где казацкие старшины - новое украинское панство, - покумившись с русскими воеводами, принялись неправдой и подкупом обращать вольных казаков в крестьян, а крестьян приводить в "послушенство". Люд посполитый3 подавался обратно на правый берег, где объявлена была "свобода", - и оживали владения магнатов, снова съезжались сюда арендаторы, корчмари, шляхтичи; а когда поля уже зажелтели пшеницей, сады закраснели вишней, пожаловали в свои поместья и сами магнаты.

Нет, они не для того пожаловали, чтобы нарушить обещанные ими свободы. Они не отнимали свобод. Пусть до поры до времени будут и свободы и льготы, только бы не опустели снова их луга и поля. Пусть тучнеют крестьянские коровы, пусть крестьянские жинки рожают детей. Все будет панским, ничто не минует панских рук. А пока пан тоже не сидит без доходов: свобода свободой, а дань данью. Жили бы хлопы на селе, а уж пан сумеет выжать из них деньги. До поры до времени он довольствуется десятиной зерна, данью пряжей, доходами с шинка. Пусть наливаются вишни в крестьянских садах, пусть подрастают крестьянские дети. Вот уже тринадцать, двенадцать, одиннадцать, десять колышков осталось на перекладине. Еще пять лет - и хлопцы, что сейчас играют на пыльной улице села, и парубок с дивчиной, что сгибаются на своих полосках, - все пойдут на панское поле и на панский огород выращивать червонцы для пана.

А пока... А пока много легче живется крестьянам наново заселенных мест Правобережной Украины - Киевщины, Подолья, Брацлавщины, чем крестьянам исконных земель Речи Посполитой или крестьянам Волыни, Галичины. На Волыни к концу XVIII века хлопы отбывали четыре и пять панских дней в неделю: всего двести сорок дней в году. Сверх барщинных дней были у них бесконечные повинности: то огород панский выполоть, то выкосить пану луг, вымочить лен, посторожить гумно... Да денежные дани, да еще дани натурою. А на Киевщине и на Брацлавщине хлопы ходят на панщину всего один день в неделю, платят каких-нибудь четыре злотых с тягла, не более.

Так в чем же тут дело? Почему в XVIII веке восстания вспыхивали не на Волыни, а в Киевском и Брацлавском воеводствах? Там, где крестьянская жизнь была не труднее, а легче, - в новонаселенных местах Правобережной Украины?

Вспомним о столбе близ села. О "фигуре". Вот она стоит: серая, полусгнившая от дождей, покосившаяся, как крест на могиле. В круглых дырочках ее перекладины - последние колышки. Перекладина держит их крепко: ведь колышек - это год свободы. Но все меньше и меньше на перекладине колышков-лет. И все больше и больше дырок - сквозных дырок, зияющих пустотой. В какой именно день уходящего года совершался печальный обряд? И кто совершал его? Кто обязан был раз в году подойти к "фигуре" и выдернуть колышек - еще на один год приблизить наступление того дня, когда все люди и все дети этого села станут панскими, и труд в этом селе станет панским, и даже белые дни станут панскими?

С каждым годом "фигура" на выгоне из заманчивой вывески, соблазняющей прохожего долгой свободной жизнью, превращалась в грозное, предостерегающее объявление: не селись здесь, прохожий, жители этого села скоро будут отданы в рабство. В рабство ненавистным панам, с которыми боролись твои деды и прадеды.

С какой радостью, верно, смотрел на нее пан из своего окошка! С какой грустью и злобой смотрели на нее крестьяне! Вся в дырьях, проклятая! Один единственный колышек торчит.

И вот почему каждое двадцатилетие XVIII века восставали украинские воеводства.

Места, где давались свободы: Киевщина, Брацлавщина, Подолье. Те места, которые опустошила полустолетняя война. Годы, когда они давались: двадцатые, тридцатые годы XVIII века. Те годы, когда укрепились после войны в завоеванном крае владетели его - польские паны.

А так как обычными сроками свобод были пятнадцать лет, двадцать пять и тридцать, то простое сложение чисел показывает, что самое деятельное закрепощение украинских правобережных крестьян польскими панами происходило в 30-х, 50-х, 60-х годах XVIII века.

В эти-то годы и вспыхивали на Брацлавщине, на Подолье, на Киевщине крестьянские восстания.

Киевские, брацлавские, подольские крестьяне оборонялись от яростного наступления польских панов.

Раньше вы довольствовались одним днем панщины, а теперь хотите, чтобы их было четыре?

Восстание!

Раньше мы платили два злотых с тягла, а теперь должны платить восемь?

Восстание!

И восстания следовали одно за другим.

Польские паны желали поставить брацлавское, киевское, подольское крестьянство на ту же ступень экономического угнетения и политического рабства, на которой уже давно находилось крестьянство польское, на которую они загнали уже крестьян Волыни и Галичины.

Тысячей ниток, бечевок, цепей пытались опутать польские паны украинского правобережного крестьянина. Польский крестьянин был рабом - рабом, который уже не поднимал головы. Паны желали и украинца сделать таким же рабом.

Цепи натягивались всё туже и туже, всё ближе и ближе подтаскивали украинского крестьянина к яме, из которой, он знал, ему уже не будет выхода. На самом краю этой ямы он начинал метаться и рваться - и от его могучих движений рушились стены городов, падали башни замков и трупами покрывались ковры панских покоев.

1 Чинш - оброк, денежный иди натуральный. 2 Осадчий - "Осадить" (sadzie) - по-польски значит "заселить". Осадчими назывались панские посланцы, которым паны поручали заселить свои владения, кликнуть клич "на свободу".

3 Люд посполитый - левобережные крепостные крестьяне.

IV


Год 1766-й. Воеводство Киевское. Вот едет по дороге из села Новоселья в село Соболевку шляхтич Криштоф Манецкий. Конь у него - старая кляча, жупан драный, с чужого плеча, сабелька при боку худая, а за спиной вместо ружья болтается лук. И сам он, шляхтич Криштоф Манецкий, не бог весть какая важная птица: ни земли у него, ни двора, и служит он в псарях у вельможного пана Огинского. Но, как-никак, он - дворянин, он - "шляхетного стану", и потому разъезжает он по дорогам не иначе, как со свитой: клячу его ведут под уздцы двое ободранных хлопцев.

Шляхтич Манецкий едет по дороге злой, невеселый: он проигрался на ярмарке впух; во рту скверно от перепоя. Ездил он на ярмарку купить себе новый жупан, а вместо жупана, с пьяных глаз, купил себе лук. И на что ему лук? Разве он татарин? "Шляхтич я, а не татарин, клянусь Иисусом, не будь, я Криштоф Манецкий!" Отплевываясь, икая, браня хлопцев за то, что сами перепились и худо смотрели за своим паном, въезжает шляхтич Манецкий в сельцо Замошенки. Что такое? Отчего возле беленькой церкви с зелеными облупленными куполами собралось столько народу?

Сегодня тут храмовой праздник, и православный поп служит торжественную обедню.

"Иезус Мария! Православный поп, каналья, бестия, смеет служить свою собачью обедню во владениях ясновельможного пана! Покажу же я ему, не будь я Криштоф Манецкий!"

Шляхтич Манецкий, отпихнув своих хлопцев, въезжает в толпу, стоящую на паперти. Люди расступаются перед ним, снимают шапки. Вдруг он ударяет свою клячу каблуками в бока, лошадь скачет по ветхим ступеням, и он въезжает на лошади в самую церковь. Молящиеся жмутся к стенам. Священник, увидав шляхтича на коне, выпрыгивает в окно. Тогда шляхтич поворачивает лошадь, топча людей, выезжает из церкви на улицу и, пустив лошадь галопом, мчится по селу за попом. Поп, перелезая через плетни, подползая на животе, как собака, под запертые ворота, путаясь в полах своей рясы, приседая и падая, бежит по бахчам и огородам. Вот он добежал уже до своей хаты, вот уже вбежал в нее и захлопнул и двери и окна. Шляхтич соскочил с коня у порога. "Гей, хлопцы, - кричит он своей свите,- подайте мне стрелы! Теперь-то я знаю, зачем я купил этот лук, не будь я Криштоф Манецкий!" Он выбивает локтем оконце, снимает с плеча лук и, когда хлопец подает ему стрелу, прицеливается и пускает ее из лука в попа, притаившегося в углу своей хаты. Звенит тетива, поют стрелы.

Священник падает мертвым.

Из его груди, из его лица, из живота, из спины густою порослью торчат стрелы, обагренные кровью. Шляхтич Криштоф Манецкий садится на лошадь и с луком за, плечами медленно едет притихшим, опустелым селом.

А вот и другое село на Правобережной Украине - не в Киевском воеводстве, а в Брацлавском. Тот же 1766 год. На холме раскинулось сельское кладбище. Широкая прямая дорога проложена от села к подножью холма. А по другую сторону холма - болото. И по плечи в мутной, жирной воде движутся через болото люди. На высоко поднятых руках они несут гроб. В гробу покойник. Споткнувшись, люди, несущие гроб, роняют покойника в воду. Старик со строгим, неподвижным лицом медленно погружается в липкую жижу. Его ловят и снова укладывают в гроб. С гроба, с плеч, с высоко поднятых рук струится вода. Мокрые, как утопленники, люди выходят наконец из воды и взбираются на кладбищенский холм. Идут они тихо, озираясь вокруг, прячась за крестами и могильными камнями.

В чем же тут дело? Почему похороны совершаются как бы тайком? Почему похоронная процессия не идет по ровной дороге, а тащится через болото?

А потому, что владелец этого села, пан Заковский, ревностный приверженец унии***, выгнал из села православного попа и отдал приход попу-униату. Поп-униат запретил хоронить покойников на православном кладбище. Пан Заковский приказал своему эконому навозить бревен на холм и вместе с попом засел там в засаде за бревнами. Если увидят они процессию на дороге, станут сталкивать вниз по бревнышку - поп одно, пан другое, и бревна раздавят всех, и мертвых и живых. Пьяный поп чмокает и чмокает пана Заморского в плечико, называя защитником веры, а ясновельможный пан, отмахиваясь от него, как от мухи, глядит не отрывая глаз на дорогу: ждет. Белые, холеные руки поглаживают переднее бревно. Но не дождаться ему сегодня веселой забавы: люди пошли в обход, по болоту.

Документы того времени - судебные акты, манифесты, жалобы прихожан и священников - твердят об одном и том же, все об одном и том же. Вот "Донесение игумена Мотронинского монастыря Мельхиседека Значко-Яворского - Гервасию, епископу Переяславскому и Боришольскому, об удалении жителями села Адамовки бывшего у них униатского священника Симеона, о принятии вместо него священника Григория Самборского и желании их всегда нерушимо содержать православную веру". Вот "Грамота, данная Гервасием, епископом Переяславским и Бориспольским, священнику Успенской церкви местечка Медведевки о принятии его вместе с его прихожанами в переяславскую епархию с обязательством твердо содержать православную веру, во время гонений не щадить за нее живота и не уклоняться в иноверие". Вот жалоба прихожан на то, что "униатское духовенство, враждуючи за содержание нами благочестия1, нестерпимые беды православным делают, имения разграбляют, в засадах держат, волоса обрезают священникам, бьют их без милосердия... а многие православные церкви наши насилием от нас отобрали и отбирают". Вот жалоба на то, что крестьяне какого-то села желали оставаться православными, а их "насиловали в унию". Вот опять прошение крестьян, чтобы им дали православного попа вместо униатского... Вот описание драки между попом-униатом, засевшим в церкви, и православным лоном, ведущим на эту церковь правильную осаду. Все село помогает православному попу отнять у попа-униата ключи. Вот жалоба крестьян на то, что их поп поклялся "содержать благочестие", а сам читает "Символ веры" "не по-нашему, а по-униатски".

Документов этих такое великое множество, что, читая их, можно вообразить, будто ни о чем другом не мечтали украинские крестьяне - только о том, чтобы получить нерушимое право крестить детей, хоронить покойников, исповедоваться и причащаться не по католическому или униатскому обряду, а по обряду "благочестивой, истинной, греко-российской православной церкви".

Однако это было не так. В действительности под этим упорным отстаиванием своей религии, "истинной веры", "веры отцов" от натиска католицизма и унии скрывалось отстаивание своей национальности, своей культуры и своего класса.

"Бог сотворил попа для хлопа, - говорит тогдашняя польская поговорка, - а плебана2 для пана". "Что ксендз - то шляхтич, что поп - то хлоп".

Всякий католик на Правобережной Украине был шляхтичем, поляком, помещиком. Всякий православный - крестьянином, украинцем, крепостным. Поляки - паны, магнаты, шляхтичи - прекрасно понимали политический смысл своей религиозной борьбы с украинским крестьянством. Недаром они именовали православие "московской" верою. Общность религии укрепляла давнюю экономическую и культурную связь украинского народа с русским. Эту связь поляки во что бы то ни стало стремились разрушить.

Польская шляхта быстро убедилась, что простым насилием сделать из украинского крестьянина католика ей не удастся. И вот изобретена была уния. Уния - это объединение католической религии с религией православной. Паны рассчитывали, что хлоп сначала перейдет в унию - благо по своим обрядам она мало чем отличается от православия, - а потом, постепенно, и добрым католиком станет.

Каждое десятилетие паны, вдохновляемые фанатическим духовенством и своим "святым отцом" - римским папой, устраивали настоящие походы против православных. В шестидесятых годах поход этот был, пожалуй, еще более жестоким, чем во все предыдущие годы. Это была как раз та пора, когда завершалось на Правобережной Украине экономическое порабощение украинского крестьянства. Оканчивались сроки "свобод". Голыми истуканами стояли "фигуры" на выгонах. Панщина туже и туже затягивала свою петлю на шее крестьянина. Голод бродил под окнами беленьких хаток. И вот в эти-то годы паны и принялись ревностно насаждать ненавистную унию. Поводов для этой затеи явилось, как всегда, сколько угодно: и то, что новоизбранный польский король на избирательном сейме торжественным актом подтвердил все древние постановления против православных, все привилегии католиков; и то, что иноземные государи, в первую очередь - императрица российская Екатерина и король прусский Фридрих - со своей стороны, требовали уравнения гражданских прав диссидентов3 с гражданскими правами католиков; и то, что православное духовенство, прослышав про заступничество "единоверной государыни", принялось еще деятельнее обычного настраивать свою паству против унии и попов-униатов. Особенно усердствовали монахи Мотронинского Свято-Троицкого православного монастыря, что под Чигирином. Игумен мотронинский Мельхиседек Значко-Яворский умело сопротивлялся проискам униатского духовенства. То был ученый, настойчивый, хитрый и смелый человек. Он неутомимо проповедовал среди окрестных сел верность и преданность православию; он помогал православным попам, насильно обращенным в унию, переправляться "за границу", на русскую сторону, в Переяславль, чтобы переяславский "владыка" Гервасий Линцевский снова "усыновил" их, то есть снова возвратил в православие; он неустанно вписывал в книги "гродских" судов протесты и жалобы православных, "насилуемых в унию". Мотронинский монастырь вел упорную борьбу с унией. Монахи Мотронинского монастыря сообщали своей встревоженной пастве, будто униаты не миром святым помазуют, а гусиным жиром... Да что помазание! Помазание - это еще пустяки. А вот если отходную молитву над умирающим прочтет не православный поп, а униат, не сможет покойник восстать из гроба в час страшного суда. Все поднимутся по трубному гласу, все воскреснут - он один останется в земле...

В 1765 году, в самый разгар гонений на православие, Мельхиседек Яворский с опасностью для жизни отправился в Петербург - искать защиты у православной государыни. Прослышав о миссии Мельхиседека, поляки поймали его, бросили в темницу, надели на него кандалы... Чудом он спасся от смерти. Пробравшись в Петербург, он заручился рескриптом Екатерины о защищении православной веры на Правобережной Украине. Украинские хлопы радостно приветствовали его прибытие, из уст в уста передавали счастливые вести, привезенные им.

"Прокляты униаты! Проклят будет и тот, кто слушает униатов! - возглашали соратники Мельхиседека с церковных амвонов. - В них души нету, в них сидит дьявол".

Разумеется, униатские попы не оставались в долгу. "Хлопская вера, собачья вера, подлая вера!" вопили они.

Предлогов для расправы с "хлопской" верой было сколько угодно, средств - тоже. И паны приступили к вооруженной расправе. Вот как рассказывает о ней один из многочисленных историков этих религиозных насилий:

"В начале июня (1766 года) уже вступили в Смелянщину несколько тысяч регулярного войска с региментаром Вороничем, призванным наблюдать "за спокойствием края". Началось это наблюдение за спокойствием тем, что беспокойный народ в самую рабочую пору, в петров пост, согнали из местечек и сел Смелянского, Черкасского, Чигиринского округов в обоз4 под Ольшанку "и там чрез четыре недели в работе мучили, и делали по их названию, обоз, всем подобием как бы город, дворы со всем строением, с избами, амбарами, конюшнями..." Затем Воронич принялся за систематическое разорение народа непомерными поборами провианта: "Всё за благочестие cердячись, ляхи великие провианты дерли... провианты такие безмерные, которых от веку не давали и не слыхали... подати такие великие и неумеренные, что иной бедный человек всем имуществом едва выстачить5 мог..."

Униаты соблазняли народ обещаниями, "что котора громада6 пристанет на унию и подпишется, то с оной ни малого провианту не возьмут ляхи... Громады не подписывались - и провиант великий давали". За крепкой защитой войска и с его содействием униатское духовенство принялось за восстановление своих поруганных прав. Открылись по стране, от прихода до прихода, священные процессии, во главе которых двигались униаты, а за ними следовали надворные казаки7 с панскими комиссарами и жолнерские отряды. Тут был суд, тут и расправа. Православных священников изгоняли из приходов, разоряли их дома и грабили имущество, а в церквах водворяли униатов; тем из священников, которые не успели спастись бегством, а попадали на униатский суд, приходилось очень круто: стригли им волосы и бороду, забивали в колодки и железы, жестоко били плетьми, розгами и т. п. Непокорные громады, упорствующие в схизме8, стращали разными ужасами, чуть не поголовным истреблением всего схизматического населения.

По Украине и за ее пределы полетели, переходя из уст в уста, рассказы о том, как жолнеры в Черкассах били народ, мужественно говоривший униатам: "Отнимите у нас жизнь, но мы не хочем быть в унии"; выворачивали руки и ноги, разрывали рты; как поляки глумились в Жаботине над православием и делали разные притеснения и насилия жителям; как в Корсуни били униаты привезенных туда православных священников до того, что кровь текла ручьями, а мясо отваливалось кусками. "Били, пока кто кричал, а как умолкнет, помертвеет, так что только дрожит, то в те поры, водою облив, отводили", и т. д. и т. д. - без конца.

Как видно из этого рассказа, вся сила польского государства (панские милиции, регулярные войска) была на стороне ксендзов и униатов, все сочувствие крестьян - на стороне православия. Они сопротивлялись унии изо всех своих сил, и сопротивление это было могучим, потому что, защищая свою веру, украинский народ защищал свою национальность, свою народность.

1 Благочестие - православие.

2 Плебан - ксендз (католический священник).

3 Диссиденты. - Так называли польские паны-католики православных и протестантов, населявших Польшу.

4 Обоз - лагерь, стан.

5 Выстачить - доставить.

6 Громада - "общество", мирская сходка.

7 Надворные казаки - панская стража, охрана, милиция.

8 Схизма - буквально означает "раскол". Схизмой католики называли православие.

V


С какого же дня, с какого часа глухое брожение хлопов перешло в повсеместное восстание украинского крестьянства против польских помещиков, против Речи Посполитой?

Восстание, вошедшее в историю под именем "колиивщины", прокатилось по Правобережной Украине весною и летом 1768 года, но отдельные искры его вспыхивали, разгорались, гасли и снова разгорались и в 1766 и в 1767 годах.

В феврале 1767 года приехал как-то в Мотронинский "благочестивый" монастырь неведомый казак, назвавшийся Иваном, сечевиком. Он заночевал в монастыре, а наутро собрал в маленькой келье священников, укрывавшихся от униатских козней, и, подбоченившись и закинув за уши длиннющие запорожские усы, произнес перед ними такие слова: "Долго ли вы, отцы, будете тут сидеть и нужду через тех проклятых униатов терпеть? Когда бы вы мне написали лист на Запорожье, чтобы голота1 оттуда прибыла, то я бы всех ляхов из сел повыгонял, и вы бы на велик день2 пасхи святили". Неизвестно, что и как отвечали ему отцы: послание их на Запорожье не сохранилось. Известно только, что Иван собрал было себе ватагу из одиннадцати человек местных крестьян и принялся освобождать приходы от униатских попов, но многочисленный польский отряд вскоре разогнал его ватагу.

Попытка Ивана окончилась ничем. Однако он прав был, предлагая искать помощи у запорожцев.

Запорожье населено было выходцами из Украины. В вольные запорожские степи бежали тогда все, кто в силах был бежать от крепостнического и национального гнета. Наймиты, аргаты3, батрачившие на зимовниках, хуторах, пасеках, рыбалках и лесных заповедниках запорожских, были костью от кости, плотью от плоти украинского трудового крестьянства. Они "...союзом самого родства и преклонности так между собой сопряжены, что брат один том селении, другой в другом жительствует, по произволению переменяют свое пребывание", писал об украинцах и запорожцах в одном из своих донесений тогдашний малороссийский генерал-губернатор Румянцев. Неудивительно, что запорожцы всегда жадно прислушивались к вестям с родной Украины. А вести приходили и оборачивались на Запорожье с необычайной быстротой. Было Запорожье страной военной и торговой: запорожцы неутомимо воевали с турками, поляками, татарами, хаживали на своих чайках под самый Царьград, бились с татарами и поляками в пустошироких степях; ловили рыбу на турецких границах, брали соль из татарских озер, разъезжали по ярмарками Левобережной и Правобережной Украины, торговали в Молдавии; и изо всех этих стран приезжали в Запорожье за рыбой, солью, лошадьми, мехами, кожами торговые гости. Политические новости быстро распространялись по всей стране, и никаких вестей не ловили запорожцы так жадно, как вести из Украины. И вовсе не любопытства ради. Запорожская сирома4, запорожские батраки, тысячей нитей - трудовых, торговых, семейных - связанные с Украиной, всегда принимали самое деятельное участие во всех восстаниях украинского крестьянства. Недаром в песнях запорожских пелось о "неверных ляхах" и о том, как хаживали запорожцы "вороженьков бити". Всякий раз, когда украинский народ поднимался на своих поработителей, в первых рядах восставших мелькали чубатые запорожские головы.

Так было в XVII веке, так продолжалось и в XVIII.

В 1750 году, с первым слухом о том, что на Украине опять поднимаются крестьяне, зашевелилась сирома от Сечи до Гарда, от Днепра до Ингульца, и десятками, сотнями двинулись запорожцы на Украину "защищать православную веру от поганых ляхов". Запорожские воины отличились в том году и под Мошнами, и под Белой Церковью, и под Уманью. Запорожцы, люди храбрые, умелые, привозили крестьянам оружие, обучали их своему военному ремеслу и нередко становились ватажками5 крестьянских отрядов.

В 1750 году запорожцы сыграли видную и почетную роль в борьбе крестьян с панами.

То же повторилось и в 1768.

С ранней весны, прослышав о том, что "ныне вольно ходить на ляхов", множество запорожцев небольшими отрядами хлынули к Бугу. Гард на Буге был центром рыболовных промыслов - тут, среди рыбачившей сиромы, привольно было ватажкам вербовать себе сподвижников. "Куда идете?" опрашивала их пограничная стража. "Туда, где чертям рога правят", отвечали молодцы и с хохотом грузились на лодки.

Восстания ожидали все, восстание уже носилось в воздухе.

Знак к нему был подан вражеской стороной: конфедератами.

В феврале 1768 года на Подолье, в городе Баре, магнаты объявили конфедерацию. Конфедерация эта была "завязана" для противодействия королю Станиславу и решениям последнего сейма.

Дело было в том, что среди послов соседних государств, которые распоряжались сеймами и польским королем, наибольшую силу приобрел постепенно в Варшаве посол петербургского двора князь Репнин. Он подкупал магнатов, влиятельных сановников, сеймовых послов, он держал на жалованье самого короля Станислава. Он диктовал сенату, сейму, королю законы и постановления в интересах правительства Екатерины.

А интересы Екатерины и ее правительства сводились к тому, чтобы не допускать никаких перемен в польской конституции, которая обеспечивала в Польше вечные раздоры и свары. "Для нас всемерно лучше, чтобы Польша вовсе в безобразии и небытии оставалась", писал приближенный екатерининский вельможа, граф Никита Иванович Панин. Сама Екатерина именовала польский государственный строй "счастливой польской анархией". Счастливой не для Польши, конечно, а для нее, для Екатерины. Основой польской "счастливой анархии" Екатерина не без оснований считала пресловутое liberum veto. "Лишь бы остался нам способ иметь пользу от "liberum vetum", откровенно писала она.

Но главным поводом для вмешательства в польские дела Екатерина избрала "защиту православных от католических и униатских гонений". Екатерине, ее послам и министрам не было никакого дела до истинных нужд и страданий украинского народа, но "защита единоверных братьев", "защита православных" служила им благовидным предлогом для самоуправства в Польше.

В конце 1767 года Екатерина приказала князю Репнину добиться на очередном сейме от республики, "чтобы республика испросила у императрицы единожды и навсегда ручательства сохранения всей своей конституции". Это во-первых. А во-вторых, Репнину предписывалось потребовать на сейме уравнения в правах диссидентов с католиками. "Надо совершить диcсидентное дело в Польше, - писал Репнину Панин, - не для распространения нашей веры, но для приобретения себе оным через посредство наших единоверных... единожды навсегда твердой и надежной партии с законным правом участвовать во всех польских делах..." Репнин великолепно изучил нравы шляхетного общества.

Он знал, кого угостить, кому пригрозить немилостью императрицы, кому послать табакерку с червонцами.

Мерами строгости, угроз, насилия, подкупа Репнин добился желаемого.

По настоянию Репнина, сейм покорно выбрал особую комиссию из четырнадцати человек, которая должна была обсудить предложения русского правительства и вынести решение по большинству голосов. "Я требую не толков, не рассуждений, - вразумительно объяснял Репнин членам комиссии, - а послушания". Комиссия единогласно приняла все предложения Репнина. Комиссия постановила: православные получают свободу совести и богослужения и во всех гражданских правах уравниваются с католиками. Эти решения объявляются в числе основных законов республики, а основные законы республики ставятся под защиту императрицы. Республика покорнейше просит императрицу всероссийскую всемилостивейшую взять под свою охрану все государственное устройство Польши...

21 февраля 1768 года сейм утвердил решения комиссии, а еще через несколько времени Екатерина объявила республике о своем всемилостивейшем согласии пещись о ее благе, а князю Репнину - о том, что ему пожалованы орден Александра Невского и пятьдесят тысяч рублей.

Граф Панин, поздравляя князя Репнина с достигнутыми успехами, писал ему, что сделать дело лучше, чем оно сделано, и невозможно было.

Однако успехи князя Репнина вызвали целую бурю.

Нечестивые диссиденты будут сидеть в сейме и сенате рядом с правоверными католиками! Этого жадная и фанатическая шляхта перенести не могла. В том же феврале 1768 года в ответ на решение сейма о предоставлении всех гражданских прав диссидентам магнаты "завязали" конфедерацию в городе Баре. Барские конфедераты объявили, что не сложат оружия до тех пор, пока постановления о равноправии не будут отвергнуты. Главарь конфедерации, маршалок Пулавский, обнародовал манифест, в котором призывал магнатов и шляхту бороться "за веру и свободу" - за "истинную римско-католическую веру" и шляхетские золотые вольности, попираемые Екатериной и королем. На своих знаменах барские конфедераты вышили изображение богородицы, а на мундирах - кресты. Они уподобляли себя крестоносцам, средневековым ревнителям веры...

Но кому бы они себя ни уподобляли, народ украинский сразу увидел в конфедератах то, чем они и были в действительности: не борцов за свободу, а воинствующую гвардию классового врага, гвардию ксендзов и панов. Главными виновниками всех своих унижений конфедераты считали православное население Правобережной Украины - украинское крестьянство. И всю свою ненависть они обратили на украинский народ.

Там они вырезали село, отказавшееся поставить им фураж; там повесили хлопа, поднявшего руку на своего пана; там избили киями6 православного попа и, нанося ему удары, приговаривали: "Се тебе за государыню и за все православные христиане"; там обезоружили надворных казаков, не пожелавших примкнуть к их полкам... На глазах у народа вокруг конфедератов мигом сгруппировались все враги хлопства: магнаты, владельцы огромных поместий на Украине, и все прихвостни их - мелкие шляхтичи, экономы, посессоры, ксендзы, попы-униаты. Повсюду шныряли монахи, проповедовавшие кровавый поход против украинских крестьян во имя "святой католической веры"; повсюду губернаторы скупали оружие и силой принуждали надворных казаков присоединяться к войскам конфедерации.

Полчища конфедератов вступили на Украину.

Хлопы знали: от этих пощады не будет.

Вот уже запылали первые села, которые удостоило своим посещением знамя богородицы - знамя конфедератов. Тополя при дорогах уже склонили свои стволы под тяжестью висящих тел.

Они идут расправляться с народом.

Они ведут за собою ногайских татар.

Страх объял местечки и села. Но страх не мешал хлопам припрятывать рушницы и копья в лесах и оврагах, складывать хлеб и лепешки в сараях и погребах. Все чаще собирались они на тайные беседы по ярмаркам и по шинкам, в древних, тесных кельях Мотронинского монастыря, переговаривались, понижая голоса, ожидали... Кого они ждали? Запорожцев, которые, как из-под земли, появятся вдруг на селах и в хуторах - лихие, веселые, чубатые - и выкликнут клич на затяг? Или стройные колонны русских, которые с пушками и ружьями придут наконец защищать украинских крестьян от польского насилия?

Вскоре страх сменился радостью: пронесся слух, что русская царица и в самом деле посылает полки против конфедератов. Слух был истинным: малочисленные и слабосильные войска короля не могли справиться с конфедератами сами.

27 марта польский сенат постановил просить императрицу всероссийскую обратить свои войска на укрощение мятежников, "возмутителей отечества" - конфедератов. Разумеется, русская императрица не замедлила дать свое согласие. Поскакали курьеры из Петербурга от Панина в Варшаву к Репнину.

Конфедератские комиссары объезжали дворы - дрезденский, версальский, венский - и всюду просили помощи против русских. Конфедераты искали защиты и у самого опасного врага России - у турецкого султана. Необходимо было привести их к покорности. Войска Екатерины, посланные в 1767 году в Польшу, для того чтобы придать больше весу требованиям Репнина, были теперь сосредоточены под Винницей. Командиру особого корпуса войск генералу Кречетникову предписано было открыть военные действия против "барских возмутителей" - против конфедератов.

Против конфедератов? Весть эта мигом разнеслась по городам, селам, хуторам и местечкам и вдохнула в крестьянские души крепкую веру в победу. Единоверная государыня посылает свои войска против конфедератов. Это значит - на нашу защиту! Так поняли эту весть украинские крестьяне. Они и не могли понять ее иначе. Если против конфедератов - значит, за нас, потому что конфедераты - это наши главные враги.

Казалось, все ясно.

И хлопы, доведенные до отчаяния неистовствами конфедератов, вдохновляемые надеждой на помощь императрицы, подняли восстание. Их символом веры стало: на панщине не работать! Бей панов! Отбирай у них землю! Бей ксендзов и монахов! Бей конфедератов!

Снова высоким и ярким пламенем - выше леса! - запылали панские замки; снова зачмокали копыта быстрых запорожских коней по черным, намокшим водою и кровью весенним полям; снова леса были разбужены гомоном толп, говором, смехом, вольными песнями; снова, узнав о ватаге, укрывавшейся в лесу близ села, говорили сыновья отцам, сдвигая темные брови и сжимая пику: "Ты меня не удержишь, батьку, я с ними пойду".

Это было - восстание.

1 Голота - голь, бедняки.

2 Велик день - праздник пасхи.

3 Аргаты - батраки, работавшие на соляных и рыбных промыслах Запорожья.

4 Сирома - беднота.

5 Ватажок - вожак, атаман.

6 Кий - палка, дубина.

Яндекс цитирования