ИС: Знамя, 2003, № 5, 6, 7
СС: http://magazines.russ.ru/znamia/2003/5/samoi.html
СС: http://magazines.russ.ru/znamia/2003/6/samoi.html
СС: http://magazines.russ.ru/znamia/2003/7/samcuk.html

Давид Самойлов, Лидия Чуковская

"Мы живем в эпоху результатов..."

Переписка


Подготовка текста, публикация и примечания Г.И. Медведевой-Самойловой, Е.Ц. Чуковской и Ж.О. Хавкиной


1. Л.К. Чуковская — Д.С. Самойлову

13 июля 1971

Дорогой Давид Самойлович.

Вы для меня человек из другой страны, из другого времени: когда мы виделись с Вами в последний раз, Анна Андреевна и Корней Иванович были живы.

Читаю и читаю "Дни", через лупу, потому что шрифт глазоломный.

Многое я знала, многое ново для меня.

А говорят — есть у Самойлова еще и новая поэма. (А я читала вслух куски из одной Вашей поэмы на балконе в Переделкине — К.И-чу, а потом Анне Андреевне на воспетой Вами Ордынке.)

Спасибо за книжку. Спасибо за Ваше появление. Жаль, что Вы так быстро исчезли.

Я послала Вареньке1 большую разноцветную книгу. Получили?

Жму Вашу руку — и еще раз спасибо.

Лидия Чуковская

13/VII 71

Меня поразило: однажды, года 3 назад, я сказала кому-то, что в стихах Самойлова всегда слышна скрипка... И вот теперь я прочла стихи о скрипке.

1 Варенька — дочь Д.С. Самойлова (р. 1965).

 

2. Д.С. Самойлов — Л.К. Чуковской

3 августа 1971*1

Дорогая Лидия Корнеевна!

Спасибо за книгу. Варвара читает ее каждый день.

Недавно мы несколько раз говорили о Вас с Якобсоном2. Чувствую необходимость поговорить с Вами. И особо об Анне Андреевне. Меня последнее время занимает мемуарная проза, видимо, "лета к суровой прозе клонят". Хочу написать и об Анне Андреевне. Может быть, Вы наставите на верный путь.

Когда и где можно увидеть Вас?

Бываете ли Вы в Москве? Долго ли будете в Переделкино?

Сообщите мне удобные для Вас варианты. До 20-х чисел августа я пробуду в Опалихе. Потом, возможно, уеду на месяц.

Жду сообщений от Вас.

Жму руку.

Д. Самойлов

1 Здесь и далее звездочкой отмечены письма, которые датируются по почтовому штемпелю.

2 Анатолий Александрович Якобсон (1935—1978), критик, переводчик, педагог.

3. Л.К. Чуковская — Д.С. Самойлову

8 августа 1971

Дорогой Давид Самойлович.

Спасибо.

Дело обстоит так: я живу в Переделкине. Встаю около 1 часу дня. Телефон 4496000; доб. 705. Телефон на некотором расстоянии от моего домика: позвонив — ждите.

Каждую среду и кажду[ю] субботу приезжаю в город. Ул. Горького... Телефон... Моя дочка, Люша1, обычно бывает дома по вечерам — т.е. есть кому подойти. А [я] бываю по средам и субботам часов с трех дня и до 6, 7.

Должна сказать вправду, что внезапные, не условленные появления переношу плохо.

Звоните. Приезжайте.

Могу приехать я (в среду или в субботу), если Вы объясните толково, где Ваш зачарованный замок.

Какая радость, что Вы собираетесь писать об АА!

Жму руку и жду сигналов.

Л.Ч.

8/VIII 71

1 Люша — домашнее имя Елены Цезаревны, дочери Л.К.

4. Д.С. Самойлов — Л.К. Чуковской

9 июня 1972

9.06.72

Дорогая Лидия Корнеевна!

Я не обманщик, хотя привык считать себя мужчиной.

Обстоятельства сложились так, что а) я ездил в Литву, б) сдавал книгу о рифме (ужасный труд!); в) справлял день рождения (труд еще более ужасный) и г) при­болел.

Писать же мой (или "моё?" — по-французски оно мужского рода) эссе надо заново, кратко и серьезно. Для этого нужно не менее недели сосредоточенного труда. И вот, кажется, с завтрашнего дня эта неделя начнется.

Независимо же ни от каких трудов и эссеев очень хочу видеть Вас, ибо свидания наши кратки и редки.

Можно ли (и когда?) навестить Вас в Москве? Назначьте день, час — мы приедем. У нас на время образовалась няня, старая богомольная мордовка. Помимо удовольствия, которое я получаю от разговоров с ней (сегодня, например, рассказывая о своей племяннице, она сказала: "Он тронюл умам", т.е. она свихнулась), Галя1 получила некоторую свободу передвижения.

Жду от Вас вестей. Привет Люше.

Галя кланяется.

Ваш Д.

1 Галя — Галина Ивановна Медведева, жена Д. Самойлова.

5. Д.С. Самойлов — Л.К. Чуковской

26 июня 19721

Дорогая Лидия Корнеевна!

Во первых же строках прошу у Вас прощения, если рукопись не сегодня же (т.е. в понедельник, 26 июня) попадет к Вам. Извинение — нечто вроде постоянного зачина моих писем. Это следствие моей необязательности (как утверждают мои друзья), но простительной (как полагают мои недоброжелатели), ввиду подлинности моего раскаяния. Однако сегодня я ей-богу не виноват. Маму я третьего дня отвез в больницу с обострением грудной жабы, и еще не придумал, каким способом передать рукопись, если Люша вечером не будет дома.

У нас вообще сплошной лазарет. Болеют Варя, Петя и даже я. Но это материя скучная. Напишу о книге2.

Во-первых, это, конечно, совершенно Ваш жанр, и никто из известных мне в наше время писателей не обладает лучшей "художественной памятью". Я думаю, что Вы не рассердитесь, — но у меня ощущение, что Вы пишете все прекраснее — свободнее. Хотелось бы, чтобы это продолжалось и максимальное число лиц было изображено Вами с той же мерой личного переживания и с доброжелательной беспощадностью — так, как написана книга о Корнее Ивановиче. В других случаях, конечно, Вам будет легче. Здесь же внутренний драматизм проявляется весьма напряженно — драматическая коллизия между глубоко личным и совершенно естественным чувствованием и между видением другого плана. Вы написали человека высоко талантливого, размашистого, темпераментного, эгоцентрического — "веселого тирана", как сказала Галя.

Уникальность и обаяние этой личности написаны очень ярко и, как говорят критики, — "художественно убедительно". Мне показалось, однако, что одних психологических обоснований мало. Времена отражались в характере Корнея Ивановича, как мне кажется, с еще большей силой, чем его детская судьба. Он ведь не только "мстил детству", но и, по-своему, "мстил времени". И даже в чем-то отомстил. Вы, наверное, не ставили перед собой такой задачи, но хотелось бы яснее увидеть в особенности Корнея Ивановича еще и признаки поколения — последнего поколения русских писателей, переживших все сломы нашего времени, но сохранивших при этом нечто от высокой культуры общественного мироощущения.

Это главное, о чем хочется поговорить с Вами. Надеюсь, что вскоре увидимся.

Буду звонить Люше к концу этой недели.

Галя кланяется и обещается изложить свои впечатления о книге лично.

Простите за краткость изложения. Трудно собрать мысли.

Верный Вам

Д.

1 Датируется по содержанию.

2 Речь идет о рукописи воспоминаний Лидии Чуковской об отце, впоследствии опубликованных под названием "Памяти детства".

6. Д.С. Самойлов — Л.К. Чуковской

2 октября 1972*

Дорогая и очень любимая Лидия Корнеевна!

Способность исчезать — одна из лучших моих способностей, и означает она только одно (или два) — мое легкомыслие и интерес к процессу жизни, т.е. отсутствие интереса к тому, что было вчера. Вы, конечно, понимаете, о чем идет речь. Жена моя, Галина Ивановна, постоянно упрекает меня, что я, дескать, не дописал то, что уже написал. А мне неохота. Я настолько не умею служить, что не умею служить даже великому человеку. Уверен, что Вы простите меня.

Слышал, что Вы продолжили записки об Анне Андреевне. Самое главное мое устремление — увидеть Вас (и Галино).

Не презирайте меня.

Ваш Д.

Сообщите, когда и как можно Вас увидеть?

7. Л.К. Чуковская — Д.С. Самойлову

2 февраля 1973

Дорогой Давид Самойлович.

В страхе Божьем надо бы пребывать не Вам, а Сарре1. Я строго-настрого запретила выпрашивать у Вас для меня книгу2; я досадовала только, что вовремя не записалась в Лавке, понадеявшись на Ваше обещание (вот уже лет 35, как я дожила до седых волос, а до сих пор все еще верю каждому слову каждого человека, обращенному ко мне)... Сарре достались от меня колотушки, а Вам причитается одна лишь глубокая благодарность.

"Постепенно становится мной" — стихи Ваши давно уже стали мной, и я, перелистывая книгу, вспоминаю не только их, а где, когда, от кого, при ком услышали звук. Вот этот. И вот тот.

"Сороковые, роковые" — это мне прочитал Копелев, еще безбородый, у ворот переделкинского дома. "И внезапно запел эшелон" — это я привезла Корнею Ивановичу из города "Новый Мир" и прочла ему вслух, на балконе, а потом он мне, а потом опять я ему. "Рубежи" — это я читала А[нне] А[ндреев]не на Ордынке. А "Старика Державина" Вы сами читали ей при мне на Садовой, у Ники3.

А куда подевалась "Откуда музыка у нас"? А "Одна зима звалася Анна"? А где "Наташа Ростова"? И еще "О много ли надо земли"?

Водятся ли в Вашей книге стихи, к которым я равнодушна, которые никогда не станут мной? Водятся, но в очень малом числе. Например, "Семен Андреич".

Осетрова я читать не стала — некогда — и только подумала: заметили ли Вы, что слово "обычный" вытесняет из языка слово "обыкновенный"? Я уже давно заметила, но не понимаю, почему это так.

Теперь буду читать все забытое или незнакомое каждый день по одному стихо­творению. Очень трудный шрифт.

Спасибо Вам. Гале и Вашей маме и малолетним привет. Надеюсь, грипп мино­вал всех.

Жму руку.

ЛЧ

2/II 73

А услышала я Ваше имя впервые, помнится, от С.Я.4 в тот день, как он писал для Вас рекомендацию в Союз. А потом — от Е.С. Ласкиной5.

1 Сарра — Сарра Эммануиловна Бабенышева (р. 1910), преподавательница в Литинституте, критик.

2 Речь идет о новой книге Д. Самойлова "Равноденствие" (М.: Худож. лит., 1973). Книге предпослано предисловие Е. Осетрова.

3 Ника Николаевна Глен (р. 1928), переводчица, редактор в Гослитиздате, помощница Анны Ахматовой.

4 С.Я. — Самуил Яковлевич Маршак (1887—1964), поэт, переводчик.

5 Евгения Самойловна Ласкина (1914—1991), с 1957 по 1969-й редактор отдела поэзии в журнале "Москва", первая жена К. Симонова.

8. Д.С. Самойлов — Л.К. Чуковской

27 июля 1973*

Дорогая Лидия Корнеевна!

Во первых строках сообщаю Вам, что моя супруга Галина Ивановна 19 июля поутру разрешилась младенцем Павлом, судя по имени — мужского пола. Все время с нашей последней встречи я был занят сперва — болезнью Петьки (скарлатина), потом — ожиданием и переживанием Павла, к счастью, это совпало с творческим кризисом. Итак, моя Петропавловская крепость достроена.

Как себя чувствует Люша? Передайте ей в утешение, что когда меня так же тряхнуло, в моих мозгах что-то стало на место1. Ей-богу!

Спасибо, Лидия Корнеевна, за окулистические советы, за линзу и фломастеры. Я добыл их еще с десяток и теперь могу читать то, что сам написал. Никогда раньше не думал, что это такое замечательное занятие.

Посылаю Вам два стихотворения. "Полночь под Иван-Купала" я Вам читал. "Анна Ярославна" — новое.

Пытаюсь дописать маленькую поэму "Блудный сын". Это давний замысел, присту­пал я к нему много раз, и все что-то не получается в самом главном — в интонации.

Вообще, состояние нерабочее, разве что "Рифмой" можно заниматься.

Очень бы хотел Вас повидать и послушать, но теперь это довольно трудно — из-за детей и прочего. Кроме того, как будто начинаются хлопоты с московской квартирой. Это, пожалуй, более всего угнетает.

Толю изредка вижу. Он в раздрызге. Да это и понятно2. Не знаю, как говорить с ним.

15 августа, если удастся, приеду в Переделкино к Ивановым3. Застану ли и Вас за городом?

Привет Люше и Сарре Бабенышевой.

Ваш Д.

1 В результате автомобильной аварии Люша попала в больницу с сотрясением мозга.

2 Речь идет об А.А. Якобсоне, который был накануне эмиграции.

3 Семья писателя Всеволода Вячеславовича Иванова.

9. Д.С. Самойлов — Л.К. Чуковской

8 августа 1973*

Дорогая Лидия Корнеевна!

Очень не хочется связывать Вас 15 августа. Да и не знаю — сумею ли приехать. Мне стало несколько затруднительно передвигаться в незнакомом пространстве. Кроме того, детишки дружно побаливают кто ангинкой, кто краснушкой. Как еще бог даст к 15-му числу!

Как Вы, Лидия Корнеевна? Слышал, что Люша в Прибалтике. Кто же Вам помогает?

Недавно приезжал Толя. Очень понятны и заразительны его волнения. Но выход, кажется, один, как это ни печально.

Долго ли еще будет в Переделкино Мария Сергеевна1? Так давно ее не видел, что порой мычу от презрения к себе. Привет ей и любовь. У нас дома какая-то новая обстановка после рождения Павла. Дикари правы — три это много. Я начинаю верить, что мои планы осуществятся. Издавна я воображал себя во главе стола, где сидит множество моих потомков. (Прочно засевший во мне Восток.)

Стихи пишутся плохо. Переводы совсем застопорились. Поэтому сочиняю "Рифму". Занялся и увлекся Есениным. Давно его не перечитывал и вдруг посмотрел свежим (!) глазом.

Хочется под видом рифмы написать книгу о любви к поэзии и к поэтам.

Посылаю Вам "верлибр" — редкая для меня форма.

Очень, конечно, хочется увидеть Вас. Но это уже до осени.

Люблю Вас.

Ваш мастер-фломастер.

Д.

1 Мария Сергеевна Петровых (1908—1979), поэт, переводчик.

10. Д.С. Самойлов — Л.К. Чуковской

21 августа 1973*

Дорогая Лидия Корнеевна!

Совершенно согласен с Вами относительно "Анны Ярославны". Это идет от конкретного раздражения. И большего там нет.

Восприняв Ваш выговор, немедленно вставил новую ленту в старую машинку (я к ней привык) и стал перепечатывать "Блудного сына". Посылаю его Вам.

Свобода от чтения дала мне массу свободного времени для стихов. Кажется, никогда не писал так часто. Есть еще кое-что, даже очередная детская сказка про слоненка. Но "Блудный сын" — давний замысел. Начинал я его трижды. И вот впервые закончил. Прежние стихи сразу отпали и потускнели.

Если действительно возможна "инспекционная поездка" — приезжайте. Очень, очень буду рад Вас видеть и с Вами говорить.

Ваш Д.

11. Л.К. Чуковская — Д.С. Самойлову

1 августа 1974

1/VIII 74

Дорогой мэтр!

Прочитала Вашу книгу с упоением — но "прочитала" это не то слово, а круглосуточно нахожусь в состоянии восприятия стихов Самойлова. Если что-нибудь читаю (а не пишу), то читаю "Волну и Камень". Раньше я попросту запоминала любимое и "все мое всегда" было "при мне", а теперь нужны: книга, свет, линза.

А не знаете ли Вы, почему мне хочется, чтобы "брашна" — рассветная — лилась в женском роде?1 Не знаю.

И еще — размышления о слове "настолько". Мне оно кажется по возрасту сравнительно молодым:

"Ты стала настолько мне жизнью"2

у Пастернака. И у Вас есть где-то (мне трудно искать) "настолько" — уместное. А вот в "Анне Ярославне" слово "настолько" для меня слишком современно.

Вот мои верноподданнические "замечания".

А вообще, что ни стихотворение — то счастье.

 

Жду Вас 18/VIII, в 2 ч. Приезжайте сами, как условились, а назад отправлю до калитки.

Если Бог есть — не будет дождя. Лучшая Богу проверка.

До свиданья! Привет Галине Ивановне и мелочи. Привозите Варю.

                                                                                                                                                    Ваша     ЛЧ

1 Речь идет о стихотворении Д. Самойлова "Выйти из дому при ветре...", где есть строка "льется рассветное брашно" (См.: Давид Самойлов. Избранное. М.: Худож. лит., 1989, с. 210).

2 Строка из стихотворения "Кругом семенящейся ватой...".

12. Д.С. Самойлов — Л.К. Чуковской

17 октября 1974*

Дорогая Лидия Корнеевна!

Я так здесь разленился, что только сейчас собрался Вам написать. Живу я в почти полном одиночестве, из комнаты вылезаю только в столовую и еще к вечеру, чтобы пройтись по набережной и поглядеть на море. Стихи не пишутся, проза тоже, никаких мыслей нет. Знакомых мало. Среди них — Макашин1, человек приятный и знающий много про русских классиков. Он сердится на Анну Андреевну за Наталию Гончарову. Может, и правда, она не виновата, что вышла замуж за гения, так об этом и не догадавшись.

Думал о Вашей книге. Мне пригрезилась такая мощная картина: эта книга как бы является второй частью и комментарием к дневникам об Ахматовой. Тогда Н. Я.2 займет подобающее ей место не рядом, а сбоку. А все прекрасные куски об Анне Андреевне дополнят и разовьют то, что изумительно точно записано в дневниках.

Это не совет, я никогда бы не решился Вам советовать, а скорее — мечта.

Вот, кажется, все, что произвел мой полусонный мозг.

Читаю Чехова, скучаю по Москве. Чувствую себя сносно. Думаю все же, что пребывание здесь полезно, как пилюли.

Ровно через две недели буду в Москве. Очень хочется знать о Вас: как здоровье, как работа. Какие московские новости.

Жду встречи с Вами и желаю всего хорошего. Привет Люше и Фине3.

Ваш Д.

1 Сергей Александрович Макашин (1906—1989), один из создателей "Литературного наследства", историк литературы.

2 Н.Я. — Надежда Яковлевна Мандельштам. В это время Лидия Чуковская работала над своими возражениями на "Вторую книгу" Н. Я. Мандельштам, опубликованную на Западе в 1972 году.

Возражений оказалось так много, что они сложились в отдельную книгу, которую Л.К. не успела завершить. Книга опубликована посмертно под заглавием "Дом Поэта" (см.: Лидия Чуковская. Сочинения. В 2 т. Т. 2. М.: Арт-Флекс, 2001).

3 Фина — Жозефина Оскаровна Хавкина (р. 1942), многолетняя помощница Лидии Корнеевны.

13. Л.К. Чуковская — Д.С. Самойлову

20 октября 1974

20/X 74

Дорогой Давид Самойлович.

Спасибо за письмо. Скучно? Я уверена, что скука Вам на пользу: слишком много развлечений впереди. С грустью за себя, с большой радостью за Вас прочитала я, что Вы только единожды в день спускаетесь вниз к морю... Я была в Ялте в 1962 г. — век назад! — и уже тогда не могла не только спускаться к морю (как подняться? такси не найдешь?), но даже бродить вокруг дома, п[отому] ч[то] все дорожки вверх-вниз. А уж подниматься на гору!

За совет о книге благодарю. В принципе Вы совершенно правы. А на деле я скоро перестану писать что бы то ни было.

Здесь сенсация: стихи Евтушенко, посвященные Алигер1. Напечатаны в "Вечерней Москве".

Поэт стояла...

Поэт когда-то родила двух дочек...

Поэт подумала и отказалась...

Маразм в 42 года! Рано. Стихи доказывают, кроме того, что у него совсем нет друзей: никто не схватил его за руку, не возразил. А М[аргарита] О[сиповна], говорят, была очень довольна и разрешила печатать. По-видимому, ее пленила строка:

Поэт как никогда теперь писала...

 

Сергея Ал[ександрови]ча [Макашина] я знаю хорошо. Я работала под его началом, когда публиковались 4 тома "Лит. насл[едства]": архив Герцена и Огарева ("пражский архив"). Он знает колоссально много; он колоссально трудолюбив; очень "приличен" — т.е. корректен, благовоспитан (смолоду был и красивый); прекрасный организатор; в грязь не лезет (хватает ума); но: честолюбив, корыстен, и — как писатель — неталантлив (талантлив, как исследователь). Душевно скуповат и расчетлив. Считает литературоведение наукой, а одним из признаков научности — плохописание.

Вообще, гораздо больше знает, чем понимает.

Я изучила его отлично: работала негром в "Лит. насл[едстве]": т.е. за гроши переводила на русский язык канцелярскую писанину комментаторов. (Ни у него, ни у них никакого чувства слова.)

Вот, насплетничала Вам целый короб. Да, еще: о Толе.

Позвонила мне одна его приятельница с рапортом: он только что звонил ей сам, сообщил, что здоров, весел, счастлив, женился. Жене 26 лет, зовут Ира.

Теперь — теперь — надо желать, чтоб явилось новое дитя. Тогда он обретет родину.

Что женился — я рада: если снова заболеет, будет кому за ним ухаживать.

Пишет книгу о П[астерна]ке. Числится в Унив[ерсите]те. (Чтоб писать о П[астерна]ке — уезжать из дома Б.Л. в такую даль! Мудрено.)

 

У меня для Вас фломастер с рефилами. Но, увы! Поставщик фломастеров ведет себя гнусно.

Очень жду встречи.

Л.Ч.

1 Речь идет о стихотворении Е. Евтушенко "За медом на Черемушкинском рынке поэт стояла..."

14. Д.С. Самойлов — Л.К. Чуковской

19 января 1975*

Дорогая Лидия Корнеевна!

Простите, что я так огорчил Вас, что испортил Вам вечер, в который искренне хотел Вас развлечь. Мне очень стыдно некоторых слов, которые были произнесены в запале. Я, конечно, не совсем так думаю.

Жаль мне еще и Ваших глаз, потраченных на письмо мне, и Вашего времени1.

Но уж раз так получилось, мне бы хотелось ответить Вам по существу. Надо только собраться с мыслями, потому что вопрос не простой. Друзей моих до конца месяца не будет в городе, поэтому, если Вы не возражаете, я им покажу Ваше письмо вместе с моим ответом. Надеюсь, он будет уже готов и, конечно, сперва прочитан Вами.

Ужасно думать, что тот разговор встанет стеной между нами. Но, видимо, договорить его следует.

Фина сказала, что вы хворали, но теперь уже стало получше. У нас тоже сплошные болезни.

В Малеевке я провалялся дня четыре из-за прострела и давления (результат Нового года). Дважды болел Петя, один раз Павел. Они еще не совсем в порядке. Галя крутится, как может. 16-го я собрался по частям и выступал в Музее Пушкина. Вечер был очень мне приятный. 26-го, в воскресенье, у меня вечер в ЦДЛ. Буду отлеживаться до этого числа. Если Люша и Фина захотят меня послушать, билеты будут у Гали, в вестибюле, минут за 20 до начала (начало в 7 ч).

Есть вести от Т[оли], имеющие отношение к Вам. В начале той недели постараюсь их Вам сообщить, если еще не дошли.

Выздоравливайте поскорей. Не сердитесь на меня.

Спасибо за книгу со статьей Глоцера. Статью К. И. отдам при встрече — после 26-го.

Галя шлет Вам привет.

Любящий Вас.

Д.

1 Когда Л.К. была в гостях у Д. Самойлова, между ними возник спор об А.И. Солженицыне. Вернувшись домой, Лидия Корнеевна мысленно продолжила этот спор и послала Самойлову большое письмо. Это письмо не сохранилось.

15. Д.С. Самойлов — Л.К. Чуковской

17 июля 1975*

Дорогая Лидия Корнеевна!

Об Ахматовой надо читать каждый день, перечитывать и проникаться. Она не хуже ее стихов, как Пушкин. Но надо же было ей иметь и собеседника по плечу, собеседника, который не стушевывается, не пропадает, а существует сам по себе. Куда там Эккерману!

Тем досаднее, что рядом — Бобышев и другие. Не рядом, конечно, а под одной крышкой. Мало там смыслят об Ахматовой, как и обо всем другом, впрочем...1

Приехал я в Пярну благополучно, семейство нашел в порядке. Здесь хорошо — чистенький городок, просторный пляж, пологое море. Погода славная, можно купаться. Захотелось даже здесь поселиться — подальше от шума и страстей. Да грехи не пускают.

Все было хорошо, но меня хватил криз. Я упал, лишившись чувств, как дама. Рас­шиб себе лоб и подбил глаз, как пропойца. Уложен в постель. И вот лежу уже дня три.

Поэтому и пишу Вам кратко.

Хочется поговорить еще об Ахматовой и о последней нашей встрече.

Как Ваше здоровье?

Привет Люше.

Галя кланяется и тоже благодарит за Ахматову.

Ваш Д.

1 Речь идет о сборнике "Памяти Анны Ахматовой" (Париж: YMCA-Press, 1974), где были напечатаны стихи Анны Ахматовой, запрещенные в те годы в СССР, отрывки из "Записок об Анне Ахматовой" Лидии Чуковской, а также стихи памяти Ахматовой, среди которых "Траурные октавы" Дмитрия Бобышева.

16. Д.С. Самойлов — Л.К. Чуковской

30 июля 1975*

Дорогая Лидия Корнеевна!

Очень огорчило меня Ваше — "не успею". Надо, надо и надо. И верится и хочется, чтобы книга об А. А. была.

Т[олю] жалко. Он начал жить в угоду тщеславию — вот результат. Он всегда окрылялся от успехов, всегда нуждался в подтверждении удачи, всегда находил и создавал себе среду, где его любили и высоко ценили. А там ничего этого нет. Вот, по-моему, главный повод болезни, которая иначе так бы и сидела в нем, как всегда — где-то в генах.

Его — и за него, и за себя — жалко.

Я оклемался быстро. Много работаю. До обеда, когда мои на море, сижу за столом. После обеда — гуляю, купаюсь. Погода небывало хорошая. Пишу о своей школе (с удовольствием, без напряжения) и перевожу по утрам испанские романсеро (с привычной покорностью переводческому труду — как Галя стирает и варит обед).

От мамы получил письмо. Ей, как будто, хорошо в Голицыне. Очень хвалит Марию Сергеевну.

Ваш Д.

17. Д.С. Самойлов — Л.К. Чуковской

14 декабря 1975

Дорогая Лидия Корнеевна!

Последний наш раздраженный разговор породил во мне многие тяжелые сомнения не только по существу спора (спора по существу быть не может, ибо Вы принимаете все без всякого сомнения, ибо Вам достаточно подвига, в котором и есть высший смысл), а именно постановкой вопроса.

Можно ли накладывать табу на проблему столь жгучую, как проповедь А. И.1? Ведь эта проповедь, учитывая его авторитет, одно из важнейших "намерений об исправленьи Империи Российской". Как же избежать разговора об этом "прожекте"? И можно ли жить, не оценивая его, прежде всего с нравственной стороны?

Вы отказываете человеку, который, по-Вашему, не сделал то-то и то-то, судить план жизни, который предлагает ему, бедняге, герой. Толпа не смеет судить героя. Герой имеет право вести толпу, куда ему угодно. Так ли это? Ведь это то самое, с чем мы сталкиваемся каждый день. С отбиранием права мыслить, с превентивной уверенностью в правоте, с превышенной платой за подвиг. Подвиг, оплаченный такой ценой, не нужен и бессмыслен.

И метод тот же — наш. Кто осмеливается судить о мыслях героя, тот мещанин, "комфортник".

А Лева? А Андрей Димитриевич? А Диков2? А те, кто написал письма А.И. — все ищут душевного комфорта? Странно, что во время нашего разговора Вашими союзниками оказались люди вполне "комфортные", готовые передоверить право мыслить другому и присоединяться ко всему, что носит определенный ярлык.

Человек, однажды совершивший подвиг, приобретает не только права, но и обязанности. Жаль, если нам, сирым, приходится ему об этом напоминать.

Если герой важнее правды, я за правду. Если для утверждения героя можно пожертвовать толпой, я за толпу. Герой для нас, а не мы для героя. Иначе — героя нет. Иначе — кулачный боец, сильная личность, что угодно, но не герой, не тот, кто может быть идеалом, пророком, водителем и т.д. Нет героя без учения.

В этом ракурсе мне вдруг прояснился Ваш телефонный разговор с Толей.

Считаю необходимым изложить все это.

Д. Самойлов

14/XII 75

1 Имеется в виду А.И. Солженицын. В это время в Самиздате ходили его статьи "Письмо к вождям Советского Союза", а также "Образованщина", "Раскаяние и самоограничение" и "На возврате дыхания и сознания". Три последние работы вошли в сборник "Из-под глыб" (Париж: ИМКА-Пресс, 1974).

2 Диков Юрий Павлович (р. 1938), доктор геолого-минералогических наук.

18. Д.С. Самойлов — Л.К. Чуковской

Начало июня 19761

Дорогая Лидия Корнеевна!

Все я ждал оказии, чтобы послать Вам письмо.

Знаю, что Вы были в Ленинграде, но не знаю — порадоваться ли за Вас.

Мне-то Ленинград чужд и нравится только как архитектурный ансамбль. О нашей жизни писать особенно нечего. Живем тихо, уютно, без страстей и событий. Мои все здоровы и утрясены. Я же, после московского напряжения, продолжавшегося и здесь некоторое время, впал в комфортабельное безмыслие. Писать неохота. Так, почитываю кое-что, насколько глаза позволяют.

Написал, впрочем, маленькую поэму (в сто строк) "Старый Дон Жуан", несколько строк которой были сочинены в Москве. Лев, который знает всю историю сюжета, говорит, что поворот оригинальный. Льва я вижу раза три в неделю. Он, кажется, хандрит, жалуется на живот и, по-моему, страдает от недостатка толчеи, информации, телефона и всего прочего, что составляет 80% его обычного быта.

Вообще же он, как обычно, мил, добр, общителен и любопытен. Учит эстонский язык по разговорнику, изучает этот маленький, милый город.

Город действительно утешительный. Когда приехали, полно было сирени разных цветов, форм и запахов. У нас в маленьком саду пел настоящий соловей, довольно похоже. Теперь свищут какие-то безымянные птички, тоже талантливо. Под окном у меня растет какой-то ползучий куст с белыми цветами (остренькие лепесточки врозь). Куст этот благоухает с вечера до утра, а днем как бы замыкается. Как он узнает, что настал вечер — неизвестно, потому что выдаются за те же деньги белые ночи.

Если выйти из нашего дома — сразу же парк, где сосны, вроде японских, только большие. Есть и липы и другие растения. Справа от нас — река Пярну. Прямо, минутах в трех ходьбы — старый мол из валунов, уходящий далеко в залив. А залив мелкий, не угнетающий морским величием. Вообще здесь все: флора, фауна (белочки и голуби), архитектура и даже природные явления — все это призвано не подавлять дикостью или величием, а вызывать чувство равенства и достоинства.

Вот я, кажется, изобразил Вам "среду обитания".

Все же нам, суетным людям, привыкнуть к этому трудно, словно чего-то все не хватает. И, наверное, не хватает раздражителей, которые меня, например, всегда подвигают на стихи.

Впрочем, поглядим.

Прочитал снова Ваше эссе о пропущенных строках А.А. Очень хорошо2. (Это не отметка, это чувство.)

Из того, чего не хватает — узнать о Вас. Как Ваше здоровье? Как быт? Как работа?

Напишите, если захотите и будет время.

Любящий Вас и скучающий без Вас

Д. Самойлов

1 Датируется на основании ответного письма Л. Чуковской.

2 Речь идет о статье Лидии Чуковской "Полумертвая и немая" ("Континент", № 7). В статье воспроизведен ахматовский автограф строф, пропущенных в "Поэме без героя", в "Решке".

19. Л.К. Чуковская — Д.С. Самойлову

11 июля 1976

Дорогой Давид Самойлович. Простите, что не сразу отвечаю на Ваше письмо. Но меня крутил очередной вихрь; кручение сидячее — не разгибая спины, не поднимая головы. А когда подняла голову — тоже не сразу могла сесть за это письмо, потому что Ваше, цветущее запахами и кустами, и листьями, и соснами, и морем, требует от меня состояния сосредоточенности и покоя — хоть на минуту, на час... Что ж! И у меня окно открыто в сад; в окно лезут ветви еще цветущей сирени, и доносится запах жасмина. Но — скажу пышно — "земное сердце уставало"1 — и его уже не лечит ничто. Не от ран не лечит, а от у’стали. Болит и болит.

Была в Ленинграде. Нет, для меня это менее всего "архитектурный ансамбль". Конечно, выйдешь из ворот Летнего Сада на Неву и задохнешься от красоты. Но Ленинград для меня — это не стихи Пушкина, Блока, Ахматовой и Мандельштама, высеченные из гранита и волн, а прежде всего — моя жизнь, недостойная этих стихов и этого города, начавшаяся, прожитая и кончившаяся в нем... "Где уж тут словам" — и где уж тут ансамблям! Хорошо, что в Ленинграде еще живы друзья, а то без них, один на один, я не в силах была бы перенести встречу. И, главное, новую разлуку.

Была в Комарове, на могиле. Шла к этому кресту как на крест2. Хорошо, что и там была не одна.

 

Прочитала я Ваши стихи — о стареющем Дон Жуане и маленькое: "Вот и всё. Смежили очи гении". Маленькое прекрасно. Оно несправедливо (потому что Ваш, например, голос был слышен и в присутствии гениев), но все равно — прекрасно. А "Стареющий Дон Жуан" — нет, не нравится мне. Просто очень чужая мне мысль, а стихи верно хорошие. Не знаю. У меня нет способности чувствовать старость. Я много в жизни болела, помирала и снова оживала; вот я и чувствую: болит сердце? не болит сердце? а старость? Во-первых, мне кажется, возраст — вещь постоянная (у каждого человека — свой); во-вторых, я не умею почувствовать старость, как утрату, всего лишь как утрату чего-то, не как приобретенье. Затем, старость ведь гораздо крепче, защищеннее молодости и детства; в детстве-то мы уж совсем беззащитны. В молодости обиды непереносимы; в старости, мне кажется, я любую обиду могу перенести, не разрушась, и дурно будет тем, кто меня обидит, а не мне. В детстве же и в молодости я от любого ветерка валилась с ног. Привычка, что ли, вырабатывается, выстаивать — как, например, не плакать? В детстве и юности я была ужасная плакса. И потом, ведь к старости, наконец, понимаешь, кто ты: рубанок, молоток ли, гвоздь. А в молодости ничего о себе не знаешь... Нет —

Да здравствует старость,

Которая трудоспособна!

(Она, кстати, и очаровывает, так что стареющий Дон Жуан может не терять надежд.)

 

Если я зря придираюсь, то простите и отмахнитесь. Но не думаете ли Вы, что в третьей строке Вашей лучше бы:

Словно в опустелом помещении

вместо опустевшем? Чтобы избежать "опустевшем" "помещении"? И, быть может, вместо "Словно" — Будто или Точно, п[отому] ч[то] в следующем четверостишии: "Тянем, тянем слово"... Ну, простите, наверное, пишу вздор.

 

Говорят, у Вас прекрасный дом. Я рада. Честь и слава Гале. Говорят, у Вас и квартира в Москве будет попросторнее. От души Вам желаю рабочего простора, рабоче­го покоя, рабочего здоровья. Привет Галине Ивановне, Раисе Давыдовне и Льву. Ваш Ю.3, в самом деле, очень хороший человек, я с ним подружилась, хотя видимся редко.

Пожалуйста, пишите мне.

Л.Ч. 11/VII 76

1 Строка из стихотворения Блока "Она, как прежде, захотела..."

2 Речь идет о могиле Анны Ахматовой на Комаровском кладбище.

3 Ю. — Юра Диков.

20. Д.С. Самойлов — Л.К. Чуковской

Вторая половина июля 19761

Дорогая Лидия Корнеевна!

Все дожидался оказии, чтобы написать Вам.

А между тем, прошло много времени, сменялись если не события (их не было), то состояния. Я их несколько пережил за эти два месяца, и все без внешних причин. ("Хандра ниоткуда"2.)

О "Дон Жуане" Вы правильно судите, соизмеряя его с собой. Но я где-то тоже его соизмеряю с Вами, и не в его пользу. Его старость — расплата за бездуховность, за безделие, за отсутствие творчества и идеализма. Вот как я это понимаю. Он бабник, прагматик — таковы большинство из нас. И за это карает старость. Но это общая идея. А еще есть тип, который мне во многом нравится — лихой малый, дуэлянт, который Черепа испугался лишь от неожиданности. И который где-то вдруг прозревает: "А скажи мне, Череп, что там — за углом, за поворотом".

К тому же и ремарки ловко вставлены в стих. Это же удовольствие.

Очень прошу Вас быть поснисходительнее к этому человеку. И к автору тоже.

Ваши замечания по "Вот и всё" тоже правильны. Но и в моих созвучиях есть своя логика, если подумать. В неприятных "ш" и "щ" есть некая дисгармония, которая соответствует состоянию и картине. У Заболоцкого — "Осенних рощ большие помещенья стоят на воздухе, как чистые дома". Он даже в картине величавой решился на "рощ — помещенья". У него пахнет свежей известкой. А у меня только что вынесли покойника.

"Слово" и "словно" пускай себе откликаются. Уж очень я не люблю "будто", а "точ­но" должно стоять там, где действительно точно. А здесь все расплывчато, вяло и темно.

Стихи почти не пишутся. Вернее, написаны 2—3 схемы ритма, состояния. Но там еще половина слов — приблизительные. Может быть, все это дотянется.

Лев, как ему прочтешь что-нибудь, сразу пытается схватить и переписать. А потом дать прочитать всем своим знакомым. А не дашь — обижается. Я ему по дружбе читаю, чтобы что-то проверить, нащупать, а для публичного показа не готов... Но это его вечное свойство, я уже устал ему выговаривать и сердиться. Ведь и "Дон Жуана" он у меня похитил. Я дал почитать Сарре, а они взяли и переписали. (Сарре — переписали — опять рифма!)

Вообще же Лев, как всегда, милый, добрый. Он грустен, прихварывает, но, видимо, путает физическое состояние с настроением. Это бывает у здоровых людей. Идеи его, как обычно, с дикими перехлестами. И становится тошно, когда Лева излагает свои концепции всетерпимости, где никакой терпимости нет, а старая бодяга повернута на 180о. Да и кто сказал, что надо все терпеть! Книгу его я перечитал. Она, как и весь Лева, в частностях раздражает, а в целом все же передает его прекрасный облик и, частично, судьбу3.

Мы просто имеем слишком много Левы и потому иногда его недооцениваем.

Лева и Рая, оба грустные, как я уже сказал. Чтобы их развлечь, пишу иногда стихотворные послания — "из Пярну в Пярну". Вот одно из них.

Из Гейне:

Вот Копелев Лева сидит одиноко,

Он голый и, может, со сна.

И думает Лева: проклятое море,

Не знает оно ни хрена.

А где-то на Красноармейской прекрасной,

Где нету уже ни стекла4,

Толпа его близких друзей и знакомых

Вдали одиноко росла.

Страдает Лева и от недостатка толпы, хотя и здесь вокруг него постоянно толпятся человек десять.

Плохо здесь с чтением. Городская библиотека закрыта на ремонт, а в Курортной почти ничего нет. Просмотрел 6-е номера журналов. Единственное читабельное — очерк Наталии Ильиной о Корнее Ивановиче в "Октябре". Но я почему-то эту даму не очень люблю. Фамильярна — не внешне, а внутренне. Даже не знаю, как это объяснить. Правда, и не очень стараюсь. В основном же читаю "Бесов", как всегда бесполезно пытаюсь додуматься до сути этой книги, о которой столько сказано разных банальностей.

В Пярну по-прежнему хорошо. Сирень сменилась жасмином и липой. Погода была хорошая, теперь просто приятная. Еще бы месяца три лета. И Вас сюда! Очень хочется видеть Вас.

Если будет время и желание — напишите.

Ваш Д.С.

Дорогая Лидия Корнеевна, мы часто говорим о Вас с Левой и Раей, и кажется, что Вы тоже с нами в Пярну. Вот если бы Вы могли приехать! Ведь отважились же Вы на Ленинград. А здесь такая тишь и благодать, что Дезик даже скучает по московским раздражителям, хотя и меньше, чем Лева. Впрочем, я заметила, что в состоянии покоя всегда есть привкус тревоги, и это, наверно, тоже естественно. В любом случае Москва уже не за горами и в предстоящем возвращении есть и хорошее — встреча с Вами.

Галя

1 Датируется по содержанию.

2 "Хандра ниоткуда" — строка из стихотворения П. Верлена "Il pleure dans mon coeur..." ("Хандра") в переводе Б. Пастернака.

3 Упомянута автобиографическая книга Льва Копелева "Хранить вечно" (Ann Arbor: Ardis, 1975).

4 Копелевы жили на Красноармейской улице. После того, как за границей вышла книга "Хранить вечно", хулиганы "специального назначения" дважды разбивали окно их квартиры, расположенной на первом этаже.

21. Л.К. Чуковская — Д.С. Самойлову

30 июля 1976

30 июля 76

Дорогой Давид Самойлович. С моего пера — или, точнее выражаясь, фломастера — сейчас довольно часто стекает Ваше имя. Дело в том, что живу я сейчас в сентябре 62 г., а Вы читаете АА свои стихи: "Наташу", "Державина", "Красную осень" и "Я рано встал...". АА интересно говорит о "Наташе". Вы спрашиваете, не утомили ли ее? Она отвечает:

— Что вы! Я не Фроста!

(Накануне, в Комарове, у Алексеева, состоялось ее свидание с Фростом.)

 

Ваше письмо я получила. Относительно "Стареющего Дон Жуана" остаюсь при своем, но Вы правы — это суждение не объективное, это моя невосприимчивость к теме. Что же касается моих придирок к стихотворению "Вот и всё", то они полный вздор, я это чувствовала, когда писала письмо, и даже, написав, хотела вскрыть конверт и зачеркнуть, но поленилась. Вы во всем правы, а я свое стрекотанье беру обратно.

 

Льва я люблю, но, мне кажется, с каждым месяцем накапливаются мысли — или размышления, — которые нас друг от друга уводят. Собственно, нас уже связывает только самое несущественное: привычка, симпатия, "жизнь". Не помню, кто — кажется, Христос — сказал: "Не Меня полюби, а Мое". Так вот: он привязан ко мне, я — к ним обоим; но ихнее мне чуждо, а им чуждо мое. Это уже не дружеские, а какие-то домашне-семейные отношения; это ведь в семьях больше любят своих близких, чем дела их — помыслы, веры, труды, любви. Так и тут... Вот Толя в самом деле был мне другом: т.е. его осуществление, его мысли и его талант были мне дороже, чем он сам. Не знаю, понятно ли я пишу и хорошо ли это: больше любить в человеке заложенную в нем судьбу, возможность — более любить его мысли, его высокий дар, чем его самого... И постоянно хотелось живого обмена, какого-то взаимного духовного экзамена.

 

Я сейчас живу на даче почти все время, т.е. с понедельника по субботу. Огромный лес, сгнившие скамьи и эстрада (как в "Чайке"); а перед самым домом — дорожки, которые я упорно выпалываю, ибо не выношу неряшества. Но полоть удается редко, в виде отдыха — а то все сижу и сижу над своими писаниями. Я с трудом одолеваю не только работу, но и отчаянье. Его, пожалуй, больше, чем работы, хотя и она несметна. Иногда вечером, часов в 10, дохожу до конца улицы Серафимовича, при фонарях или во тьме. Вчера вернулась Сарра, полная рассказов о лесничестве под Житомиром, об Одессе, Батуми, Ялте и теплоходе "Тарас Шевченко". Слушаю с интересом — хоть на слух что-нибудь увидать. Читаю — урывками — переводы польских поэтов1, "Летопись жизни Герцена", и беспрерывно перечитываю — по абзацам — еще одну книгу, стараясь определить, в чем мощность фраз и абзацев. Не удается, а мощь паровозная2. Будьте здоровы, привет Гале.

ЛЧ

P.S. "Из Пярну в Пярну" прекрасно, но я предпочитаю из Пярну в Москву.

1 Юлиан Тувим. Владислав Броневский. Константы Ильдефонс Галчинский. Избранное / Перев. с польского. М.: Худож. лит., 1975. Надпись: "Дорогой Лидии Корнеевне. Д. Самойлов. 13.04.76".

2 Л.К. имеет в виду третий том "Архипелага ГУЛаг", который вышел в Париже в издательстве "ИМКА-Пресс" в 1976 году. В мае 1976 года она пишет в своем дневнике: "Сейчас я купаюсь в океане благоуханной русской речи: читаю III том. Перед этим все мелко. Это книга книг. "Игру эту боги затеяли". Тут, в этом жанре ("научно-художественном", как говорил и писал когда-то Маршак), он не сравним ни с кем и бесспорен, вне зависимости от ошибок мыслей и обобщений. (Завирается насчет XIX века.) Читаю с наслаждением как великое совершенство. В его языке (когда он работает не по Далю) есть нечто ахматовское, пушкинское — мощь. И какой гениальный путь — путь гениального человека, которому всё по плечу: и книга, и жизнь.

М.б. третий том самый сильный" (Архив Е.Ц. Чуковской).

22. Д.С. Самойлов — Л.К. Чуковской

9 августа 1976

Пярну 9.08.76.

Дорогая Лидия Корнеевна!

Я здесь уже совсем разболтался, почти не работаю. Каждый день кто-нибудь приезжает-уезжает. У нас толчется народ. И хотя я эту толчею люблю и сам завожу, работа не клеится, оттого настроение ниже среднего. Да и сезон уже на спаде. Сперва все откладывалось, ибо казалось, что впереди все лето, а теперь лето уже позади — и не стоит заводиться.

Галя хочет остаться здесь на зиму. А я резких решений не люблю. Переселяться сюда надо постепенно, прислушавшись к ритму собственной жизни. Да и дел в Москве много...

Кроме воздуха и пейзажей, главная отрада здесь — Лев. С ним об идеях не стоит спорить, они у него всегда, как вареное мясо. Это свойство его ума — вываривать мысли, а не производить их. Но главное в нем не это. Душа у него детская, голубиная. Доброта непомерная. Натура чудесная. Я, чтобы не раздражаться, об умственном с ним не разговариваю — пошучиваю, отшучиваюсь. А не любить его нельзя. Просто приятно и хорошо бывает в его атмосфере. Лева всегда все хочет, — как говорит Рая. И его детская энергия желаний всегда заражает и бодрит окружающих.

 

Последнее время читаю совсем мало. Нашло увлечение музыкой. Слушаю Гайдна, Моцарта, Брамса, Баха, Шумана, Чайковского. Очень хорошо. Я никогда меломаном не был. Иногда на годы от музыки отдалялся, даже умышленно. А иногда, как запойный, слушаю и не могу наслушаться. И завидую музыкантам.

 

Очень хочется почитать А.А. 62-го года. И о себе, конечно. Не из тщеславия, а чтобы свериться с ее умом и пониманием1.

Теперь уже скоро увидимся.

Любящий вас

Д. Самойлов

1 В это время Л.К. работала над 1962-м годом своих "Записок об Анне Ахматовой".

23. Л.К. Чуковская — Д.С. Самойлову

24 июля 1977

Дорогой Давид Самойлович. Получила письмо и поэму, — спасибо. Поэму прочитала много раз. Впечатление такое же сильное, как было при первом слушанье. Значительные Вам снятся сны1. Сцена расправы с гречанкой прямо шекспировская. (Почему А[лександр] С[ергеевич] не последовал примеру своего косвенного предка? Поколотил бы свою Natalie, сослал бы в деревню, а он — подставил грудь Дантесу... Так бы хорошо, и ему бы и нам.) Но вот что мне пришло на ум: нужна ли вся линия девицы Моор и мамаши Моор? В ней (линии) есть что-то разъясняющее, "служебное", как говорил Маршак. Не следует ли без нее сразу взять быка за рога (я не имею в виду рога майора!), то есть пусть фортификации, ученики, шалопай завсегдатай — любимый ученик — ведь этого достаточно для всего происходящего. А если достаточно, то... Впрочем, я, может быть, плету вздор по недостаточной своей любви к повествовательности в поэзии.

Но вот что не вздор, молодой человек. Вы мне рекомендовали Распутина. Мне многие рекомендовали Распутина, но именно Ваше слово подвигло меня на чтение. Правда, "Матеру" мне не достали. Но "Живи и помни" я — из-за Вас! — одолела. Жива осталась, помнить не буду. Да ведь это морковный кофе, фальшивка, с приправой дешевой достоевщины, неужели Вам это нравится? Я никогда не была на Ангаре, но чуть не на каждой странице мне хотелось кричать "Не верю! не верю!" — по Станиславскому.

Разговоры баб совершенно на уровне панферовских "Давайте-ка, бабоньки, подмогнем нашим мужикам". Ну, ему известно, что в Сибири вместо "что" говорят "чо" и вместо "забора" — "заплот"; он и вставляет. А синтаксис вялый, безмускульный, боборыкинский. "Переживаниям" Настены нет конца и краю; читаешь через абзац, через страницу, через главу; все ждешь, когда она прямо скажет: "Ох бабоньки, я так переживаю". Нет ведь, тянется тягомотина верстами, хотя схема и конец заданы с первого звука. Пейзане ломаются на сцене с фальшивыми монологами. Узнав, что жена забеременела, муж произносит длинный монолог на тему: "Это ж кровь моя дальше пошла". И Вы — верите? Он долго развивает эту тему: жил до сих пор зря, а теперь "кровь моя дальше пошла". Сам же автор изъясняется так. Цитирую точно. Читайте вслух, себе в наказание. Читайте и терпите:

Стр. 73

"...а то, что эта близость происходила (!) в столь чужой и неказистой обстановке (близость происходила в обстановке! — ЛЧ), добавляло Настене тревожного, незнакомого, но и желанного волнения, переходящего за черту (!) обычного в таких случаях рабочего (!) чувства".

Это не "плохая фраза", которую редактор мог бы исправить, это уровень духовной культуры. Может ли случиться чудо? Т.е. уровень повысится? Не знаю. Книга столь же мучительно безвкусна, как сочетание имени с фамилией автора: изысканного имени с мужицкой фамилией. Он, видите ли, Valentin! И потому близость мужа с женой, обычно рабочая, переходит за черту. И происходит. Valentin читает газеты, и у него в ушах: встреча проходила в теплой дружественной обстановке. Вот он и валяет, что близость происходила в обстановке, переходящей за черту.

Глубина основной мысли — вершковая.

Да, всякое дезертирство совершается не просто, и притом непременно наказуется разложением души. Открытия тут нет. А исполнено тягуче, длинно, пейзанисто, малограмотно, некультурно.

Лишен ли автор таланта? Не знаю. Быть может, и не лишен. Иногда мелькает кое-где темперамент. Но бескультурье в языке (т.е. в мысли) полнейшее, смесь бюрократического с пейзанским... Посмотрю "Матеру".

 

Жаль, что Вы оставили прозу. Надеюсь, зимою начнете опять. Для прозы ведь нужен не только внутренний, но и внешний ритм. А зимами за городом его достичь легче, чем летом. Летом выбивают люди.

Почему Вы ничего не написали о Л[ьве] З[иновьевиче] и Р[аисе] Д[авыдовне]? Сами они не пишут, а слухи ходят об их здоровьях разные. Хотелось бы, чтобы они отдохнули и вернулись коричневые и бодрые как всегда. Привет им. Я от них ничего не получала.

О себе писать нечего. Болею, не болею, нудно, через силу, без охоты работаю. Вот и все, к чему сводится жизнь.

Будьте здоровы. Привет Гале. Пишите.

ЛЧ

24/VII 77

1 Поэма называется "Сон о Ганнибале".

24. Д.С. Самойлов — Л.К. Чуковской

Август 19771

Дорогая Лидия Корнеевна!

С высшей точки зрения, Вы, как всегда, правы. Но мы живем в удивительное время, когда литература пребывает без высших понятий. Вместе с тем это не означает, что у нее нет высших целей.

Хотя Вы и сердитесь, я не жалею, что подвиг Вас на чтение Распутина. Он, пожалуй, самый талантливый из "деревенщиков", и в нем виднее всего достоинства и недостатки этого литературного направления. Это литература "полународа"2, как Вы правильно поняли. И она, может быть, не знает и не видит иного пути в формировании нравственности, кроме нравственной ретроспекции. Но жажда нравственности в ней истинная. И с этой точки зрения она правдива.

Для познания нашего времени ощущать эту литературу, по-моему, необходимо. Я много думал о "деревенской прозе". Кое-что записал. И готов Вам перечитать свои заметки при встрече3.

Приедем мы скоро — билеты взяты на 23 августа. Но это еще не совсем точно, потому что мама заболела: небольшое воспаление легких.

Здесь шумно и многолюдно. Хотя я и стараюсь уберечься от излишнего общения, это плохо получается. Испытываю смешанное чувство раздражения и удовольствия. С Левой и Раей вижусь урывками. Лев жалуется на различные недомогания, но все же участвует во всех мероприятиях, которых множество.

Сарру я не видел, но новости знаю. Только что звонила Ника.

Ваши замечания о "Ганнибале" отчасти справедливы. Совсем исключить Моршу, мне кажется, нельзя. Вся трагедия происходит в некой атмосфере. Морша — знак этой атмосферы. Но сократить ее стоило. Я убрал кусок от "А тут и Морша, мелкая зуда" до "Но он не мог унять арапской крови".

А вместо строк —

"Так действует на нас худое слово.

Он постепенно отдалил Норцова" —

теперь так:

"Он стал искать намека в каждом слове

И не умел унять арапской крови".

 

Так ли здесь все с падежами? Как Вы думаете?

Выбросил я и еще один кусок.

От "То был Норцов" до "А там ни перед кем не отвечай".

Так будет компактнее.

Дорогая Лидия Корнеевна! Пока писал Вам это письмо, меня прерывали четыре раза. Простите за куцые мысли и жуткие фразы.

На сем кончаю, потому что пришел человек, который отвезет письмо.

Будьте здоровы. Не болейте.

Мы очень соскучились по Вам (Вас).

Ваш Д.С.

Часть Вашего письма — о Распутине читал нескольким друзьям. Они в восторге.

1 Датируется по содержанию.

2 В своих дневниковых записях и в стихах Самойлов позже вернулся к этой мысли: "Крайнее почвенничество произошло в результате крушения деревни и стало идеологией "полународа". Оно сразу отыскало себе духовных отцов среди славянофилов конца века. Ибо этого рода почвенничество тесно связано с властью. Поскольку власть у нас не народная, а скорее "полународная", то есть отражающая состояние "полународа" (31 января 1981. Д. Самойлов. Поденные записи: В 2 т. Т. 2. М.: Время, 2002, с. 298).

3 В своих статьях о деревенской прозе Самойлов пишет о "литературе полугорожан": авторы ее — "горожане из крестьян", проза их — свидетельство того, что деревни уже нет. (Памятные записки. М., 1995). А в сборнике "Черта", опубликованном посмертно (М., 1994, с. 25) читаем: Когда сумбур полународа / Преобразуется в народ, / Придет поэт иного рода, / Светло и чисто запоет.

25. Д.С. Самойлов — Л.К. Чуковской

Конец февраля 19781

Дорогая Лидия Корнеевна!

Простите, что пишу на машинке — с фломастерами швах, остались только цветные. Жду обещанных из Москвы.

У нас, после московского сумбура, благолепие и отдохновение, видимо, уже слишком затянувшееся. Ничто так не развращает, как покой и тишина. Каждый день собираюсь сделать что-нибудь великое, но с тем и ложусь спать, откладывая на завтрашний день. Слаб я против лени. И стихи не удаются.

Здесь прекрасная зима. Иногда холода с солнцем, иногда легкая метель. И никого-ничего.

Спасибо Вам за подарки — за книгу о К.И.2 и за "Нос". "Нос" я уже слушал несколько раз. Удивительно, что Шостакович за несколько десятилетий приучил нас к другому музыкальному языку. Для меня раньше понятной музыкой были романтики, XIX век. А теперь кажется, что в Шостаковиче тоже все понятно и это уже не "новая" музыка, а такая, какая должна быть. Наверное, Мусоргский когда-то тоже так туго воспринимался. Ситуация, в общем, обычная для искусства. Мы и должны быть тупее гения.

Книгу о К.И. мы прочитали. Там, конечно, много хорошего, интересного; хорошие люди пишут. И образ создается, уже вполне "академический". Но в этой книге, как и в других подобных, какие-то безобразные провалы. (В книге о Заболоцком3 просто пропали десять лет его лагерной жизни.) Самый безобразный провал — это отсутствие Вас. Не говорю уже о Ваших воспоминаниях. Вас вообще не было (и значит, нет вовсе — по их логике?). И, наверное, именно потому, что не было Вас, нет общения К.И. с собственными детьми. Потому-то для меня неприятной нотой звучат воспоминания С. Богданович, не знаю, что это за дама. Она явно не на своем месте и не в той дозе.

Прочитали мы и воспоминания Л. и Р. об Анне Андреевне4. По-моему это очень плохо написано. Слишком много покаяний "прозревающих слишком поздно"5 и лишние эмоции. Я написал им, как можно мягче, чтоб не обидеть, ибо намерения у них самые лучшие, советовал снять все преамбулы и начать со знакомства. Факты там не новые, но об А.А. интересно все, даже варианты ее историй.

Занят я довольно гнусными переводами. Заставляю себя с утра "срубать" три­дцать строчек (пур вивр6) и с отвращением покидаю письменный стол. Остальное время стараюсь читать, пока глаза позволяют. Очень хороший сценарий Булгакова по "Мертвым душам" опубликован в "Москве"7. Пустая и пижонская повесть В. Аксенова — в "Новом мире"8. Читать не стоит. Это хождение по канату с лонжей.

Странная литература, всегда как бы на что-то намекающая. А кто, мол, не поймет намека, тот дурак. Я вот тот дурак и есть. Не понимаю.

"Фактура" там, конечно, "европейская", и, может быть, в этом одном есть какой-то смысл, что это противопоставлено манере азиятской нашей господствующей прозы. Об этой прозе, о "деревенщиках", я сейчас много думаю. И кажется, приближаюсь к Вашей точке зрения. Что-то с их правдой не так.

Вообще же нарастает желание уйти из литературы... Из этой литературы. А как?

И об этом все время думается. Может быть, наоборот, надо упорно оставаться, стоять столбом.

Не знаю.

Пока же мы безмятежно живем в Пярну, испытывая удовольствие от природных явлений и предметов.

И никаких решений принимать не хочется, потому что, может быть, никогда уже не придется жить так безмятежно, семейно и размеренно.

Что у Вас, Лидия Корнеевна? Как движется работа? А главное — как Вы себя чувствуете?

Какая у Вас музыка? Брамса симфонии пытались купить, да их уже нет. Все хорошее, что будет попадаться, купим и на Вашу долю.

Володе К[орнилову] привет, когда появится у Вас. Мне его последняя повесть нравится. Он живой9.

Привет Сарре.

Галя Вам кланяется. Она, как всегда, занята круглый день нашими пестрыми детьми. Но здесь ей полегче: приходит каждый день уборщица и раза два в неделю потрясающая повариха, которую мы зовем "сладкая смерть". Это означает для Гали, что она может осуществлять свой принцип — ни дня без книги — и прочитывать по своей привычке книгу за вечер.

Этим пока и утешаемся.

Желаю Вам здоровья и музыки.

Ваш Д. Самойлов

1 Датируется на основании ответного письма Л. Чуковской.

2 Речь идет о сборнике "Воспоминания о Корнее Чуковском" (М.: Советский писатель, 1977).

3 Упомянут сборник "Воспоминания о Заболоцком" (М.: Советский писатель, 1977).

4 ...воспоминания Л. и Р. об Анне Андреевне.— См.: Встречи с Анной Ахматовой // Раиса Орлова. Лев Копелев. Мы жили в Москве. М.: Книга, 1990. В письме речь идет о рукописи этих воспоминаний.

5 "прозревающих слишком поздно" — Самойлов цитирует свое стихотворение, посвященное Л.К. Чуковской ("С постепенной утратой зренья..."), где есть такие строки: "Не склоняй доверчиво слуха к прозревающим слишком поздно".

6 pour vivre (франц.) — чтоб прожить.

7 См.: М. А. Булгаков, И. А. Пырьев. Мертвые души: Киносценарий //Москва. 1978, № 1.

8 См.: В. Аксенов. В поисках жанра // Новый мир. 1978, № 1.

9 Владимир Николаевич Корнилов (1928—2002), поэт, прозаик. Последняя повесть — вероятно, "Без рук, без ног" ("Континент". 1974, № 1 и 1975, № 2).

26. Л.К. Чуковская — Д.С. Самойлову

4—5 марта 1978

4/III 78

Дорогой Давид Самойлович.

Редкая радость — получить письмо такой сосредоточенности, как Ваше. За строчками я вижу светлое, промытое окно, деревья и снег. Длинный день, безлюдный. Так, наверное, и надо жить (и писать). Я убеждена, что искусство — всякое — есть результат "образа жизни". "Правильный образ жизни" для каждого — свой, но я думаю, что поиски строки’ есть поиски образа жизни. И мне посчастливилось: Ваше письмо написано в Ваш хороший — правильный — день.

В последние годы я живу неправильно. И это очень сказывается на моей писанине. У меня качество перешло в количество.

Пишу Вам накануне печальной даты: завтра 12 лет (двенадцать лет!) со дня кончины Анны Андреевны. Если буду в силах, поеду к Нине Антоновне1. Звана. Меня зовут каждый год, и я ни разу не была. Каждый год я в этот день больна — чем-нибудь. Вот и сегодня заболеваю. Может быть, и заболеваю-то от ужаса при мысли, что там та же лестница, та же комната, но АА — нет.

Когда она умирала, я была больна. Как я узнала потом, я была при смерти. Но в самом начале марта мне стало получше, я училась ходить и говорила с ней через день по телефону. Она сердилась, что я к ней не иду. Потом ее увезли в Домодедово. Утром я встала с постели и впервые одна, без Люшиной помощи, вошла в кухню.

— Как ты себя чувствуешь? — с необычайной бодростью спросила Люша.

— Видишь, хожу. Мне гораздо, гораздо лучше.

Люша вытащила из-под стола табуретку.

— Садись, тебе стоять нельзя.

Я села.

— Мама! Случилось ужасное несчастье. Умерла Анна Андреевна.

 

Я думаю, всякая религия начинается с невозможности понять смерть. Но религии у меня нет, и, наверное, я потому до сих пор не понимаю, что случилось. В особенности тогда не понимаю, когда слышу ее голос. У меня сейчас записи ее разговоров и стихов необычайной точности звука. Это — кощунство; человек — это и есть голос, нельзя вызывать покойного с того света.

 

Вы спрашиваете, кто такая С. Богданович, чьи воспоминания напечатаны в сборнике "Восп[оминания] о К[орнее] Ч[уковском]". Это — Софья Аньоловна Богданович, дочь Татьяны Александровны, моей крёстной. У Сони в воспоминаниях была целая глава обо мне: она старше меня на 7 лет и описала, как крестили меня и заодно нашего Бобу. Но эту главу выбросили, потому что меня не только не крестили, но меня вообще никогда не было. Татьяна Александровна, моя крестная, а Сонина родная мать, была женщина замечательная, я с ней дружила до самой ее смерти — она бы не позволила, чтоб меня не было. Но Соня сказала: "Лидочка, знаешь, мне так хочется, чтоб мои воспоминания о К.И. были напечатаны, мы все его так любили". Они все его так любили, что из любви к нему уничтожают меня. Это особая форма любви. Я, конечно, не против.

Он их тоже любил и на разных этапах жизни делал им — и Тат[ьяне] Ал[ександровне] и ее детям — много доброго. Они ведь те самые "ангелята", которые описаны у него в воспоминаниях "Короленко в кругу друзей". Их отец, Ангел Богданович, был редактором первого в России марксистского журнала "Мир Божий". Его, Ангела, я не знала (он рано умер), а с ангелятами в детстве дружила, их было четверо. Тат. Ал. Богданович сирота — воспитанница Николая Федоровича Анненского, брата поэта. Николай Федорович был дружен с Вл[адимиром] Галакт[ионовичем] Короленко, и в Куоккале семьи Анненского, Короленко и Богдановичей жили вместе.

Вот какая почтенная родословная у С. Богданович. Увы!

 

Спасибо Вам за Ваши музыкальные попечения обо мне. Так как я действительно невежда, то опекать меня не очень трудно. Знаете, встречаются люди, которые на спрос: вы любите стихи? — отвечают: да, люблю. "Чьи же? Кто ваш любимый поэт?" — Ну, вообще... Пушкин, Лермонтов... Так и я. "Ну, вообще, Бетховен, Моцарт"... Почти так. А Шостаковича, мне кажется, я понимаю и люблю. Но вот признак малограмотности: в музыке мне мешают слова. Если только они не поглощены, не отсутствуют, если они слышны отдельно. Вот почему мне труден оказался "Нос"... Иногда я с удовольствием слушаю Кармен Бизе—Щедрина, благодарная Щедрину, что там кастаньеты щелкают, а слова исключены.

 

У Аксенова люблю только те 2 рассказа, которые были когда-то в "Новом Мире" — в особенности "На полдороге до луны"2. Остальное пустовато, вульгарновато, претенциозновато. Впрочем, читала я не всё.

 

Отчаянно завидую Гале, у которой ни дня без книги. Увы! Пока я не кончу своего многописания, я на всякую книгу смотрю, как на личного врага. Но может быть настанет день, когда я на самом деле заболею, слягу, буду слушать музыку и читать книги. Тянет же меня, впрочем, не читать, а перечитывать. Мечтаю о Чехове и Толстом. О Герцене. Подряд, том за томом. <...>

5/III 78

Ну вот, перемоглась и побывала у Нины Антоновны. Боже мой, какой парад старости! Какие мы все старые! Нина Ант[оновна] — прабабушка. (А я помню, как родилась ее первая внучка, кот[ор]ую АА называла "Новая Нина" — и эту новую Нину на руках молодой матери, Бориной жены.) Старуха — Эмма3, старушка (молодящаяся) — Люб[овь] Дав[ыдов]на4, и, ужаснее всего: старый кот, которому 25 лет! "Мальчики Ардовы", кот[оры]х я знала в Чистополе сцепившимся клубком мал ма­ла’ меньше, а потом красивыми юношами, — сейчас все уже дважды женаты и поросли бородами и волосами.

А впрочем, было "очень тепло и мило".

 

Марии Сергеевне дают наконец квартиру (в апреле), но где-то на окраине и без телефона. Я не радуюсь, думаю, и она тоже. Это будет разлукой со всеми.

Простите за суетливое и суетное письмо.

Когда мы увидимся?

В Москве тепло и сухо, в Переделкине глубокие снега’. Зиму, мое любимое время, я просидела у окна: некогда было гулять. "Как это бездарно с твоей стороны!" — сказал бы К.И.

Будьте здоровы. Гале привет. Скоро я пришлю Петеньке и Павлуше книжку "50 поросят".

ЛЧ

1 Нина Антоновна Ольшевская (1908—1991), актриса, режиссер, жена писателя В. Е. Ардова, близкий друг Анны Ахматовой. Приезжая в Москву, Ахматова чаще всего жила "у Ардовых на Ордынке".

2 Рассказ В. Аксенова "На полпути к луне" см. "Новый мир". 1962, № 7.

3 Эмма Григорьевна Герштейн (1903—2002), близкий друг Анны Ахматовой, историк литературы, мемуаристка.

4 Любовь Давыдовна Большинцова (1908—1983), переводчица, близкий друг Анны Ахма­товой.

27. Д.С. Самойлов — Л.К. Чуковской

Март 19781

Дорогая Лидия Корнеевна!

У нас через день мартовский снегопад, утром вид прекрасной зимы, все деревья завалены снегом. А к полудню все тает, воробьи орут, пахнет свежими огурцами. Даже Ваше письмо свежее, чуть влажное, с запахом весенней погоды.

Ему мы, как всегда, обрадовались, читаем и перечитываем. Я только здесь начал ценить письма. Мне лишь во время войны приходилось часто писать письма, но больше информационного характера: родителям, что жив и здоров. А друзья сами были на фронте, писали кратко и редко. Лучше и подробнее других писал Наровчатов — он не отвык писать, работал в газете. Он вообще очень хорошо пишет письма, даже сейчас. Я всегда поначалу бываю растроган, пока Галя не поможет мне уразуметь, что, в сущности, сообщается мне очередной отказ что-нибудь напечатать2.

Но я, впрочем, не сравниваю Ваши письма с наровчатовскими. Ваши — чистая радость.

Как Вы можете писать, что последние годы "живете не так". А как же тогда можно жить? Я образец жизни всегда отсчитываю от Вас. И всегда понимаю, что у меня не хватит ни характера, ни силы воли, ни прямоты, ни сосредоточенности — и множества других Ваших свойств, чтобы жить "так".

Вы так умеете вкушать от "пира одиночества", а я одиночество переношу плохо. Даже работать в одиночестве не умею. Мне нужно, чтобы дверь была открыта и чтобы доносились голоса из соседних комнат, из кухни. Я должен быть в курсе дела, отвлекаться от дела по всяким поводам.

Поэтому так медленно у меня все движется. Сейчас я занят тем, что называю "работой". Стихи — не работа. Работа — проза, но я никак к ней не умею привыкнуть. "Работа" — переводы, статьи, рецензии. Это я сейчас делаю каждый день. Начал писать очередную книгу о рифме (о современной). Не скажу, что это занимает меня целиком, но сам процесс работы, даже полуработы, приятен, когда состояние подходящее. Думаю, что постепенно я раскачаюсь, и пойдут стихи. И проза, может быть. Лишь бы ничего не помешало. Мы с Галей все время боимся какой-нибудь помехи: а вдруг что-то произойдет и нарушится наш распорядок и разрушится настроение, в котором мы сейчас пребываем.

О Москве думать неохота. Видимо, Гале придется с мальчиками поехать в начале мая: у Петьки очередная серия лечения глаз. Это на месяц. Мы же с Варварой останемся — ей учиться до конца мая. Думаю, что к концу Галиного пребывания и я приеду на неделю из-за разных дел (заразных).

Остаться с Варварой, конечно, не сахар. Стервозность ее возрастает с возрастом. Принципиальный демократизм не вяжется с ее способом жизни. Нас она пытается победить формальной логикой. Это у нее развито.

И пишет, стерва, интересно. В ней сидит не художник, а ученый. Например, Галя наткнулась на ее незаконченную работу: по алфавиту характеристики девочек ее класса. Очень хорошо изложено. Но чаще всего она изучает справочники (хотя бы адресную книгу Союза писателей). А еще чаще слушает и переписывает в чудовищно оформленную толстую тетрадь идиотские эстрадные песни — "про любовь".

Серьезную музыку слушать не хочет. А Петька со мной слушает. Говорит: "Ударим по Баху".

Я тоже, как и Вы, слов не умею слышать, поэтому больше люблю инструментальную или симфоническую музыку. А текст для меня пропадает, как при чтении Ахмадулиной. Но в "Носе" музыка замечательная. Я сперва его прослушал, а потом уже по бумажке стал следить, кто и про что поет. Видимо, текст и не так важен. Тот же Шостакович писал на слова Долматовского, а на довольно скверный перевод Кудинова у него просто гениально получилось: "мой маленький солдат".

 

Галя прочитала книгу Корнея Ивановича о Чехове. Я когда-то читал. Она говорит, что у К.И., видимо, была тяга к людям, которые сами себя сделали: Некрасов, Репин, Чехов. Книга ей понравилась. А я, насколько глаза позволяют, читаю рассказы Честертона. Каждый раз удивляюсь его свету и цвету. Мы как-то разговаривали о цвете в поэзии. Его в поэзии оказывается мало, и он чаще ирреальный, условный, вроде "голубых туманов". И какая-нибудь "шекснинска стерлядь золотая"3 запоминается надолго. Я после этого обнаружил, что у меня в стихах цвета почти нет, а если есть, то простейший. Скорее — соотношение объемов. И это с самого начала, с самых первых стихов: "облака и башни были выпуклы и грубы". Очень любопытно это невосприятие поэтами цвета. Когда у Пушкина "пчела из кельи золотой", то важней "келья", чем "золотой". Или у Мандельштама: "Золотистого меда струя из бутылки текла так тягуче и долго"... "Золотистый" — банальность. А вот "тягуче и долго" — фактура и протяжение времени.

Стихи украинского поэта, которые Вы прислали, прекрасные. Похоже на народные, но без всякой оскомины от стилизации. Это редко бывает.

Еще Галя прочитала книгу А.И. Пантелеева "Наша Маша". Я же только просмотрел. Не зря Вы его хвалите. Человек, видно, замечательный, да и девочка особенная. Помню, Вы рассказывали и про нее.

А[лексей]И[ванович] немного мне напоминает Николая Ивановича Дубова. Я с ним когда-то встречался, но подружился лишь в последние годы — по письмам. Они с женой люди больные, одинокие, или, вернее, — бездетные. Томятся в Киеве. И даже повидаться нам не удается. Довольствуемся перепиской. Николай Иванович очень хорошо пишет, и всегда "по делу".

(Что-то у меня с лентой — то пишет прилично, то совсем бледно. Как Вы будете читать?)

 

Книгой о рифме (стыдно признаться) я последние дни увлекся. Ведь, как ни изобретай "научный подход", за рифмой стоят стихи; а за стихами судьба поэта. Так, невольно, пишется краткая история нашей поэзии, дело, на которое я бы никогда не решился. Сейчас идет главка о Маяковском. Перечитываю его, раздражаюсь, жалею. И это, конечно, просачивается в текст. Но я, слава богу, не ученый. Хотя меня попрекнул один стиховед за прошлую книгу: слишком, мол, эмоциональные оценки, а для науки нет "хорошо" или "плохо". Только не для науки о стихах, если она существует. Галя спрашивает: что я такой задумчивый? А я про рифму думаю.

Конечно, хорошо бы подумать о чем-то более важном. Но в нынешней полублаженной жизни хочется более важное отложить на потом, когда уже совсем подопрет.

Ну вот и я написал Вам вполне беспорядочное письмо.

К сему прилагаю стихотворение, из последних.

Марии Сергеевне, если будете говорить с ней, — мой сердечный привет. С ней, конечно, поступают бесчеловечно, но на то она — Мария Сергеевна. Мне всегда совестно, когда думаю о ней. Сколько лет не соберусь ее повидать!

Галя шлет Вам привет и к письму присоединяется.

Главное — будьте здоровы.

Д.С.

1 Датируется на основании предыдущего письма Л. Чуковской.

2 Сергей Сергеевич Наровчатов (1919—1981), поэт, друг Д. Самойлова, его соученик по ИФЛИ, в это время — главный редактор журнала "Новый мир".

3 Строка из стихотворения Державина "Приглашение к обеду".

28. Л.К. Чуковская — Д.С. Самойлову

28, 30 марта 1978

28 марта 1978

Переделкино

Дорогой Давид Самойлович. Давно уже я получила Ваше письмо от ? марта и "Приморского соловья". Давно уже в мыслях своих — и не раз! — ответила я на него. Но в таком невыносимом шторме я живу (и пытаюсь работать), что когда выдается час без спешки, надо тратить его на работу, а если два, то два, а если 7 или 14 — то 7 или 14. Ну вот сейчас работать я не способна и потому пишу Вам. А не способна потому, что вчера днем случился пожар в Детской Библиотеке Корнея Ивановича, в Переделкине; по-видимому, в котельной взорвался котел; день был выходной (понедельник), и библиотека пуста. А котел топился. (Газ.) Прибыли по Люшиному вызову 8 пожарных машин и здание спасли — то есть прогорела в одном углу крыша, внутри сгорел коридор и полкомнаты. Но то, что уцелело от огня, вымокло в воде. Нам удалось вымолить на сохранение некоторые уникальные вещи — картины, мемориальную доску. Но сейчас продолжать спасение уже невозможно, п[отому] ч[то] у библиотеки стоит милиционер, туда никого не пускают (и нас тоже); ожидают Комиссию и начало следствия. Заведующая находится в шоковом состоянии. Ей предстоят неприятности. Я ее просила разрешить вынести к нам, под расписку, книги с автографами, собрание сочинений К.И. — нет. Теперь там все мокнет и раскрадывается. (Пост не круглосуточен.)

Что ж! Бедняга несет материальную ответственность как раз за то, что вполне восстановимо: "книжный фонд". Ответственности духовной за духовные ценности она не несет. Все это началось не вчера. Как подумаешь, существование библиотеки К.И. было противоестественно, а ее конец совершенно закономерен.

Я больше туда не войду, а мимо буду проходить не глядя. Хорошо, что К.И. до этого разора не дожил.

 

Галина догадка насчет героев, кот[орых] выбирал для исследования К.И., отчасти верна. Да, он, самоучка, тянулся к людям, которые сделали себя сами. (И утверждал, между прочим, что учиться люди должны сами; не в вузах, а в библиотеках.) Но выбор Некрасова, Чехова — тут было и другое. К.И. по натуре ведь был полемистом. На Некрасова в его время смотрели ложно (этакий Надсон 60-х годов), на Чехова тоже. Он взялся опровергать. Кроме того, его манила сложность человеческая: Некрасов ведь сложен чрезвычайно, а Чехов еще сложнее. Кроме того, проанализировать прозу Чехова — это, по-моему, почти неисполнимо, а потому и приманчиво. Я никогда в толк не могла взять, как движется, от фразы к фразе, чеховский "Архиерей" или "Три года". Ни фабулы, ни сюжета; движение неуловимо. Затем, что касается Чехова, то для К.И. он был, кроме всего прочего, еще и образцом человеческого поведения, он старался себя душевно превратить в Чехова. Смолоду — никакого сходства: К.И. был вспыльчив, несдержан, истеричен, часто несправедлив (выручала природная доброта). Годам к 50[-ти] он многому научился — в смысле обращения с людьми. Учился же — у Чехова.

 

Читаю и читаю Вашего "Соловья". Для меня в нем почему-то содержатся два стихотворения, причем одно (кончающееся строкой "И не годится для самоспасенья...") не вполне естественно переходит в другое.

 

Получили ли Петр и Павел — "Айболита", посланного им уже давненько?

Читали ли Вы книгу Ю. Карякина "Самообман Раскольникова"? Очень замечательная книга. По-видимому, таков и автор. Достоевский не относится к числу моих любимых гениев, но он, конечно, гений очень существенный — книга о нем тоже существенная.

 

Я прочитала, уже довольно давно, письма Цветаевой к Волошину (опубликованы в "Пушкинском Ежегоднике", 1975). Письма детские и в большинстве своем неинтересные. Но, как всегда у нее, вспышки, молнии — удивительные.

 

Радуюсь, что Вы снова пишете о рифме. Пусть это еще не проза, но проза будет, я уверена: она уже есть, и не может она иссякнуть. А насчет рифмы, что это ход к истории русской поэзии, — оно так, конечно. И большое счастье, что ею занимаетесь Вы, а не "веды". В "науку о литературе" я верю только в той степени, в какой она знает свой шесток. Сведенья, сведенья, сведенья — это леса для здания. А не само здание. Здание же в силах возвести только художник, отбросив леса. К.И. писал: "Пока критик анализирует — он ученый, когда же приходит к синтезу, он должен стать художником". Думаю, и для анализа недостаточно одной науки. О, если бы Вы читали книжку Владислава Фелициановича о Державине1! Это — Державин, это история народа, история личности, история поэзии; это — праздник русского языка... Да, так вот о рифме. Конечно, через рифму можно пробиться в душу. Ну разве такие рифмы как "твоя, твоя, Кремля, моя" — разве это не ключ, один из ключей к поэзии и к душе Блока? Что здесь может понять "вед"? Ноль. А, напр[имер], если сравнить дактилические рифмы Некрасова с Пастерначьими? У Некрасова они ведут к фольклору (т.е. идут от фольклора), а у Пастернака? Не знаю, но очень интересно знать. Не скажете ли?

 

30 марта 78 Переделкино

Вчера был у меня день каторжный, с тех пор и сплю и хожу какая-то не своя. Двое суток после пожара не разрешалось трогать вещи, они там дотлевали и домокали. Наконец получены были распоряжения и разрешения. У нас, так и быть, взяли ключи от нашего гаража и туда, в гараж, начали таскать уцелевшую мебель; а в дом нам разрешили взять то’, чего сами они нисколько не ценят: рисунки детей, фотографии писателей с автографами, картины Конашевича и Васнецова. Теперь у нас в доме пахнет гарью, хотя окна открыты. Отдали нам и мемор[иальную] доску работы Шаховского. Все обожженное, закопченное, мокрое. Оба портрета К.И. сгорели дотла. Там был еще особый шкаф со всеми книгами К.И., всеми изданиями на всех языках. Шкаф погиб, но Собр. соч. цело, и мне его под расписку выдали, 6 томов, целенькие и чистенькие. (Я же и подарила.)

Вчера для всех этих мокрых и обгорелых холстов, останков, тряпок, рам, стекол надо было срочно находить место в доме — а ведь 1 апреля день рождения К.И. и нас посетит не менее 60 человек.

Сегодня Кл[ара] Изр[аилевна]2 и Люша уже начали составлять столы, скамьи, возить продукты. А я сейчас сижу и жду такси. Уеду в город; сразу лягу в постель, завтра пролежу — а послезавтра 60 человек. Программа еще неясна, да и праздник после пожара какой-то странный. Во всяком случае, будем читать отрывки из особого дневничка К.И.:

"Library for children"3

Очень интересно сейчас припомнить — как она строилась. 20 лет назад.

 

"Учить и лечить" — я согласна, только учить и лечить... Но как учить без книг и без слова?

Вы уже дважды пишете о решении. Не решайте ничего, ради Бога, живите снегами, детьми, рифмой, весной. А решение — если оно вообще нужно — придет само. Толстой когда-то сказал: "Можешь не писать — не пиши". Так и я Вам скажу: "Можете не решать — не решайте". Решите быть здоровым.

Я тоже так решила, но последние месяцы мне это не удается. Выявляется неудача на всем, например, на очередной книге, которую я, перемогаясь, загубила. После 1-го позову доктора, полечусь, а потом попробую неудавшуюся книгу начать заново. Вот и вся моя "образцовость" и все мои решения. И успехи.

А к Вам просьба, дорогой Давид Самойлович. Я знаю, что когда выйдет Ваша книга, к ней потянутся десятки дружеских любящих рук. Внесите в свой список — Алексея Ив[анови]ча Пантелеева. Он сейчас, к своему 70-летию, терпит разнообразные беды. Нашу Машу выписали из больницы, не вылечив. Ее нельзя оставлять одну; отец и мать дежурят при ней по очереди, сами больные. Девочка эта необычайно одарена (актерски) и заболела от того, что не попала в театр[альное] училище. Ничего не хочет, не спит, не выходит из дому и всего боится. Часами сидит без дела. И в ней вдруг вспыхнула любовь к стихам, которой раньше и в помине не было. Она вообще не любила читать. И к стихам была глуха. Теперь — только стихи. Читает, заучивает, переписывает. И потому я Вас очень прошу, когда выйдет Ваша книга, пошлите ее Алексею Ивановичу! (Само собой, он Ваш поклонник.) Он — человек заслуженный. Мы дружны лет 50. По-видимому чем-то похож на Дубова (я Дубова не знаю, но когда-то читала один его рассказ — о мальчике — очень хороший, и у нас есть общие друзья). Если Вы не читали — прочтите у Ал[ексея] Ив[анови]ча рассказы "Маринка", "На ялике", "Буква ты"; Ленинградский дневник; воспоминания о Шварце. Сейчас у него тяжелые, изнурительные бои с издательством: он хочет убрать из своего юбилейного сборника свой случайный сор, оставить только лучшее, а они — наоборот.

 

Отвечу о тишине для работы. То, что Вы любите, чтоб дверь была открыта и во время работы слышны были домашние голоса, изобличает здоровые нервы. Да, у Вас имеются все основания иметь больные нервы, а они здоровые. Мое же стремление к одиночеству не что иное, как наследственно больные и очень усталые нервы. Не только писать, но и читать — я могу только в тишине, и не только в тишине, но в тишине защищенной, заведомо не нарушаемой. (Шум улицы или шум моря — не в счет.) В Переделкине в пустом доме. В моем лесном домишке. В городской квартире когда Ф[ины] и Л[юши] нету или они сидят в дальних комнатах тихие, как мыши. Любую работу — писать или готовиться к писанию — только в непрерываемой тишине. Прервут — не могу к ней вернуться. Музыка тишины не нарушает, наоборот — углубляет ее. Например, "Лунная соната" — это разве не тишина? Кроме того, музыка — стройная защита от нестройных звуков.

Всего Вам хорошего, будьте здоровы, кланяйтесь много читающей Гале. Надеюсь, приехав с Петюшкой, она мне позвонит и все о Вас расскажет. Хорошо бы Вам не ехать в Москву. За "Соловья" горячее спасибо.

Письмо это — извините мне, оно написано не в тишине и потому такое нескладное.

Насчет цвета в Ваших стихах — и в других стихах — я как-то еще никогда не думала, мыслей не имею.

Пишите, пожалуйста.

ЛЧ

Сейчас у меня в глазах один цвет — обгорелые балки и закопченные холсты.

Знаете, дети, находя книги среди балок и стекол, плакали.

1 Речь идет о книге В.Ф. Ходасевича "Державин".

2 Клара Израилевна Лозовская (р. 1924), секретарь Корнея Чуковского, после его смерти — сотрудница переделкинского музея.

3 Библиотека для детей (англ.) — см.: Корней Чуковский. Дневник. 1930—1969. М.: Сов. писатель, 1994.

29. Д.С. Самойлов — Л.К. Чуковской

Апрель 1978

Дорогая Лидия Корнеевна!

Известие о пожаре более чем огорчительное и снова подтверждает пушкинский "памятник нерукотворный". У К[орнея] И[вановича] он есть. Но естественно наше желание уберечь и рукотворное. Сколько туда вбито труда, эмоций, денег!

Беспокоит меня после всего этого Ваше здоровье. Оно ценней и важней всего "рукотворного".

За все подарки спасибо. "Пятьдесят поросят" получили по почте. Другие книги привез Ю[ра]. А пластинку мы купили здесь. Мальчики все это слушают каждый день. Разговоры о Вас и стихи К.И. смешались в их уме. Пашка спросил: "Лидия Корней жив?".

О нашей жизни расскажет Вам Ю[ра], а также о погоде, пейзаже и прочем.

Пашку вообще интересует вопрос о жизни и смерти. Он все время спрашивает: когда он появился в семье. И обо всех знакомых: он жив? О пластинке К.И.: как же он говорит, если он умер?

Я все добиваю свою рифму. Ночью мне снятся неточные дактилические. Все же какие-то стихи наклевываются.

Есть сигнал моей книги. Пантелееву обязательно ее пошлю. А Маше, видимо, надо заняться чтением стихов или прозы. Вы, я знаю, это дело не очень уважаете. Но для актера, которому нет пути в театр, это единственная сфера для актерского проявления. Я это знаю, потому что поставил несколько чтецких программ. С удовольствием поработал бы и с Машей, да как с ней встретиться?

Печальную телефонную историю о Льве узнал от Ю[ры]. Ужасно его жалко. Но о чем же он, дурак, думает!

Мания преследования, конечно, ужасная вещь, но обратное тоже плохо1.

Все сведения из Москвы и все, что называется в наше время "информация", не утешает и не сулит ничего хорошего. То же из Галиного постоянного чтения. Трифонова буду читать.

Хочется видеть Вас. И мало кого еще.

Привет Вам от Гали. Поклон героической Люше.

Книгу Карякина я читал. Он человек умный, когда пишет о Достоевском. Вообще, он малый славный, но "модерняг".

Совсем забыл: спасибо за чудные, уникальные фломастеры! Буду беречь их для стихов. И для писания писем Вам. Начал странную поэму: "Черные поэты"2. Какие-то строки читал Ю[ре]. Не знаю, что из этого выйдет. Замысел бродит давно. Есть даже начало прошлого года: "Собиратели самоваров"3. Но там ритм не был найден. А здесь, кажется, пошла.

До встречи или до следующего письма.

Ваш Д.

1 Разгадку этого абзаца находим в дневниковой записи Лидии Чуковской от 28 марта 1978 года: "Дней 10 назад у Инны Варламовой выключили телефон. Сейчас она вернулась из больницы, где лежала, п[отому] ч[то] сердце больное предсмертно: тромб в артерии. Телефон выключен явно из-за Копелевых, кот[орые], когда выключили у них, ходили туда от нее звонить. Теперь рвут на себе волосы от чувства вины. Добывают лекарства, проводят к себе звонки, чтоб она их, в случае приступа, вызвала и пр." (Архив Е.Ц. Чуковской).

Инна Варламова, писательница, близкий друг Копелевых, жила с ними в одном доме.

2 "Черные поэты" — первоначальное название поэмы Д. Самойлова "Канделябры".

3 "Собиратель самоваров" — от этого замысла уцелела главка о самоварах в поэме "Юлий Кломпус".

30. Л.К. Чуковская — Д.С. Самойлову

30 апреля 1978*

Дорогой Давид Самойлович. Спасибо за пластинки. Я их еще не видела, но скоро вкушу. Спасибо и за обещание послать Вашу книжку Алексею Ивановичу Пантелееву. Но Вы меня не поняли. Я, по-видимому, о Маше написала Вам бестолково. Сейчас никакие возможности выступить на телевиденье уже не спасут ее. М.б., через годы, если выздоровеет, а сейчас это несчастный запуганный зверек. Какие выступления! Она боится людей, не может одна пройти по улице, ничего не хочет, и если я прошу послать туда Вашу книгу, то потому, что для Ал. Ив. это будет радость (он убит состоянием Маши), а для Маши — лекарство. Человеческая душа прихотлива и непонятна. Эта девочка никогда не любила читать, что сильно смущало ее интеллигентных родителей. А теперь, уже после больницы, она полюбила читать стихи (тихонечко, про себя) — это ее успокаивает, разгоняет какие-то страхи. (Музыка — нет.)

Юра [Диков] подарил мне таинственный альманах № 21 за 1977, украшенный Вашими стихами...1

Как движется "Рифма"? Виден ли конец?

Очень ли испорчена книга стихов? (Жду с жадностью.) Моя тоже вышла, и я нахожусь относительно нее в привычном неприятном недоумении. Утешаюсь, перечитывая, что говорил о ней Пастернак. Но Борис Леон[идович] был, как известно, человек добрый2.

Я бросаю писать, п[отому] ч[то] чувствую, что ничего путного не напишу. Очень какая-то плохая голова. М.б., теперь так будет всегда, и это и называется старость... Понимаю, что у К. И. существует памятник нерукотворный, но это уж его заслуга, а наша обязанность была сохранить Библиотеку. И мы ее не сохранили. Правда, он с самого начала сам совершил ошибку, подарив ее кому не должно и тем лишив нас возможности ее оберегать. Но все-таки каждый раз, как я вижу этот остов, во мне все переворачивается. Л[юша] уже начала подыскивать художников для реставрации немногих уцелевших картин. Но когда художники исправят увечья, а я снова выклянчу у литераторов книги, а государство отстроит сгоревшую стену и кусок крыши — снова надо будет отдать воскрешенные вещи в те же холодные руки. Самая затея К.И. была ложная, вот в чем дело.

Привет читательнице Гале. О Пашке Юра говорит как о богатыре. А Петенькиным глазам, говорит, лучше. Дай-то Бог. Будьте здоровы.

1 В этом выпуске альманаха "Поэзия" на с. 42—44 напечатаны семь стихотворений Д. Самойлова: "Возвращаюсь к тебе, дорогая..."; "Вас соберу, красавицы мои..."; "Песенка для спектакля", "Круг любви распался вдруг..."; "Чем более живу, тем более беспечней..."; "Надо так, разбираясь толково...".

2 В Париже в издательстве "ИМКА-Пресс" вышла книга стихов Л. Чуковской "По эту сторону смерти" (1978). В книгу вошли стихи, написанные в 1936—1976 годах. Еще в 1954-м Борис Пастернак писал Лидии Корнеевне: "Вы не можете себе представить, как мне нравятся Ваши стихи" (письмо Б. Пастернака см.: Лидия Чуковская. Соч.: В 2 т. Т. 2. М.: Гудьял-Пресс, 2000, с. 452).

31. Д.С. Самойлов — Л.К. Чуковской

Начало июня 19781

Дорогая Лидия Корнеевна!

Спасибо за "Айболита" и публикацию Лукницкого. "Айболит" затмил любимую книгу "Дорога жизни" о блокаде Ленинграда. Каждый вечер требуют его. По нашем возвращении в Пярну дети (Варя, Паша и Галина племянница) дружно заболели ветрянкой. Болезнь это противная, но не опасная для всех, кроме Пети. Еще двадцать пять дней он может заболеть, а если — нет, то, значит, бывают чудеса.

Пушкинские штудии А.А. необычайно интересные, и не только по пушкинизму, а по всей А[нне] А[ндреевне] Лукницкий записывал хорошо. Иногда слышны интонации А.А. Вообще это звучит достоверно.

Но разница с тем, что сделали Вы, огромная. Тут хорошая публикация. А Вы написали роман.

Не ожидал, что эта балбеска, Вера, решит печатать именно это, а не дневники Лукницкого обо всем прочем. Заманчиво выглядит ее сообщение, что записей об А.А. много. Наверное, надо ей написать, похвалить2. И наверняка многие напишут.

Впрочем, пока погода переменная и нет зависти к лежащим на пляже.

Я работаю мало. Но все же написал несколько стихов (это не работа). И переделал стихотворение, которое однажды в начальном варианте читал Вам: "Начнем с подражанья". Оно еще не совсем вышло, поэтому не посылаю.

Посылаю другое, посвященное Л[ьву]. Он его знает.

Как Вы себя чувствуете? Как работа?

Все хочется знать о Вас.

Будьте здоровы. Привет от Гали.

Ваш Д.С.

Ахматовская работа впечатляет, потому что для нее вопрос о влиянии это вопрос о восприятии культуры. Она сама никогда не боялась влияния и эту небоязнь любит в Пушкине. Боятся влияния модернисты (вроде Вознесенского), они культуру не любят, а любят себя. У них естественное чувство самосохранения: боязнь утонуть в культуре, пропасть и раствориться.

Замечательная мысль, что Пушкин — завершение. Что-то в этом роде говорил мне Маршак. Мы говорили о том, что на Пушкине кончается петербургская культура. Лермонтов уже провинциален. Его герой — провинциальный офицер. Любопытно, что в истории рифмы Пушкин — тоже завершение. Он был рядом с открытиями, но их не сделал. Может быть, и сделал бы, если бы жил дольше.

Нужно ли вернуть Вам "Вопр[осы] лит[ературы]"?

Д.С.

1 Датируется на основании ответного письма Л. Чуковской.

2 Речь идет о публикации Веры Лукницкой "Ранние Пушкинские штудии Анны Ахматовой: по материалам архива П. Лукницкого" ("Вопросы литературы". 1978, № 1).

32. Л.К. Чуковская — Д.С. Самойлову

17 июня 1978

Дорогой Давид Самойлович. Когда одолевают меня извне и изнутри дурные вести — я читаю Вашу "Весть", которая счастливит, даже когда несчастна1. Наверное, это и есть дело поэзии — и Вы его делаете. Будьте же счастливы, желаю счастья Вам и тем, кого Вы любите.

Я было собралась писать Вам длинно о каждом стихе — в особенности о тех, где сердце сердцу весть дает (не о "хороших" или "плохих", а о тех, что мне ближе или дальше), да бросила. Главное мое чувство — благодарность. Остальное вздор.

Спускаясь с небес на землю, вынуждена огорчить Вас одною опечаткой: в "Армении", во втором четверостишии, я полагаю "христьянства"? Иначе как-то не выходит, если писать слово полностью.

Спасибо за "Часового", горжусь автографом. (Право, как в напечатанной книге есть нечто магическое, что-то новое, прибавляющееся к машинописи, так и автограф ни с чем не сравним, почерк автора озаряет стих.) Да, но к "Часовому" у меня придирка. Куст ведь тоже живой, он страдает от града, от раннего или позднего снега. Тут бы, наверное, по смыслу нужен камень2.

Лето варварское. То есть для меня радость, что отмахали уже почти весь июнь, а еще ни единого теплого, жаркого дня. Но мне жаль моих ближних, которые любят тепло. Сейчас я еще в городе, с субботы по среду, скоро буду в городе только по субботам и воскресеньям, но в адресе для писем это ничего не изменит.

Как ребятишки Ваши? Как Варя в лагере? Привилась или не привилась? Петр и Павел здоровы ли? Что читает Галя? Я потихоньку читаю "Кануны" Белова и собираюсь познакомиться со "Стариком" Трифонова3. (Шрифт и там и тут труден.) Я всегда знала, что Белов хороший писатель, и сейчас снова убеждаюсь в этом. Конечно, до конца я еще не дочитала, и окончательное суждение выносить еще не имею права, но уже радуюсь языку, слову; это — проза, а не безъязыкая каша, как у Распутина в "Живи и помни". Погляжу, как дальше, а потом перейду на Трифонова.

Вашу книжку я послала Алексею Ивановичу в тот же день, указав Ваш пярнский адрес. Он — аккуратнейший корреспондент. Если Вы не получили ответа, значит, и там очень уж нехорошо. (И Ваша "Весть" как раз впору, ибо

Не бумажные дести, а вести спасают людей4.)

Пожалуйста, напишите, когда будет время. Надеюсь, Ваш пярнский быт ровен, и, сдав "Рифму, звонкую подругу"5, Вы уже взялись за прозу. Впрочем, и рифма служит Вам исправно.

Будьте здоровы. Здоровы ли Вы?

Л.Ч.

17/VI 78

1 Речь идет о сборнике стихотворений Д. Самойлова "Весть" (М.: Советский писатель, 1978).

2 Д. Самойлов посвятил Льву Копелеву стихотворение, которое назвал "Часовой". В мае он послал Л.К. это стихотворение на машинке, а позже, в июне, — послал автограф. В стихах есть строфа: "Нельзя не сменять часового, / Иначе заснет на посту. / Нельзя человека живого / Во всем уподобить кусту".

3 Ю. Трифонов. Старик // Дружба народов, 1978. № 3.

4 Строка из стихотворения О. Мандельштама памяти Андрея Белого "Голубые глаза и горячая лобная кость...".

5 Неточная цитата из стихотворения Пушкина "Рифма, звучная подруга..."

33. Л.К. Чуковская — Д.С. Самойлову

25—27 июня 1978

25—27/VI 78

Дорогой Давид Самойлович. Ваше письмо о зеленке и Пушкине получила на другой день после того, как послала Вам свое. Поэтому слегка замедляю ответ. Об АА и о Пушкине, что они оба жили не только природой и обществом, но и культурой — не менее, чем Невой, сиренью, лесом, любовью и пр. — это у Вас мысль верная и мудрая. У меня запись в ахм[атовском] дневнике: "Пушкин брал всё, что хотел, у кого хотел и делал навеки своим". АА поступала точно так же. (Многие примеры мне известны.) Маршак говорил: "Писатель может брать что угодно у кого угодно. Все дело в том, как он берет, как поступает со взятым. Если человек украл черно-бурую лису и повесил ее себе на живот на пуговицу — вот это никуда не годится"... Насчет же того, завершение ли Пушкин или начало начал? — тут я не знаю. Герцен писал: "На приказ Петра образоваться — Россия ответила колоссальным явлением Пушкина". Тут тоже будто бы завершение ("ответила") и совпадает с Вашей мыслью, что Пушкин — конец Петербургского периода. Но не думаете ли Вы, что это только для истории так, для истории России, культуры — а собственно для литературы — не только конец, а и начало начал? Тот же Лермонтов; Вы пишете, герой у него уже не петербуржец, а провинциальный офицер — да, но стих-то очень долго — Пушкинский! На 3/4! Только под конец жизни Лермонтов еле-еле добрался до своего стиха. Из Пушкина можно (при желании) вывести и Толстого ("Анна Каренина" — это то’, что случилось бы с Татьяной, если бы она поверила Онегину), и, конечно, Достоевского ("Бедные люди"; я недавно сделала такое наблюдение: любимейший эпитет Пушкина "бедный", а на втором месте "милый"); и даже Чехова (по плотности поздней прозы). И Некрасов соприкасаем с Пушкиным, и Блок — а об Ахматовой уж и не говорю. Так что это завершение — Господи, а Тютчев? — оно как-то не завершится до сих пор.

Пушкина нету у Маяковского, Цветаевой и Пастернака.. Но от них и ходу никуда никому нету — разве что в Вознесенского (они в этом неповинны, он — их отбросы). Вознесенский вне культуры и смерть ее боится, это Вы верно заметили. Как все некультурные, он своеволен; "что хочу, то и заворочу"; хочет же он только успеха. Для него, как для любого мещанина, нет прошлого (значит, нет культуры, п[отому] ч[то] культура растет из памяти) и нет будущего, п[отому] ч[то] будущим обладает одно лишь одухотворенное и памятливое. Рампа, мода, реклама, деньги, верткость, лганье и втирание очков невеждам... Кстати о Вознесенском: мне рассказывали, что Ахмадулина (та же порода) выступала в Америке на своем вечере в золотых (парчовых?) штанах. Подумайте, какой срам: первая (хронологически) женщина-поэт после Ахм[атовой], попадающая на Запад, и — в золотых штанах!

Вы пишете о Пушкине и о рифме: "он был возле открытия, но не совершил его". Вы имеете в виду — некрасовскую рифму?

Читаю Белова "Кануны". Прекрасная, поэтическая, страшная книга. О Трифонове этого не скажешь. Интеллигентское (аэропортовское) чтиво, без языка, без поэзии... Главное — очень скучно читать.

Насчет переменить портянки, попить чайку и вообще передохнуть — тут Вы, конечно, правы. Но Вашему герою вовсе не отдыха и не передышки хочется. Ему (как всю жизнь) охота поглазеть. Ну и пусть бы, если бы не самообман (в котором тоже жил он всю жизнь)1. Будьте здоровы.

ЛЧ

P.S. Вы спрашиваете, возвращать ли "Вопросы Литературы" № 1. Нет, это я Вам в дар. Дневник Лукницкого очень замечателен. Конечно, Вы понимаете, почему свои пушкинистские штудии АА начала с изучения темы: Шенье... Но дневник на самом деле гораздо шире пушкинизма. Вы пишете, что мои "Записки" — роман. Гм. Во всяком случае, у Лукницкого был роман с АА. Писал ли он об этом в Дн[евнике], я не знаю, но главной темой их пожизненного общения — и плодом — было изучение трудов ее первого мужа2. Однако и о Пушкине весьма интересно. Гениальный человек (АА) берется за дело, и вот — каждый день по открытию.

Юра говорил мне, что послал Вам № 4 "Вопросов Литературы". Ну как Вам понравились письма (и характеры, и души) трех гениев? Рильке мне не очень ясен (сквозь перевод, сквозь умирание и потому, что мне его поэзия незнакома); Цв[етаева], как всегда для меня, на 90% чепухова, а среди 10% — мелкие гениальности; Б.Л. всюду (кроме невнятного письма о "Крысолове") великодушен и великолепен. Цв[етаева] же иногда весьма и весьма по-бабски коварна и хищна. А все вместе таково: это — 1/5 их переписки, скоро выйдет 5/5 — и я уже читать буду не в силах. Или прочту только Паст[ернака]3.

В Москве новое сумасшествие: Илья Глазунов. Очередь четырежды обвивает Манеж. Художник он никакой, т.е. в живописи нечто вроде Вознесенского в поэзии; а спекулянт — любого за пояс заткнет. Спекулирует Христом, Россией, либерализмом и патриотизмом. Во!

 

Итак, готовьтесь к новому прощанию. Я-то к нему давно готова. Душевно это совершилось давно, осталась только техника. Но и она, с помощью самообмана, одолима. Очень мне жаль Р[аю] — она любит сестру, дочек, внуков, других, а ее чрезвычайно добрый муж так добр, что легко начнет любить — любых. Она плачет и не спит, он самообманывается и лепит вздор... До развязки еще, вероятно, далеко, но внутри меня развязка уже совершилась, раз она совершилась внутри их.

Да, переменить портянки и чайку попить — не грех. А вот лгать самому себе, что всего лишь переменишь портянки и чайку попьешь — всего лишь! — вот это грех.

Ну ладно. Будьте здоровы. Жду письма и стихов.

ЛЧ

1 Речь идет о такой строфе из "Часового": "Горячего чаю в землянке / Напиться ему не грешно. / Пускай переменит портянки / И другу напишет письмо".

2 Т.е. Н.С. Гумилева.

3 Имеется в виду: Из переписки Рильке, Цветаевой и Пастернака в 1926 году / Публ. и комм. К.М. Азадовского, Е.В. и Е.Б. Пастернаков.

34. Д.С. Самойлов — Л.К. Чуковской

Начало июля 19781

Дорогая Лидия Корнеевна!

Вы, конечно, правы, что Пушкин — начало. Особенно сейчас, когда ищутся другие начала бог знает в каких закоулках русской татарщины, важно и нужно не упускать этого и твердо за это держаться. Но А.А. очень верно почувствовала и Пушкина как завершение. Он погиб в конце тридцатых годов. А люди сороковых — это уже другая статья, другой взгляд на мир и начало другой литературы. С Пушкина началось почти все лучшее, что есть в нас, но для людей более близкого к нему времени что-то и безвозвратно ушло. А.А. умела жить его временем, а не только его продолжением. Она всегда лично проживала пушкинскую судьбу и, конечно, имела право сказать, что с ним завершилось время — времена. И брать у других он умел — знал, что ему нужно. Да без этого нет литературы. Это только современные поэты думают, что нигде не берут. Если действительно не берут, то и дать ничего не могут, потому что все силы тратят на то, чтобы убить память. А те, кто берет, берут втихаря, как взятки. И отдать могут только то, что берут, т.е. нечто другими заработанное.

Тройственную переписку я от Юры не получил — может быть, пропала бандероль. Но журнал мы взяли в библиотеке и прочитали. По-моему, это жутко.

Симпатичней всех Пастернак. Он бескорыстен и выламывается только словесно — такой уж стиль был предложен. Он по наивности думал, что так и надо, а по таланту вполне мог изображать, как требовалось. Он излагает чувства, в которых правдив. А М. И. пишет в этой наркоманской манере попусту, потому что, если снять манеру, ничего не останется. Я читал у нее и другое, где есть мысли, наблюдения, а не только игра слов. А тут словеса, не обеспеченные запасом эмоций. Она и Рильке, небось, втянула в эту игру. Какому поэту, который еще и старый мужчина при этом, не лестно читать влюбленный бред, да еще от русской поэтессы. А он же был любитель и знаток России, оттого и полагал, что с русской поэтессой надо переписываться именно так.

[На полях рукою Д. Самойлова: "М.И. — зараза".]

По привычке восхищаться наши начитанные читатели восторгаются. А чем? Никто ответить не может. Столь же прославленного в последнее время "Старика" (если читал переписку и "Старика" — это почти высшее образование) я никак не одолею. Кажется, и до середины не доехал. Уж очень плохо написано. А плохо написано всё: и фразы, и характеры, и разговоры, и мысли. Верно Вы пишете, что это аэропортовщина. Но "Старик" существует на фоне прозы совсем уже негодной. А читатель жаждет правды и пророчества (хоть полправды и четверть пророчества).

И потом, оказывается, есть нечто худшее — Катаев. Прочитал я его "Алмазный венец". Это набор низкопробных сплетен, зависти, цинизма, восторга перед славой и сладкой жизнью. А завернуто все в такие обертки, что закачаешься. Это, конечно, на первый взгляд. Выручает ассоциативный метод и дешевые парадоксы. Но ведь клюют и на это. Говорят: очаровательно.

Оказывается, все сенсации наши — дрянь. И Глазунов туда же. Его открыли писатели (в том числе Слуцкий). А он всех перекрыл.

Грустней всего из того, о чем Вы пишете, — Л[ев]. Я дневников не веду, о чем часто сожалею при моей неточной памяти. Но вот запись в тетрадочке от 8 июня 1976 года: "Л... кажется где-то уже подтачиваемый идеей отъезда. Слишком часто и не совсем уверенно повторяет:

— Нет, они меня отсюда не выживут".

Конечно, у Вас больше права на него гневаться. Но он — именно уставший часовой. Л. — искренний, чистый, верующий провинциал. Его страсть — общение и любопытство ко всем, кто чем-нибудь прославился. И истинная потребность восхититься и приобщиться. Но он отличается от обычного провинциала яркостью натуры (увы! — не ума!) и искренностью веры. По натуре он встал за веру и мужественно держался, пока вера была. Сейчас от нее только ошметки. А тут и самому подвалила слава. А с ней и ряд преувеличений и самообольщений. Как тут не качнуться! Он устал от подвига, потому что ему нужны возбудители. Он честный часовой. Он устава не нарушал. Ему уже нужно, чтобы его сменили, тогда можно не отвечать за пост2.

А А.Д. сменить нельзя3. Потому что поставлен он не ради идеи и веры, а, как гора, по природе. Боюсь, что только клики, возникающие вокруг, могут его срыть.

Л[ьву] нужно отпущение. От многих, в том числе, может быть, и от меня. И я-то не могу его не дать. Вот и весь "Часовой".

Думаю, что Вы преуменьшаете значение Р[аи] в этом деле. Она — женщина и все привязанности к детям, к внукам, к сестре ее не могут не волновать. Но она и сама устала, и сама честолюбива, и сама хочет "вкусить". Без нее никакие решения Л[ев] не принял бы ("бы" не на месте).

Все это печально.

...Наша жизнь понемногу входит в колею. Зеленые крокодилы слегка отмылись. Петька переболел, пока без последствий (пока!). "Айболит" — любимая книга сезона. Все трое разговаривают на зверином языке. Книга читается каждый вечер.

Я работаю мало, хотя и надо бы. Но маячит пляж — погода устанавливается (надеемся!). Задумал небольшую поэму, но пока звука еще нет, и появится ли?

Мои московские издательские дела приметно портятся по неназванным причинам. Но сейчас об этом думать неохота. Надеюсь все же, что однотомник к 80-му году будет. А большего мне не надо.

Получил короткое письмо от А.И. Пантелеева. Там последняя фраза: "трудно живется". Очень хочется написать ему, но не знаю, будет ли это уместно. А написать хочется про то, какой он хороший писатель и хороший человек.

Вот, кажется, все, что хотел изобразить Вам сегодня.

Вы ничего не пишете о здоровье и о работе.

Очень хочется знать про это.

Привет Вам от Гали. Она теперь в Москве будет не очень скоро. А я, наверное — в начале сентября. Но впереди еще большой кус лета, и, надеюсь, мы еще успеем написать друг другу.

Стихи пришлю позже. Что-то в них не того.

Будьте здоровы.

Ваш Д.

P.S. А Вы — хотите или не хотите — написали роман, причем в модном документальном жанре. У Вас все необходимое и достаточное для романа: герой, сюжет, характер, автор, манера, разворот, среда, история. Мало?

А у Лукницкого был ро’ман. Он на это намекал. Значит, и дурак для ро’мана годится. И, наверное, А.А., устав от гениев и талантов, с удовольствием принимала обожание интеллигентного студента. У нее чувства юмора хватало.

...О рифме. Именно Некрасова я имел в виду.

1 Пометка Л. К.: получено 14.7.78.

2 В письме к Р.Д. Орловой, написанном в июле 1978 г., Самойлов писал: "Понимаю вас, дорогие ребята, как томительно ожидание после решения уже принятого. Это хуже всего. Легче вызревать, созревать и решаться. Недавно, перелистывая одну свою тетрадку, нашел запись от 8 июня 1976 года:

"Лева... где-то уже подтачиваемый идеей отъезда". Об этой проблеме часто думается и много разных мыслей лезет в голову. Но об этом позже, при встрече".

Комментатор переписки Самойлова с Копелевыми — В.Н. Абросимова сообщает по этому поводу: "Вдали от Москвы, в тихом Пярну, Д. Самойлову было трудно представить себе, насколько опасной была ситуация, вынудившая Копелевых принять решение о временном отъезде. 3 сентября 1978 г. Р.Д. Орлова записала в дневнике: "Есть решение верхов про А[ндрея] Д[митриевича Сахарова] — лишить всех отечественных званий и наград и выслать. И Зиновьева — тоже, а также принять меры к четырем писателям — Войнович, Владимов, Корнилов, Копелев. Какие меры — неизвестно...". Цит. по ст.: "Куда же я уйду от русского глагола..." (Переписка Р.Д. Орловой и Л.З. Копелева с Д. Самойловым) / Вст. ст., публ. и комм. В.Н. Абросимовой // Известия АН. Сер. лит. и яз. 1998. Т. 57. № 6, с. 45—62).

3 А.Д. — Андрей Дмитриевич Сахаров.

35. Л.К. Чуковская — Д.С. Самойлов

8 июля 1978

8/VII 78

Дорогой Давид Самойлович.

Я не получила ответа на свое последнее письмо. Надеюсь, это не означает ничьей болезни, а просто Вы заняты. Наш с Вами приятель1 прислал мне в подарок свой перевод знаменитого стихотворения "Друзьям в России" (Мицкевич, конец "Дзядов", 1832) и просит показать стихи двум экспертам: Вам и М.С.2 Исполняю его просьбу — читайте! Он просит сравнить сделанный им перевод с переводом Левика (Собр. соч. Мицкевича, т. 3), а я осмеливаюсь напомнить Вам, дорогой мэтр, что существовал перевод того же стихотворения — см. Виноградов в томике "Адам Мицкевич. Избранные произведения", 1929 г., М.-Л., ГИЗ.

Новый перевод прилагаю. О собственном мнении молчу, п[отому] ч[то] такового у меня пока нет — не было времени вчитаться и сравнить, но, конечно, я этим скоро займусь.

Из письма явствует, что приятель наш: 1) защитил докторскую диссертацию; 2) снова был болен, но, как он пишет, лечился, к счастью, дома, а не в больнице. "А вообще я уже более 4[-х] лет живу на лекарствах"; 3) Кроме того он сломал правую руку и несколько месяцев рука была в гипсе. Однако тон письма не злой и не печальный. Очень расспрашивает о Вас.

Не напишете ли Вы ему? Не пошлете ли книжку? Вот это было бы лекарство!

Будьте здоровы. Надеюсь — работаете. А что слышно о II томе "Рифмы"? Кому рукопись дана на рецензию? Выздоровели ли дети от ветрянки (зеленки) и в каком составе болели (хорошо, если без Пети).

Я сейчас живу больше на даче, чем в городе. Адрес нашего приятеля Вам, конечно, известен — напомню только 17/5, Neve Jakov. Привет Цец[илии] Изр[аилевне], Гале — и — Пярну. По фотографиям мне этот город мил. Да и по Вашим рассказам.

Пишите!

Л. Ч. 8/VII 78

1 Речь идет об Анатолии Якобсоне.

2 М.С. — Мария Сергеевна Петровых. О ней см. примеч. 1 к письму 9.

36. Д.С. Самойлов — Л.К. Чуковской

16 июля 1978*

Дорогая Лидия Корнеевна!

Надеюсь, что получили предыдущее мое письмо. Новостей с тех пор у нас мало. Дети медленно (очень медленно) приходят в норму. Этим определяется наш быт.

Прескверная погода. Никакого пляжа. Поэтому я работаю и кое-что читаю из времен Екатерины II. Есть у меня новый замысел.

На "Рифму" есть уже положительная рецензия очень хорошего стиховеда — Гаспарова. Надеюсь, что все пойдет гладко.

Перевод нашего друга с другими я не сравнивал, но и так видно, что он не блестящий.

В нем есть ряд ошибок "противу стиха" и "противу языка". Не выдержана цезура во второй и пятой строфе. Можно и вовсе без нее, но не Мицкевича и не в том случае, когда она твердо задана, как мужская после третье[й] стопы.

Рифма "бранью—ранит" — плохая, не в духе XIX в. (А "отчизну—разбрызну" — хорошая).

Можно ли сказать: "В родимой череде"? Там ведь вполне ложится — "родимой чередой". Но что это значит?

Можно, чтобы сохранить цезуру: "Позорною она взята пенькою. Горе / Народам, чей удел губить своих пророков".

"Царь к тачке приковал кисть, что была открыта". Очень трудно читать. "Кисть" можно заменить на "ту".

"Рука вплоть прибита". Так не можно.

"Сласть бить поклоны". Тоже. И еще: "Сласть у крыльца".

Грамматически плохо: "Когда-то ползал я под царскою дубиной, / Обманывал его (дубину?)..." Уж лучше повторить: "обманывал царя", а вместо "царская дубина" придумать другой эпитет.

Таковы мои конкретные соображения. Все пометки я сделал на полях, автор перевода поймет. Интересно, что скажет добрая М.С.? Я ведь всегда при ней был Малютой Скуратовым.

Книжку нашему другу собираюсь послать.

А вот насчет рецензии на перевод — не знаю. Не огорчит ли его обилие замечаний? Тут полагаюсь на Ваше решение. Вы добрей меня.

Скоро напишу.

Будьте здоровы.

Ваш Д.С.

37. Л.К. Чуковская — Д.С. Самойлову

26 июля 1978

Дорогой Давид Самойлович. Вот, отвечаю на 2 Ваши письма зараз. А следовало ответить по очереди и мгновенно на каждое, и не только "следовало", а хотелось, и само очень легко отвечалось внутри. Да вот — руки не доходили. Живу, как по пересеченной местности бегу’, и ни на что желаемое нету сил. Все — "обязательное".

Начну с конца, т.е. с перевода из поэмы Мицкевича. Я уж давно послала свой ответ переводчику. Большинство моих замечаний — конкретных — совпадают с Вашими, и я очень этим горжусь. И "сласть поклонов" и "вплоть прибиты" и т.д. У него не без находок (срам орденов, напр.), но он синтаксически провалил две ударные строфы: о Бестужеве и Рылееве. Был перевод 1905 г., некоего Виноградова (я не знаю, кто это); там — явно не соблюден не только ритм — размер, но строфы звучали и горько и сильно и по-русски, читателю доносилось естественно.

А у нового переводчика тут ничего не поймешь, не прочтешь, синтаксис — головоломка (зато наверное "точнее").

С Вашим отзывом я решила поступить так. Я не напишу "перевод плохой", а перепишу и пошлю все Ваши конкретные замечания.

А послали вы ему Вашу книжку? Надеюсь, да. Очень мне не хочется, чтобы этот человек "загинул", растворился, пропал, очень у меня всегда за него сердце болит — что бы он ни выкаблучивал. Жизнь свирепо расправилась с ним за его ошибки (переводческие и не переводческие), а впереди, боюсь, расправится еще свирепее.

Отзыв М[арии] С[ергеевны] о его переводе мне неизвестен. Она в Голицыне, мне туда не добраться. Отзыв другого переводчика (который с испанского)1 — то же, из-за моего незнакомства с ним (с могучим переводчиком). Боюсь, все отзывы совпадут... Тексты я послала.

Теперь об адресате Вашего "Часового". Вы пишете, что даете ему отпущение, и советуете мне не гневаться на него. А я даже и сама удивляюсь, до какой степени я на него не гневаюсь. Духовная связь давно между нами порвалась (чем и доказала, что всегда была кажущейся). Человек он славный. Думать не умеет решительно. Положение его и сейчас уже фальшивое — впредь окажется еще фальшивее, но он этого не понимает. (И сам делается фальшив.) Она умнее его (толковее, точнее и чуть-чуть избирательнее), но, Вы правы, и в ней тот же набор суетности. Ради Бога, простите непростительную мазню! Житейски я к ним обоим привязана, но их умение самообманываться уже многое перегрызло. В самом главном любим мы разное: представьте, они оба в восторге от "Старика"... Ну, конечно, Вы правы, Трифонов не умеет писать, но они ведь читать не умеют, их не только никто никогда не учил читать — но разучивали... Повторяю: я не сержусь, я только не желаю участвовать в обмане. И потому не хочу затяжек, мечтаю о скорости.

 

То ревность по дому, тревогою сердце снедая,

Твердит неустанно: "что делаешь, делай скорее"2.

 

(Ревность по моему дому, моя ревность по моему дому, т.е. по полноте одиночества. В последнее время у меня жажда избавляться от мнимостей.)

 

Ваш отзыв о переписке трех гениев — "объядение", как написал бы Герцен. Я перечитывала и перечитывала — себе, Люше, Фине. Я думаю точно так же, как Вы, но Вы нашли слова наповал. (Чего стоит одна приписка сбоку: "М.Ц. — зараза"). Конечно, она гениальный поэт (местами) и прозаик (местами), но — баба! Бабские выверты. Однако и мужчины хороши, п[отому] ч[то] эти выверты имеют над ними власть. Правы Вы и в том, что изо всех троих самым благородным, великодушным и великим остается Пастернак. Чистая душа. Он не только великодушен, он простодушен... Но, в конце концов, он ведь ее понял. Женя приводит такие его слова: "В этой женщине сидят 10 мужчин". В самом деле: при женской истеричности она по-мужски рационалистична. И настырна.

...А Р[аисе] Д[авыдовне] в это воскресенье исполнилось 60 лет. Я не пошла — из ненависти к толчее. Там, говорят, было человек 45. А самое интересное: она получила поздравит[ельную] телеграмму от президиума СП РСФСР. Вот и хорошо.

 

P.S. Я решила ни в коем случае не читать двух книг: воспоминаний Ивинской и воспоминаний Катаева. (С меня хватит Н[адежды] Я[ковлевны] М[андельштам].) Но читателям "интересно".

Л.Ч.

26/VII 78

Стихи!

1 Речь идет об Анатолии Михайловиче Гелескуле, переводчике, ближайшем друге А. Якобсона.

2 Строки из стихотворения А. Блока "Ну, что же? Устало заломлены слабые руки...".

38. Д.С. Самойлов — Л.К. Чуковской

1 августа 1978*

Дорогая Лидия Корнеевна!

Рад был полному совпадению с Вами по всем вопросам. Сейчас у меня никаких мыслей нет, ибо настала хорошая погода и можно ежедневно погружаться в море. Хорошая погода размагничивает, а мне нужно делать поправки к "Рифме", поскольку замечания рецензентов (особенно Гаспарова, который все на свете знает) оказались вполне толковыми. Вторую рецензию написал поэт С.С. Наровчатов. И тоже весьма одобрительную. Сейчас я выскажу одну мысль, которая Вам не понравится. Тогда не сердитесь и отнесите ее на счет жаркой погоды. Наровчатов и "Часовой" относятся к одной категории людей: у которых самое ценное — натура. А чем выше, тем хуже: характер, личность. И, конечно, у Наровчатова с этим обстоит совсем скверно, так что и сравнивать с "Часовым" грешно, но приемлю я обоих (а ведь я и Наровчатова как-то приемлю) именно на уровне натуры.

Итак, я додалбливаю "Рифму". Работа самая гнусная, — которую я ненавижу: приводить рукопись в полный порядок для сдачи в производство. Это ужас. Во-первых, надо знать, где ставить все запятые. Во-вторых, унифицировать весь "аппарат". Исправлять опечатки, вписывать и впечатывать исправления. Все, что Вы так хорошо и мастерски умеете делать.

Стихи совершенно не идут. Подумываю только о новой поэме исторического со­держания. О том, как Пугачев вступает в Москву и что там делает. Поэма будет незаконченная, потому что дело Пугачева еще далеко не закончено, и хорошо бы, так и осталось навсегда. Иначе выйдут такие могучие "канделябры", что весь свет сотрясется.

Стихи Вам не посылаю, т.к. надеюсь довольно скоро увидеться. Так получается, что я приеду в Москву (если, конечно, Петруша-Павлуша не выкинут какой-нибудь пакости) в 20-х числах августа.

Из Москвы же пошлю книгу нашему переводчику. Дома у нас в данный момент все в порядке. Только Галя смертельно устала от прошедших болезней и непроходящих гостей. Но и гости недели через две начнут разъезжаться. Мама отъезжает 3 августа. Ей здесь не слишком нравится, ибо не нравится, прежде всего, пярнуский вариант нашей жизни, да и компании подходящей нет. Но ей здесь поскучать полезно: хоть раз в году она дышит морским воздухом. (Хотя наличие моря подвергает сильному сомнению: дойти до моря ей далеко, а за высокой приморской травой его не видать).

Из Вашего письма я понял, что Вы работаете и большую часть времени проводите в Переделкине. Может, я туда к Вам и приеду. Ничего Вы не пишете о Вашем здоровье.

Если будет у Вас время, успею еще здесь получить от Вас письмо. А нет — до встречи.

Привет Вам от Гали.

У меня вышла пластинка, но я ее еще не видел. В Москве подарю.

О "Старике" я думал. Это не просто плохо написано. Это начало нового направления литературы: литература "сытого" города. Им уже не нужно проходить тех этапов, которые прошла до "сытости" деревенская проза. Сытый город также допустит "правдивую" ретроспекцию. Она не вредит после обеда.

А вот Ивинскую я бы почитал. Она ведь дура. А Н.Я. М[андельштам] и Катаев умные. В дураках правды больше.

Будьте здоровы.

Ваш Д.С.

39. Д.С. Самойлов — Л.К. Чуковской

Середина августа 19781

Дорогая Лидия Корнеевна!

Пишу Вам из места, окруженного со всех сторон водой. По школьному учебнику такое место называется островом. У нас наводнение. Всю ночь дул восьмибальный западный ветер, запер воду в реке. И нас затопило. Северная Венеция. К счастью есть запас пищи. Если снова не задует западный ветер, старожилы говорят, что вода уйдет через сутки.

Петька радуется, что не надо идти в школу, Варвара, напротив, готова отправиться на учение вплавь. Пашка с утра торчит в окне. Все возбуждены и почему-то веселы. Все-таки — наводнение!

Надеюсь, что завтра можно будет добраться до почты, а если нас вместе с домом унесет в море, запечатаю письмо в бутылку, авось доплывет до Вас.

О моем московском пребывании Вы, наверное, уже знаете. На третий день массированного общения с друзьями я очнулся с давлением чрезвычайным. Галя прилетела самолетом и в один день управившись с моими делами, увезла меня в Пярну.

У нее хватило такта не читать мне нравоучения, но она официально сообщила мне, что больше одного никуда не пустит.

Единственное серьезное огорчение, что не видел Вас. Хотя Вам я, наверное, не доставил бы большого удовольствия.

Москва раз от разу все хуже. Большинство моих знакомых пребывают в растерянности. Но ничего толком сформулировать не могут. Что-то внутри датского королевства происходит. Я ощущаю это, как приход нового поколения, новых людей. В этих людях всё глубоко чуждо. И в воздухе чувствуется их нарастающий напор.

Когда я Вам как-то писал об уходе из литературы, я, видимо, впервые почувствовал невозможность сосуществования с этими людьми. А я ведь сосуществовал, к примеру, с Наровчатовым.

Тут дело другое. Мы с тем же Наровчатовым оба знаем, что воздух состоит из азота и кислорода. Только я считаю, что важен кислород, а он — что азот. Но мы с ним одним воздухом дышали.

А у этих воздух другой, состав воздуха другой. Об этом все время думается. Да и стихи пишутся видимо про это. "Весть" уже где-то далеко.

Дела мои в непонятно-мутном состоянии. Гослит, по выражению Гали, предложил мне "Брестский мир". (Это тоже из нового напора). Я пока никаких решений не при­нял. Жду обещанного договора на том стихов. Но об этом обо всем говорить неохота.

Работается плохо. Две недели я вообще приходил в норму. Но в рабочую норму так и не пришел. А надо переводить всякую всячину.

Пока же читаю толстовские номера журналов. Старик, наверное, сто раз уже перевернулся в гробу от своего юбилея. Он на открытие пушкинского памятника ехать не захотел, хоть Тургенев его уговаривал. А тут происходит нечто настолько антитолстовское, что душа болит.

Но толстовские документы публикуются иногда замечательные. Например, записки Маковицкого об уходе и смерти Толстого.

Поразительней всего простота и ясность происходящего. И о Софье Андреевне Л.Н. говорит яснее и проще всего: "Жалко".

А ее действительно жалко. Часто говорят, что всегда прав художник. Субъективно, может быть, и прав. Но субъективно прав любой человек. А с художника спрос другой. Можно ли говорить, что Пушкин — жертва Гончаровой, а Толстой — жертва Софьи Андреевны? Между ними суда нет и быть не может.

История отношений Толстого с близкими, это история, как он их давил своей тяжестью, а они, кто мог, сопротивлялись. И у Пушкина произошло бы то же самое, если бы его не убили на дуэли.

Почему-то Гончарову последнее время принято любить. Даже славный человек Непомнящий2 упрекает Анну Андреевну и Цветаеву в бабьей ревности. А Софью Андреевну еще не канонизировали. Уж больно ее не любили друзья старого Толстого. Маковицкий тоже пишет о ней без приязни. (Есть и в ней от заразы.) А почитаешь ее "Мою жизнь" (тоже в "Новом мире") и понимаешь, что в ней немало было способностей и, действительно, — "жалко".

...В Москве видел Часового. Он тихий и, по-моему, бедный. Дело не движется. А внутренне что-то уже безвозвратно изменилось. Действительно —

 

                             по мненью Гераклита

Нельзя два раза сесть в одно корыто.

Читал мне свой ответ на пакостную книгу какого-то чеха3. Сейчас это звучит слабо, как бы и не нужно. Вроде справки из домоуправления: можно предъявить если потребуется...

Дописываю на следующий день. Вода все еще стоит вокруг дома, очень медленно куда-то утекает. Варвара в резиновых сапогах ухлюпала в школу. И все же приятно знать, что живешь рядом с морем, которое может рассердиться.

Посылаю Вам стихотворение, вариант которого однажды читал, но там что-то не получалось с "он" и "она".

СТАНСЫ

Начнем с подражанья. И это

Неплохо, когда образец —

Судьба коренного поэта,

Приявшего славный венец.

 

Терновый, а может, лавровый —

Не в этом, пожалуй что, суть.

Пойдем за старухой суровой,

Открывшей торжественный путь.

 

И сами почти уже старцы,

За нею на путь становясь,

Напишем суровые стансы

Совсем безо всяких прикрас.

 

В тех стансах, где каждое слово

Для нас замесила она,

Не надо хорошего слога

И рифма пусть будет бедна.

 

Зато не с налету, не сдуру,

Не с маху и не на фу-фу,

А трижды сквозь сердце и шкуру

Протаскивать будем строфу.

 

Великая дань подражанью!

Нужна путеводная нить!

Но можно ли горла дрожанье

И силу ума сочинить?

 

Пускай по чужому заквасу

В нас будет строка вызревать!

Но можно ли смертному часу

И вечной любви подражать?

 

Начнем с подражанья. Ведь позже

Придется узнать все равно —

На что мы похожи и гожи

И что нам от бога дано.

 

Что такое "стансы", я не знаю. Но думаю, что это именно они и есть. Так один мой знакомый думал, что сонет это более или менее короткое стихотворение с более или менее неприличным содержанием. Второе стихотворение я Вам не читал.

* * *

Что остается? Поздний Тютчев?

Казалось, жизнь ложится в масть.

Уже спокоен и невлюбчив.

Но вдруг опять — стихи и страсть...

 

Что остается? Поздний тоже,

Но, Господа благодаря,

Вдруг упадающий на ложе

В шум платья, листьев, октября...

 

Что остается? Пушкин поздний...

Какой там поздний!.. Не вчера ль —

Метель, селитры запах грозный,

И страсть, и гибель, и февраль...

 

Передали ли Вам пластинки? Мою слушайте только вторую сторону. Первую я читаю скверно.

Будьте здоровы.

Ваш Д. Самойлов

Как Маша Пантелеева?

1 Пометка Л.К.: получено 20—23.8.78.

2 Валентин Семенович Непомнящий (р. 1934), критик, историк литературы, пушкинист.

3 Речь идет о клеветнической и лживой книге Т. Ржезача "Спираль измены Солженицына" (М.: Прогресс, 1978). В книге выражена благодарность Л.З. Копелеву за предоставленные сведения.

40. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

28 сентября 1978

28/IX

Дорогой Давид Самойлович. На Ваше письмо, где проза по прелести своей соревнуется со стихами, мне хотелось отвечать мгновенно. Увы! Уже неделю вожу его с собой с дачи в город и обратно, успеваю иногда перечитывать - но - но не только часа, 20 минут не было и нет, чтобы ответить. С утра до утра делаю срочную, бессмысленную (ну как для Вас, скажем, подстрочники) и неотступную работу. Кажется, завтра кончу. Уже выскочила из всякого режима, нарушила сон; начался "сердечный дефицит" - т.е. пульс 120-130, с запинками и таким способом: в руке 90, на сердце 120, а в ногах почти нет.

Но вот - хоть пытаюсь писать Вам, авось завтра и допишу как следует.

Сижу у открытого окна, пахнет листвой и яблоками. Яблок нынче много. Одна яблоня доится ежедневно и дает по 5 ведер в день! Но - холод. Я в шапке, в куртке, в сапогах. Стынут руки. Зато - кислород! Воздух спасителен при аритмии. (Восстанавливается пульс, однако, лишь десятичасовым сном.)

Оба Ваши стихотворения (и поздний Тютчев, и ранняя старуха Ахматова) прекрасны. Слышали ли Вы когда-нибудь от АА наивную (и такую странную из ее уст!) похвалу: "Правильное стихотворение"? Причем она имела в виду вовсе не "мастерство", не "умелость", а суть. Так вот: правильные - прекрасные - Ваши стихи - и, как писал Чехов, "да хранят Вас ангелы небесные". Бога-то нет, а вот хотя бы ангелы - быть может, и летают над нами, и хранят нас?

Да хранят Вас ангелы небесные - хотя, милостивый государь, я, не обладая ни высоким званием Вашей супруги, ни ее тактом [на полях: Галя молодец. Привет ей.], вынуждена заметить: пропили Вы нашу встречу! а так хотелось и надо было повидаться! Но Вы предпочли "массированные встречи с друзьями"...

 

О Нат. Гончаровой АА говорила: "Я не знаю ни одной фразы, которую можно было бы сказать в защиту этой женщины". "Она была не только глупая, но хищная, жадная, злая". (Существует дивная звукозапись монолога АА против Гончаровой.) Зачем ее сейчас поднимают и оправдывают - непонятно, и зачем участвует в этом милый и умный В[алентин] С[еменович] Н[епомнящий] - еще непонятнее. Ахм[атова] и Цв[етаева] вовсе не ревнуют к ней Пушкина: уж на них-то, ни на одной, Александр Сергеевич наверняка не женился бы... Обе они для него были бы "академики в чепце". Ему нужна была "прелестная дура". Что ж! Пусть бы дура, но хоть с "правилами". А она и "правил" не соблюдала, один разор и пляс.

Софью Андреевну, конечно, "жалко". О Господи, кого же на свете не жалко! Она, конечно, была "талантливая" ("Вы, Берсы, все талантливые" - сказал Л.Н. сыну) и 11 человек детей родила, и рукописи переписывала, и на голоде работала и пр. и т.п. Но я ей никогда не забуду и не прощу, что она была супротивницей гения - делала у него, напр., обыск в поисках дневника и завещания; что она унижала женское достоинство канюченьем: "не могу без твоих нежностей" - бррр! и, главное: Толстой из-за нее покончил самоубийством. Ведь в 80 лет дом - это основа здоровья и жизни; уйти из дому значит умереть. Он ушел и умер, а мог бы прожить еще лет 8-10... На самом же деле должен был состояться не уход Толстого (смертельный), а уход Софьи Толстой - от мужа, который ее разлюбил. Она свободно могла переехать, оскорбленная его нелюбовью, - могла и должна была - переехать к одному из сыновей; позаботились бы о манной каше для старика умные и любящие дочери. Нет. Надо было состоять при нем в жандармах и вымогать любовь - и завещание. Ненавижу. И какая это чушь: "она любила и ценила лучшее: т.е. художественные произведения Толстого". Да ведь источник творчества един; "Хаджи Мурат", "Анна Каренина" и "Не могу молчать", "Исповедь", "Чем люди живы" написаны одной и тою же рукой и почерпнуты из того же духовного океана. Тут никто не смеет вмешиваться.

 

Жаль ли мне "Часового"? О да! Очень. Он и ко мне пришел и прочел свою справку из домоуправления. В справку я не вникала. Вы пишете верно: она может быть или не быть, это дела не меняет. Я ему сказала: "Вы думаете, с Вами случилась неприятность? С Вами случилось несчастье, а Вы этого не понимаете... Первую половину жизни Вы заблуждались; вторую - каялись в ошибках молодости. Где вы возьмете третью (третьей половины не бывает!), чтобы отмыться от новой грязи, в которую плюхнулись?"

Я была беспощадна - не потому, что не люблю его (я его люблю), а потому, что уже около двух лет по складам объясняю ему, что злобные истерики при посторонних до добра не доведут, что в исступлении (и где же, между прочим, "плюрализм и толерантность", ах, какие элегантные слова!) он принесет вред себе... Вот и случилось все, как по писаному, все, как я видела наперед.

Нет, его мне не очень жаль; я его за руки держала (за язык!), он не слушался. А вот ее мне жаль от души, она в случившемся неповинна. Вообще, она гораздо глубже, толковее, умнее и даже добрее его, п[отому] ч[то] поверхностная доброта - безразборная и ко всем подряд - не есть доброта. Доброта (как и все плодоносящее в этом мире) требует сосредоточенности, углубления - она на это способна, он - нет.

 

Вы спрашиваете, получила ли я Вашу пластинку? Нет, не получила, а очень хочу получить. Как этого добиться?

Маше Пантелеевой - хуже. Вот и юбилей, вот и орден, а гибнут все трое. Маша - испуганный и иногда впадающий в буйство зверек. Родители при ней неотступно, а что делать - никто не знает. А я перечла Пантелеева и утверждаю, что это - обыкновеннейший и несомненный русский классик. "Буква ты", "Честное слово", "Пакет", "Маринка", "На ялике", мемуары о Шварце и Маршаке - классическая русская проза.

О Наровчатове. Для Вас ведь не он сам по себе существует, а то, что у него за плечами: ваша общая юность, освященная войной. Новые же люди, о которых Вы пишете, они генетически связаны не с Вами, и не с вами обоими, а с ним. Они - его дети и внуки. Для меня же он просто проигравший себя карьерист, который обменял поэзию на карьеру. Их тьмы и тьмы и тьмы... Я на него не зла, как не зла на крышу катаевского сарая1.

Мне всё равно: сарай и сарай.

Пожалуйста, простите мне невольный грех; в душе я сквозь все Вам писала. Да рука не доходила. Не наказывайте - пишите.

ЛЧ

1 9 января 1974 года С.С. Наровчатов вел заседание секретариата Союза писателей РСФСР, на котором Лидию Чуковскую исключили из Союза.

41. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

Октябрь 19781

Дорогая Лидия Корнеевна!

29 сентября трижды по телефону я узнал о Толе2. Ваше письмо ко мне было послано в тот же день. Поэтому я не решался писать Вам: знаете ли Вы, сообщили ли Вам? Сомнения, наверное, глупые. Случилось так, что я сразу не мог прочувствовать и осознать то, что произошло. У нас тяжко был болен Петр. Он задыхался в приступе астмы, мы не спали несколько ночей и не знали, что делать. Первого числа Галя с мальчиками уехали в Москву. Сейчас они все трое в больнице.

Только после их отъезда ко мне вернулись мысли о Толе, и первая была, что этого не произошло, если бы он был здесь.

Толя был из тех людей, которые по честолюбию, тщеславию и яркости натуры могли осуществиться только в литературе или в общественном деле. В литературе он не мог осуществиться, потому что его понятия и вкус были выше его таланта. В литературе нужна та самостоятельность, которой Толя не обладал. Это же помешало его осуществлению в общественном деле. В нем было ощущение субординации - черта, всегда меня в нем раздражавшая. Обстоятельства нашей жизни, вероятно, иначе определили бы его судьбу. Внешне она казалась бы трагичнее, но он мог выиграть жизнь. Все это, впрочем, уже поздние рассуждения. И владеет мной одно только чувство, подтвержденное его смертью, и главное для меня сейчас - чувство жалости.

Жалко. Это чувство возникло у меня с поэмой "Канделябры". И потом овладело мной совершенно после толстовских дней. Толстой начал с любви, а кончил жалостью. Любовь избирательна и требует какого-то отталкивания от "не-любви". Жалость - чувство всеобщее.

Не отвечаю я Вам на письмо, а пишу только про это.

Думаю написать еще Марии Сергеевне.

А про Толю постараюсь написать, когда жалость чем-то еще обрастет.

Ваш всегда

Д.

Письмо это пролежало несколько дней, все не хотелось его посылать, потому что сказанное в нем весьма приблизительно.

Толя - большая потеря для меня. Я всегда верил его вкусу. И хотя его не было близко, но все же он где-то был.

Мои выписались из больницы.

Собираюсь в Москву на неделю.

Очень хочется видеть Вас.

Д.

1 Пометка Л.К.: получено 2.11.78.

2 Т.е. дошло известие о том, что А.А. Якобсон покончил с собой в Израиле.

42. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

27 ноября 1978*

Дорогая Лидия Корнеевна!

И проза и стихи производят огромное впечатление, сумма которого - художественность. Это литература особого рода. Ее можно назвать - поэзия личности. Ибо с личности здесь все начинается и ею кончается. Вы скажете, что в любой отрасли художества все начинается с личности. Это верно. Но обычно личность - начало, от нее идут лучи в разные стороны. У Вас - кольцо. Может быть, так можно сказать (с точки зрения читателя): обычно в персонажах или героях произведения ищешь сперва себя, потом автора. У Вас ищешь только Вас. У Вас во всем, во всей ткани прозы и стихов - автор и авторство. Вы - нечто противоположное фольклору.

Пастернак в "Живаго" пишет как бы себя. Но Живаго - не он (или не совсем он). А вот стихи, приписанные Живаго - пастернаковские. Он не сумел отдать их своему герою.

Ваши стихи - стихи Ваши, Вашей литературной личности. И судить их можно только в контексте Вашей литературы: дневников об А.А. (которые не совсем дневни­ки), статей (которые не совсем статьи), последней книги (которая не роман, не драма, не мемуары, не публицистика, не ода, а все вместе - т.е. в жанре поэзии личности1).

Ваше проявление в литературе целостно. Мне, к примеру, не очень по первому чтению нравилась "Софья Петровна" (Вы помните?)2. Но в контексте Вашей литературы она прочитывается как повесть Вашего "Живаго", Вашего героя, персонажа. А где граница между Вами и им? Ее нет или она неуловима.

Не знаю, понятно ли я изложил свою мысль.

Могу повторить только, что и проза и стихи на нас произвели огромное впечатление. А Малюте Скуратову делать здесь нечего. (На стр. 5 я назвал бы, если удобно, имя хранителя Вашей рукописи.)

Будьте здоровы.

На досуге напишу подробнее.

Ваш Д.

1 Речь идет о книге Лидии Чуковской "Процесс исключения" (Париж: ИМКА-Пресс, 1979). Самойлов пишет о рукописи этой книги.

2 Помета Л. Ч. на полях машинописной копии против абзаца "Ваше проявление в литературе...": "Ошибается - он говорит о "Спуске".

43. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

4 декабря 1978

4/XII 78 Москва

Дорогой Давид Самойлович.

Ваше письмо надо было пережить. Мне кажется, я выучила его наизусть. Боюсь, что Вы правы. Ошибка одна: Вы имеете в виду вторую повесть разбираемого нами автора, а называете первую. В первой автор не только не совпадает с героем, но противопоставляет его себе. Герой там - символ слепоты и глупости.

Спасибо большое Вам и Гале.

Будьте здоровы. Очень Вас жду.

Л. Ч.

Читаю рассказы Можаева. Многие прекрасны.

44. Д.C. Самойлов - Л.К. Чуковской

24 января 1979*

Дорогая Лидия Корнеевна!

Мы наконец-то в Пярну после утомительной и суматошной Москвы. Неделя ушла на привыкание к тишине, к здешнему ритму жизни. Правда, мне почти сразу же пришлось засесть за переводы. Но все равно хорошо. Беспокоит только мама, которая слабеет, стареет, слепнет и жалуется на все это. Все это порождает чувство вины за то, что я прохлаждаюсь здесь, на морском воздухе. Но, по правде говоря, это единственный способ для меня работать и пребывать в относительном здоровье...

На досуге я, как ЦСУ, но гораздо откровеннее, подбил итог прошлого года. Он мало удачен.

Вот краткая сводка:

Болезней

больших - 6

малых - 10

Приятных эмоций - 3

Неприятных эмоций - 15

Стихийных бедствий - 1

Гостей (человекопосещений) - 437

из них: приятных- 12

неизбежных - 260

Стихов написано (в штуках) - 9

Поэм (в штуках) - 1

Переводов (в килограммах) - 6

Статей (в условных единицах) - 18

Писем деловых

с негодованием: - 4

с выражением благодарности и надежд - 13

Писем молодым поэтам - 43

Писем любовных - 0

Писем дружеских - 212

Падение производительности труда

из-за роста взыскательности - на 17%

из-за лени: - на 25%

Рост недовольства мной (в %% на человека)

среди родственников - на 10%

среди друзей: - на 3%

и т. д.

Как Вы видите, результаты не блестящие, особенно, если присоединить к этому дурную погоду, головную боль после похмелья, чтение модных произведений и многое другое.

Будем надеяться, что этот год будет плодотворнее, тем более что милая В.М. Карпова1 прислала мне договор на новую книгу стихов, а стихов-то именно и мало и надо бы сочинить поэму. А откуда бы ей взяться?

Пока все же хорошо. Особенно морозец, иней, закаты и рассветы (довольно здесь поздние). Дети ведут себя не подло, т.е. не кашляют, и Галя может хоть немного передохнуть от докторов и процедур. Надолго ли их хватит?

Как Вы видите, я довольно резв (и совершенно трезв), но зато совершенно лишен светлых мыслей.

Читаю мало, потому что все глаза уходят на переводы. Но здесь можно и не читать, а заменять чтение сном.

Вот краткая картина нашей безмятежной жизни. Молю бога, чтобы это продлилось как можно больше.

Как Ваше здоровье? Как работа?

Очень хочется об этом знать.

Галя вам кланяется. Вот она читает вволю!

Простите, что письмо такое бессодержательное.

Ваш

Д. Самойлов

1 ...милая В.М. Карпова - Валентина Михайловна Карпова (р. 1915), главный редактор издательства "Советский писатель". Самойлов пишет "милая" иронически, так как в книге Лидии Чуковской "Процесс исключения", которую он только что прочитал, рассказано о непри­глядной роли Карповой в истории с непечатанием "Софьи Петровны" в руководимом ею издательстве.

45. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

3 февраля 1979

3/II 79

Дорогой Давид Самойлович. Увидя в Вашем письме строки столбиком, я вообразила, что это стихи. Потом, гляжу, это статистический отчет: итоги 78 года. Ууу! какой Вы бесстрашный человек! Я никогда не отваживаюсь на такие подсчеты. Помните гробовщика Якова в гениальном чеховском рассказе "Скрипка Ротшильда"? У него всегда и во всем - одни убытки. Так и у меня. Потому я предпочитаю не производить подсчетов.

Среди Ваших подсчетов интересен 0. "Любовных писем" Вами написано - 0. Ну тогда разрешите предположить, что из 437 писем, полученных Вами, - 430 любовные. Любовные письма гораздо приятнее получать, чем писать.

А уж самое лучшее письмо - это от милой, милой, глубоко мною почитаемой В.М. Карповой. Она - душка и, я надеюсь, ее письмо послужит толчком для расцвета Вашего творчества.

Ты рождена воспламенять

Воображение поэтов...1

Пожалуйста, воспламенитесь.

Дорогой Давид Самойлович, не напишете ли мне поточнее: 1) когда (и где? у кого?) познакомились Вы с Анной Андреевной? 2) где впервые были опубликованы Ваши стихи "Я вышел ночью на Ордынку"? Ведь они, наверное, печатались до сборника где-нибудь в журнале. 3) не писали ли Вы когда-нибудь об АА в какой-нибудь из своих статей?

И еще: помните ли Вы мою просьбу - крокодильскую? Мне представляется, что, начиная со 2-й части там все - пародия, или, если не пародия, - повторения известных ритмических ходов поэзии XIX века (классической или 60-х годов).

 

Выше, выше, выше,

Вот она на крыше,

На седьмом эта'же

Прыгает, как мяч.

Это откуда-то уперто.

Или напр.:

А на Таврической улице

Мамочка Лялечку ждет.

Где моя милая Лялечка,

Что же она не идет?

Или:

К нам гиппопотам!

Сам - гиппопотам!

Или:

А змеи

Лакеи

Надели ливреи

Шуршат по аллее...

Я не хочу, чтобы Вы искали - но не вспомнится ли Вам нечто ритмоподобное?

 

Привет Гале. Завидую ее чтению. Не прочла ли она "Старые истории" Можаева? Там три поразительные рассказа: "Аноним", "Пенсионеры" и "Старица Прошкина". Этот человек умудряется не только не лгать, но и писать правду в самую точку.

Надеюсь, Петропавловская крепость радует глаз, а не пугает - какими-нибудь астматическими изобретениями. А как Варвара-Великомучительница?

Будьте здоровы и пишите мне.

Л. Ч.

Прилагаю свои "стихи" Памяти А. Я[кобсона].2

Читала некролог: очень сердечно3. Читала и две последние работы. Многое замечательно, многое - навязано ему. В работе о Б.Л. он часто цитирует Ваши стихи.

1 Строки из стихотворения А.С. Пушкина "Гречанке".

2 Л.К. переделала концовку этого стихотворения, и вместе с двумя другими эти стихи вошли в цикл "Памяти Анатолия Якобсона". См. в кн.: Лидия Чуковская. Стихотворения. М.: Горизонт, 1992, с. 105-106.

3 Владимир Фромер. Он между нами жил // Время и мы. [1978]. № 34.

46. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

Первая половина февраля 19791

Дорогая Лидия Корнеевна!

Стихи памяти A. Я. вписаны Вашей рукой на последней странице Вашей книги. Я их знаю и читал нескольким друзьям Толи.

Я тоже тогда начал писать стихи о том же. Но "звук" там оказался более "эпическим", чем в Ваших стихах, что не соответствовало тогдашнему впечатлению. Заранее по'нятое и отстоявшееся потянуло стихи в другую сторону. Вероятно, я к ним вернусь. Уже вертятся в голове новые строфы.

О знакомстве с А.А. я точно написать не могу. В Москве у меня есть запись, я ее отыщу. Было это на Ордынке. Кажется, осенью (скорее - весной!). Потому что дерево в окне маленькой комнаты показалось мне голым.

"Я вышел ночью на Ордынку" было написано вскоре после знакомства. И (кажется) впервые напечатано в одном из "Дней поэзии". Это тоже я могу проверить. Вообще же у меня память на эти вещи плохая. В последнем "Дне поэзии" есть нечто вроде пародии или полемики с этим стихотворением. Автор Преловский.

Были у меня еще стихи об А.А. Наверное, даже черновика не осталось. Но стихи я эти подарил ей. Примерно в то же время, когда А. Я[кобсон] написал ей стихи. Последнюю строчку помню: "И слышен только вещий шепот ваш...".

В статьях и диалогах я часто поминал А.А. Но где и когда, тоже не помню, потому что ни одной из своих статей не придаю большого значения. "Толкаю" две-три мысли. И все. Статьи свои я не люблю. В них долго не вырабатывался стиль. Только теперь, может быть, стал вырабатываться, когда я стараюсь не употреблять слова всуе.

Я ведь вообще переросток.

О корнях "Крокодила" я думал. Там есть ритмические реминисценции (не думаю, чтобы прямые заимствования) каких-то строк, строф из второй половины XIX в. Но главная стихия - народная поэзия: считалки, прибаутки, "скоморошины", частушки.

Выше, выше, выше,

Вот она на крыше...

Это считалка: "Дождик, дождик пуще, дам тебе гущи...". Ритмические источники "Крокодила" те же, что и "Двенадцати" Блока.

Вы ничего не пишете о Вашем здоровье, о работе. Хочется про это знать.

Мои петропавловцы пока ведут себя прилично. Правда, Пашка вчера наелся снега и сегодня кашляет, но, даст бог, обойдется. Оба хулиганят, разболтавшись за время болезни. Петьку я называю "маменькин Пугачев". А Варвару - "склоковыжималка". Она постоянно склочничает с родителями и братьями. Но пишет, стерва, хорошо. Мы обнаружили на ее столе бухгалтерскую книгу с заглавием "Московские записи", нечто вроде дневника, но с большими вкраплениями фантазии. Это дневник не о том, что было, а о том, что должно было бы быть. Т.е. проза.

Вообще она интересная, но уж очень трудно ее выносить.

Галя просит передать, что "Старые истории" она не читала. Долго мы прочитывали имя автора. Можаев? Если это он, то я не удивлюсь. Очень хороший писатель.

В первом номере "Дружбы народов" очень хороший рассказ Фазиля Искандера из серии "Сандро из Чегема". Проза Окуджавы показалась мне жеманной. В том же номере моя маленькая заметка, со второй половины вдрызг испорченная. Я сам в этом виноват, поручив сделать исправления и сокращения Аннинскому и не прочитав корректуры. А там описывалась одна из "декад литературы" тридцатилетней давности.

Читаю книгу Н. Раевского о Пушкине. Стихи Фета. Чехова. Не решаюсь приступить к "Поэтике Гоголя" Ю. Манна. Книгу эту хвалят знающие люди.

У нас снега. Деревья выглядят, как на прилагаемой фотографии. А на второй - троих Вы узнаете. Четвертый - молодой человек, приехавший узнать, в чем смысл жизни. Помните, как у Ильфа: "Ответил, что не знает".

Галя передает Вам привет.

Будьте здоровы.

Ваш Д.С.

1 Пометка Л.К.: получено 13.2.79.

47. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

26 февраля 1979. Пярну1

Дорогая Лидия Корнеевна!

Очень жду Вашего слова об этом стихотворении2. Если решите показать Львам, текст им не давайте. Они любят показывать еще теплые стихи совершенно чужим людям.

У нас новостей нет.

Будьте здоровы.

Ваш Д.С.

1 Пометка Л.К.: Д.С. о Толе 26/II 79.

2 К письму приложено стихотворение "Прощание", посвященное памяти А. А. Якобсона - с датой: февраль 1979. Пярну.

48. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

27 февраля 1979

27/II [79] [Телеграмма]

ГЛУБОКО БЛАГОДАРНА ЗА НЕОБХОДИМЫЕ СТИХИ1 ТЧК НАПИСАЛА ВАМ БОЛЬШОЕ ПИСЬМО ТЧК ОПЕРАЦИЯ МАРИИ СЕРГЕЕВНЫ ПРОШЛА УДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНО ТЧК ОБНИМАЮ ВАС ПРИВЕТ ГАЛЕ = ЧУКОВСКАЯ

1 "Необходимыми стихами" Л.К. называет "Прощание", посвященное памяти А.А. Якобсона.

49. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

5 марта 1979

5/III 79 Москва

Дорогой Давид Самойлович.

Меня беспокоит мысль, что предыдущее письмо я написала в том рассредоточенном состоянии, в каком писать не следует. Но и не отозваться тогда я не могла, потому что слишком была охвачена Вашими стихами.

Скажите, та властная строфа, которою Вы работаете в этих стихах, она - впервые? или она осуществлена была уже где-нибудь ранее - Вами, Пастернаком, еще кем-нибудь? Повторяя и повторяя стихи, я все время чувствую, будто покоряюсь новым, но уже издавна знакомым мне волнам, хотя и не узнаю' их. Как бы там ни было, они охватывают и захватывают, и власть их огромна. Каждый новый "захо'д" (повтор первой строфы) углубляет боль - и в то же время служит рычагом, поворачивающим основную тему новой ее стороною. Стихотворение движется как круги', совершаемые самолетом в воздухе на прощание - перед разлукой - еще один круг, и еще один, все выше и выше.

А рифмы - "невпопад" - бьют тревогу.

 

Марии Сергеевне жизнь спасли, но слаба она безмерно. Сегодня день Анны Андреевны. Вчера собрались на Ордынке (после панихиды, на которую я не хожу). Туда пошла - не для людей, а чтобы увидеть дверь, лестницу и за окном деревья. В комнатке все по-другому.

Будьте здоровы.

Л. Ч.

50. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

Конец июня 19791

Дорогая Лидия Корнеевна!

Мы здесь меньше месяца, и кажется, что много времени прошло. Хотелось, чтоб все было ровно, но смерть Марии Сергеевны что-то отсекла.

Я узнал об этом только вечером пятого. Приехать уже не мог.

Посылаю Вам стихи. Как стихи - они сырые2.

Работал много - переводил. Что со мной - не знаю. Прочитал жуткую книгу Ржезача. Лев не знает разницу между правдой и истиной3.

Как Вы? Напишите, если будет время и охота.

Ваш Д.С.

1 Пометка Л.К.: получено 30.6.79.

2 К письму приложены семь стихотворений на машинке: "Три стихотворения" (Памяти М.П.); "Свободный стих" ("Я рос соответственно времени..."); "Сближают болезни и смерти..."; "Это плоская равнина..."; "В духе Галчинского" ("Бедная критикесса..."). - Окончательный текст см. в кн.: Давид Самойлов. Избранные произведения: В 2 т. Т. 1. М.: Худож. лит., 1989, с. 262, 238, 264, 292, 271.

Отзыв Л.К. об этих стихах см. в письме 53.

3 Речь идет о книге Т. Ржезача "Спираль измены Солженицына" (М.: Прогресс, 1978).

51. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

1 июля 1979

1 июля 79

Переделкино

Дорогой Давид Самойлович.

Мне в эти дни очень не хватало Вашего письма и стихов. В воскресенье я всё получила. Спасибо. Судить о стихах я как-то еще не могу. Пока мне кажется, что 2-е и 3-е больнее, т.е. вернее - чем первое. Личнее. Но это, как Вы понимаете, не "критика", не "разбор" - а рукопожатие и благодарность.

Н[ика] - подвижница! - находит, конечно, за что себя корить1. Корит за то, что не сказала М[арии] С[ергеевне] правду о диагнозе. Та требовала (и от меня), а мы уклонились. Н. говорит: "Ей было по силам знать". - Но ей все равно уже было не по силам исполнить свои намерения. Она была слишком слаба. "Нет, она успела бы написать письма, которые хотела, и еще кое-что". Я этого не думаю.

Сегодня месяц со дня ее кончины.

 

В Вашем письме непонятны две последние фразы. "Прочел жуткую книгу Р[жезача]. Лев не различает правду от истины". Гм. В книге нет ни грана, ни грамма правды - самой простой, обыкновенной, внешней, фактической правды. И это Л. понимает отлично. Не понимает он своей роли в создании смрадной лжи - я же эту роль наблюдала, и не я одна, и мы предупреждали его, пытались остановить. Но он ведь глухо-слепорожденный, при таланте, доброте и щедрости. Немыслимо его вразумить. И сейчас он не понимает случившегося; он думает, случилось с другим, а не с ним. Случилось же с ним - и случилось несчастье. Никогда, во всю свою жизнь, он не был способен вырваться из стадного мышления. Так по очереди и падает из ямы в яму. Выкарабкался из одной - свалился в другую. И делает вид, будто ничего не случилось. Ан нет - случилось, и бесповоротно. Если бы он понял свой позор - он бы от него отмылся. Но он не понимает.

А я - понимаю. И меня отбросило от него на тысячи верст, словно его никогда и не было. Я на него не сержусь - это самое плохое. Он в восторге от своего успеха, от своей любимости, от своего окружения. Дай ему Бог не очнуться.

 

Спасибо за статью о Пастернаке и за знакомство с тезкой автора2. Бедняга автор вынужден был работать не на своей площадке и все же победителен, ибо чувствует П[астерна]ка "кончиками пальцев", как с точностью определил тезка. Читаю - и мучаюсь тем, что уже никогда не отвечу ему на то, на сё. Слышу под текстом многие наши разговоры. Плохо написаны первые три страницы, а дальше мысли разгораются, слышны живые интонации, иногда слышен даже его голос. (Напр.: "Метафора, конечно, вещь почтенная"...)

Кстати - вот Вам шпилька - он нигде не называет бессмертье молвой. Он утверждает, что "ранний П[астернак]" писал всего лишь о бессмертьи в бытовом смысле, о легенде, а поздний о подлинном бессмертьи, достигаемом, после трагедии, усилием воскресения... (Собственного.)

И вся его статья - усилье воскресенья.

Будьте здоровы. А я слепну очень интенсивно.

Привет Гале. Напишите когда-нибудь. Адрес на конверте.

Л. Ч.

1 Ника Николаевна Глен ухаживала за М.С. Петровых во время ее последней болезни. Подробнее о ней см. примеч. 1 к письму 7 ("Знамя", № 5).

2 Самойлов переслал диссертацию Анатолия Якобсона ""Вакханалия" в контексте позднего Пастернака" через Анатолия Гелескула (тезку автора).

52. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

11 июля 1979*

Дорогая Лидия Корнеевна!

Огорчили Ваши слова о зрении. И это легло на огорчение от разговора с мамой. (У нее все в порядке, но каждый разговор с ней - огорчение).

Человек, передавший Вам Толину работу, удивительный. Я очень хотел, чтобы Вы с ним подружились. В нем есть какая-то тайна.

 

Стихи о М.С. для меня тоже - не стихи. Первое - Вы правы - вообще очень плохое. Посоветуйте - вставлять ли их в книгу.

 

Я весь месяц работал как проклятый. Теперь можно бы и отдохнуть, но какая-то инерция действует. Каждое утро сажусь за стол.

Пока ничего путного.

Живем мы довольно хорошо. Дети не болеют. Это главное. Даже Галя немного отдохнула.

 

Вашу "шпильку" не принимаю. Там, правда, не скобки, а тире. Но для меня что молва, что легенда - одно и то же. А работа - Вы правы - талантливая. Этим бы ему и заниматься. Здесь Ким. Рассказал мне (сам не заметив) очень существенное. Но это до встречи.

 

Между правдой и истиной разница есть. Ведь Л[ев] в каждый данный момент не врет. А обнять целого не может. О А[лександре] И[саевиче] не с Вами говорить. Он, как и Л[ев], правды от истины не отличает.

Если нам доведется прожить еще лет 10, вся неправда - довольно кровавая - будет называться именем А. И.

С правдой надо обращаться осторожно.

Прочитал работу Р[аи] о Хемингуэе. Это отвратительно1. Напрасно Вы отличаете ее от него. Два сапога пара.

 

Ваш Д.

1 Вероятно, речь идет о книге "Хемингуэй в России", работу над которой Р.Д. Орлова начала в середине 70-х гг. Книга опубликована в Америке через много лет (Ann Аrbог. 1985). См. также: Р. Орлова. Русская судьба Хемингуэя // Вопр. лит. М., 1989. № 6, с. 77-107.

53. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

19 июля 1979

19/VII 79

Дорогой Давид Самойлович.

Я болею. "Нарушено кровоснабжение правого полушария мозга". Читать и писать не позволя[ют]. Я не работаю. Доработалась до этого самого нарушения. Но, думаю, на письмо меня все-таки хватит.

Прежде всего о стихах. Думаю, что стихи памяти М[арии] С[ергеевны] включить в сборник надо. Какая-то ее благоуханность, самоотреченность там передана. Если говорить не "о качестве стихов", а о схожести портрета, то в портрете, для полноты сходства, не хватает - ее страстности. Она ведь была не только тиха, скромна, тверда, горда, но и страстна, полна любвей и ненавистей. (Это я не к тому, что Вы это должны отразить - а просто так - о ней - Вам.)

Про новые стихи. Ну как о них писать, если Вы вперед заклеймили бедную критикессу? Невольно чувствуешь себя ею... "Свободный стих" прекрасен, прекрасен - в доказательство скажу, что моя внутренняя биография совсем не совпадает с Вашей, совпадения - во времени - не те, - и все равно повторяю: "Свободный стих" прекрасен, мудр и, сквозь горечь - счастлив. Да будет так! (Или, точнее: пусть было так, хотя и "было не так" - для меня.) Однако, превращаясь на мгновение в бедную критикессу, позволю себе заметить, дорогой мэтр, что, быть может, слово "схождение" следует заменить другим? Осмеливаюсь предложить "нисхождение". Но тогда нельзя - "под". Ну, Вам виднее... "Сближают болезни и смерти" оставило меня холодной, как цемент, а вот "Эта плоская равнина" тронуло. (Там где-то сквозит Тютчев - "Эта скудная природа" - ну и пусть.)

Теперь от стихов перехожу к прозе, т.е. к Вашему письму, а потому и к Т[олиной] диссертации1. Я писала, что работа его - талантлива. Изучив ее досконально, остаюсь при том же мнении - да, талантлива, а иногда и проницательна и точна, то есть талант его - талант восприятия - являет себя в полном блеске. Но когда Вы пишете: "Вот его настоящее дело" - я не согласна. Он писатель, а не "ученый", и диссертация вовсе не его дело. Конечно, талантливый скрипач может талантливо исполнить мелодию и на трубе, но Т[оля] все-таки сыграл мелодию не на своем инструменте - он не доктор наук! он писатель! - и жаль, что ему пришлось "защищать докторскую". Это раз. И два: я все равно (полная тьма, комната исчезла из глаз, полушарие на 4 минуты вышло из строя - оно ведает глазами!) не люблю "Вакханалию" (кроме конца и начала); "Зимняя ночь", "На Страстной", "Рожд[ественская] Звезда", "Дурные дни" - это волшебство, чудотворство, а "Вакх[аналия]" не без беллетристики. "Структурализм" между "качеством" (говоря грубо), между пораженьем и победой, разницы не делает (наука! структурализм так же не любит слова "чудо", как марксизм) и мне жаль, что Т[оля], одаренный чутьем и слухом, как бы не слышит и не чует разницы. Ведь "Вакх[аналия]" родственна перечисленным стихам только темой и словоупотреблением, а это так мало... (Для диссертации довольно.)

 

Вы пишете, что в его тезке есть какая-то тайна2. Да, наверное так. Житков когда-то написал об одном человеке: "Говорит по тугой проволоке, а под этим страсть". Этот тоже говорит по тугой проволоке - а что под этим? Во всяком случае, сосредоточенность и отдельность.

 

Насчет Р[аи] Вы, боюсь, правы. Она только толковее его, и потому мне с ней легче, но та же поверхностность во всем, та же подверженность любой моде. Ничего не вглубь, все вширь... Работу ее о Хеминг[уэе] я не читала. А Вы - говорите ли ей о ее работе правду, хотя бы и смягченно?

Об А[лександре] И[саевиче] молчу, ибо не поняла Ваших недобрых строк.

Будьте здоровы! Гале привет.

Л. Ч.

1 Имеется в виду диссертация А. Якобсона. О ней см. также письмо 51 и примеч. к нему.

2 его тезка - Анатолий Гелескул.

54. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

Конец июля 1979*

Дорогая Лидия Корнеевна!

Очень прошу Вас не отвечать на мои письма, пока "кровоснабжение правой половины", т.е. то, что в мире называют "энергетический кризис", не восстановится. Прошу только в двух словах писать мне о Вашем здоровье. Отдыхайте, ради бога, и "пусть Вас не волнует этих глупостей", как говорил Беня Крик.

Ваши слова о "Свободном стихе" для меня очень важны. Вы знаете, в чем мы с Вами схожи? В каждом из нас есть шампур. Только в Вас - штык острый и сияющий, а во мне шампур, на который нанизано мясо разного качества. И я его, по гаргантюэлевскому устройству, съедаю, и не без удовольствия. Зато мне совершенно чуждо покаяние. Формула - "не согрешишь - не покаешься, не покаешься - не спасешься" - не моя. Я не считаю, что покаяние есть способ спасения. Я за грехи готов отвечать. А каяться не желаю.

Покаяние, как способ спасения, глубоко противно мне в Р[ае]. (И [в] ее работе о Хемингуэе.) Вы спрашиваете, сообщил ли я ей свое мнение. Сообщил, в довольно резкой форме, после кислого комплимента, что вообще это интересно. А покаяние глубоко претит моему литературному вкусу.

Л[ев] - человек несколько иного ряда. Он тоже съедатель разных шашлыков, но ест с таким завидным удовольствием и так жаждет новых, что вызывает порой восхищение. А покаяние его - просто литературный прием.

Два стихотворения памяти М[арии] С[ергеевны] (второе и третье) я, возможно, напечатаю в "Новом мире". Ариша1 дала на это согласие. Напишу я и предисловие к переводам М.С. для "Иностранной литературы". Стихи мои о М.С. ни на что не претендуют. Это мое ощущение ее смерти (2-е и 3-е). Написал я еще одно. Вместо первого.

О Толе. Писатель ли он? Конечно, писатель. Но из тех, что прекрасно пишут о литературе. А другого я не знаю.

Дорогая Лидия Корнеевна, ради бога, будьте здоровы. Я очень люблю Вас. Это, кажется, мое последнее признание в любви.

Никогда не сердитесь на меня и не огорчайтесь, если я пишу не то.

Купил Вам пластинку модернистской музыки (Шенберг).

Будьте здоровы.

Ваш Д.

1 А.П. Головачева- дочь М.С. Петровых.

55. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

9 августа 1979

Дорогой Давид Самойлович. Уже давно написала Вам в уме множество ответов на Ваше письмо от ... но датой Вы писем не удостаиваете. Ну, в общем, на Ваше письмо о шампуре. Здоровье мое получше, но худо.

Моя радость - музыка. Спасибо за обещанную модерную пластинку. Но я и Моцарта уже научилась слушать и любить. Вот с Бахом труднее.

О шампуре. Между мною и Вами - увы! - сходства нет, и не по причине разного к[акого]-н[ибудь] отношения к разным периодам истории, а гораздо глубже, и, я сказала бы, "физиологичнее". Я - от природы, от рождения не люблю того, что условно называется "жизнь". Не та или другая; не то или другое десятилетие, или тот или иной возраст - а вообще. У меня к ней аппетита нету - и не было ни в 7, ни в 17, ни в 27 и т.д. Объясняется это, наверное, чем-нибудь очень простым - пороком сердца с детства, базедовой с 8 лет, tbc с юности, а потом нарастающей слепотой и т.д. Бессонницей. Гаргантюаизма ни грана. Маяковский, жалуясь, писал:

 

В детстве может на самом дне

Сносных найду 10 дней.

Нет, я 10 сносных не найду. Мне ближе фраза Достоевского (кот[орого] я не очень люблю): "Целая минута блаженства - да разве этого мало хотя бы и на всю жизнь человеческую". Да, вот минуты счастья за 72 года - они набрались. Ими жива.

Покаяние я признаю, но не как профессию и не как литер[атурный] прием - а как момент душевной жизни, краткий и пронзительный. Когда же начинают нянчиться со своим покаянием - тоже не люблю. Елей, ханжество.

Л[ьва] я разлюбила в тот день, когда поняла, что к нему применима Ваша строка: "Но в толчее и на торгу"1. Я не выношу ни толчеи, ни торга, они для меня и добротой не искупаются.

О Толе. (Опять о Толе! И так будет всегда: он неотступен в своем отсутствующем присутствии): когда я утверждаю, что он писатель, я не имею в виду: беллетрист и поэт. Я этим словом утверждаю: ему критикой было заниматься, созданием литерату­ры о литературе, а не "наукой", не "литературоведением". Не диссертацию о Пастернаке писать, а эссе. Не для структурализма он был создан, а - Вы написали, для чего.

 

Он создан был, чтоб воздавать...

(что, по-моему, не исключает и то, что Вы отрицаете в первой строке, но тут уж другая тема).

В Переделкине меня навестил - зашел от соседей - Бёлль2. Милый он человек. Он очень переменился за 4 года: у него тяжелый диабет. Он пришел, когда в доме у меня не было ничего, кроме каши, супа и кефира: т.е. тех ед, кот[орые] мне дают с собою из города. Но, к счастью, он только что пообедал. Мы просто посидели на лавочке возле дома. Фотографов и прочего неприличия, состоявшегося за день до этого "в толчее и на торгу" - к счастью и гордости моей, разумеется, не было.

В нем есть лучащаяся сосредоточенность, чем-то родственная А[ндрею] Д[митриевичу].

Ну вот, теперь я устала.

Привет Гале. Надеюсь, все у вас здоровы. Пишите мне.

Л.Ч.

9/VIII 79

1 Строка из нового варианта "Прощания" - см.: Д. Самойлов. Снегопад. М., 1990, с. 175.

2 Генрих Бёлль (1917-1985), немецкий писатель.

56. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

Середина августа 19791

Дорогая Лидия Корнеевна!

Огорчают Ваши сообщения о болезнях, но - верю, что это дело временное. Есть, между прочим, такой психологический закон: последняя болезнь кажется наихудшей. Это я Вас не успокаиваю, ибо знаю, насколько Вы всегда точны и тверды духом. Но все же...

О шампуре. Я не больно хорошо помню этот свой образ. Память у меня дурная, а образов мелькает много. Но то, что мы с Вами разного устройства - это верно. Вы пишете об этом даже с некоторым неудовольствием.

Я привержен удовольствиям жизни, я жизнь люблю "физически" гораздо больше, чем умом. В этом моя слабость, но это мое свойство, видимо, единственное, что позволяет мне считать себя поэтом. (По какому-то самому большому счету я себя поэтом не считаю - не хватает гениальности.)

Понимая эту мою слабость, я не лишен раскаяния и покаяния, но считаю это делом "унутренним", не для форума и не для литературного текста. Для меня это не тема литературы.

Тут я с Вами совершенно согласен.

А Л[еву] и Р[аю] я любить могу, но не так, как Вы умеете любить, а любить своей жизнелюбивой слабостью, т.е. снисходительностью. Опять-таки чувством, а не умом.

О Толе. Он, конечно, писатель. Тут спору нет. Но и недописатель, потому что мало до чего дописался. Его темперамент был направлен вовне, не в строку, не в страницу. Он мог быть и таким писателем (т.е. писателем о литературе), да тратился не на это. И не все ли равно, кем он был. Мы его любили за то, что он был личность.

 

Бёлль очень милый и умный. Но самое в нем притягательное - человечность, доброта. Да и писатель прекрасный. И насчет родства с А[ндреем] Д[митриевичем] Вы правы.

Ваш Д.

1 Пометка Л.К.: получено 19.8.79.

57. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

18 сентября 1979

Дорогая Лидия Корнеевна!

В тот раз мы с Вами не довидались. Теперь увидимся через месяц - с середины октября до конца ноября думаем быть в Москве.

У нас новостей никаких. Мальчики пытались заболеть, но потом переменили намерения. Здесь открылось множество мелких дел по дому, которые требуют затраты времени: пойти, договориться, нанять, достать и т.д. У меня от этого всегда портится настроение.

Кислое оно еще и оттого, что собираюсь писать прозу, но в голове ни одной мысли и ни одного слова. Хорошо было классикам: "Гости съезжались на дачу". И поехал дальше писать какой-нибудь гениальный образ.

А в наше время так не начнешь, потому что гости не съезжаются, а заваливаются нахрапом и их кормить надо, а не описывать.

Привет Вам от Гали. А от меня привет Люше.

Ваш Д. С.

58. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

Начало января 19801

Дорогая Лидия Корнеевна!

Московская поездка ужасно оказалась тяжела. Есть проживания разных уровней и, видимо, социальную ситуацию, как наиболее острую, могут проживать только выдающиеся люди.

Для меня же двух смертей (Глазков и Крамов2), одного тяжелого инфаркта, двух детских болезней (Петя и Паша), маминого дряхления - достаточно.

Мои дела пока, как говорится, на мази. Но все эти книги и публикации не радуют. И так было скверно на душе, что не хотелось звонить Вам, нагружать все это на Вас.

Здесь мы уже три недели. Я, как говорится, "оклемался" и "руки тянутся к работе". Но у Пашки приступ астмы каждую ночь. Он бледный, тощий. Галя тоже прихварывает.

Погода осенняя. Никакой зимы.

Ждем через несколько дней Варвару, которая постоянно торжествует над нами победы.

 

Перед отъездом видел Часового. Проза у него необыкновенно интересная. Не­обычайная энергия памяти3. А вот в носорожью историю встрял он зря4. История противная. Но надо всегда помнить о том, что' плавает в проруби.

 

Сейчас ничего не пишу (два-три наброска), но почему-то не беспокоюсь по этому поводу. Надо дотягивать "Книгу о рифме" к 15 февраля. Видимо, в этих числах буду в Москве.

Ваш Д. Самойлов

1 Пометка Л.К.: получено 3.1.80.

2 Глазков Николай Иванович (1919-1979), поэт; Крамов Исаак Наумович (1919-1979), писатель, критик.

3 Речь идет о новой книге Льва Копелева "Утоли моя печали", которую Самойлов читал в рукописи. Книга вышла через год (Ann Arbor: Ardis, 1981).

4 В журнале "Континент" № 19 за 1979 г. - а незадолго до этого в парижской газете "Русская мысль" - был опубликован хлесткий публицистический памфлет В. Максимова (в то время главного редактора "Континента") "Сага о носорогах", направленный против либерального Запада. Под вымышленными фамилиями в памфлете угадывались реальные люди. Публикация вызвала широкую полемику в западной печати, а также раскол в русской эмигрантской прессе, где в одном лагере оказались "Континент" и "Русская мысль", а в другом - журналы "Синтаксис" и "Время и мы". Л. Копелев выступил в пятом номере "Синтаксиса" со статьей "Советский литератор на диком Западе". Статья содержала резкую критику "Саги". В. Максимов продолжил начатую полемику. См. в частности: В. Максимов. Они и мы. Континент. № 23.

59. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

Середина января 19801

Дорогая Лидия Корнеевна!

Может быть, и надо Вам на некоторое время отдаться на волю музыки и "охоты не работать". Но сам знаю, что это трудно. "Руки у меня тянутся", потому что я природный лентяй и больше всего люблю ленивые забавы, вроде сидения в кафе за рюмкой коньяку. Мне отрываться от привычки работать опасно. А Вы любите работу. Вам можно (и должно) иногда отдыхать.

Хочется, конечно, поскорей прочитать Ахматову последних лет. Но это уже соображение эгоистическое.

У нас все постепенно налаживается. Главное - Паша почти перестал кашлять. От этого и настроение у нас с Галей улучшилось. И все идет здесь заведенной колеей: дети, работа, чтение; а общения никакого.

Правда, недавно был у нас в гостях (проездом) один шибко осведомленный москвич, который рассказывал о всяких литературных страстях. Мнения, конечно, возрастают возмутительные. Но они как-то не очень пугают (здесь в приличном отдалении). В России труднее всего привыкнуть к тому, что вообще возможны разные мнения, в том числе и неприятные.

Рассказывал тот же человек о размолвке Ефима Э[ткинда]2 с А[лександром] И[саевичем]. Что там происходит?

А.И. может, во всяком случае, радоваться: его мнения и проекты начинают овладевать массами (что я и предсказывал), но массами самыми скверными. Ему пора уже выращивать коня из белого жеребенка. Чем черт не шутит.

О Часовом Вы правы. Но когда я его долго не вижу, начинаю скучать по его детской улыбке и жадному любопытству ко всему. Он уже, конечно, перерос должность часового, ибо из всей службы ему нравится только развод караулов с музыкой.

Но дай бог ему здоровья.

Я только что закончил возню (довольно нудную) с рукописью "Рифмы". Извел две бутылки клея. Но так и не уверен, что рукопись имеет "товарный вид".

Стихов мало - какие-то наброски. Буду ждать, может, поэма наклюнется.

В "Н[овом] мире" (негодяи!) напечатали два стихотворения на смерть М.С., но без посвящения! Объяснение одно: забыли. Что с ними делать? Еще напечатали в "Др[ужбе] народов" и в "Октябре" (он новый!).

Вот и все мои успехи и новости.

Привет Вам от Гали. А от меня - Люше. Обязательно будьте здоровы.

Ваш Д.С.

1 Пометка Л.К.: получено 25.1.80.

2 Ефим Григорьевич Эткинд (1918-1999), переводчик, литературовед, профессор. В апреле 1974 года он был исключен из Союза писателей, лишен ученых степеней и возможности преподавать. Вскоре эмигрировал с семьей во Францию.

В июне 1979 года Е. Эткинд выступил в парижской газете "Монд" со статьей, где утверждал в частности, что русские аятоллы архаичнее иранских. Солженицын ответил репликой "Персидский трюк" (октябрь 1979). В те годы полемика в западной печати доходила в Россию замедленно. Очевидно, какие-то слухи об этих статьях дошли до Самойлова.

Об этой полемике см. также: Александр Солженицын. Угодило зёрнышко промеж двух жерновов // Новый мир. № 9. 2000, с. 133; Публицистика: В 4 т. Т. 2, с. 511.

60. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

5 апреля 1980

5/IV 80

Дорогой Давид Самойлович.

Простите мне мое долгое молчание - оно вызвано не чем иным, как 1) авралом; 2) аритмией; 3) подготовкой к 1 апреля (день К.И.); 4)моей болезнью накануне этого дня и после этого дня; 5) Люшиной болезнью, вызванной тем, что накануне она упала с лестницы, а потом вела 6 часов всю программу с to 38,9.

Сейчас ситуация такая: у Л[юши] to нормальная, синяки пожелтели; а я в общем здорова, но в частности сегодня разыгралась аритмия. Не следовало бы в столь аритмическом состоянии писать, да что поделаешь, видимо

покой нам только снится1,

и надо писать друг другу

покуда мы видим, покуда мы дышим,

покуда мы живы, покуда мы слышим2.

Кстати о "видим": меня беспокоит, что Вы перетрудили себе глаза корректурой. Значит, и моя лупа не помогла.

Хочется написать о каких-нибудь радостях. 26 марта, в день рождения М.С., был вечер ее памяти в Университете. Я ведь никогда никуда на люди не хожу, а тут пошла. И испытала большую радость. Прекрасно говорила Ю.М. Нейман; прочли интересное письмо Тарковского; но лучше всех был Гелескул. Удивительное, радостное сочетание в его речи тонкости мысли с точностью выражения. А более всего поразила и обрадовала меня аудитория. Как они слушали! 4 часа без кашля, сморкания, шепота слушали, очень деятельно и восприимчиво, слушали стихи М.С. И сами читали ее стихи - и по их чтению слышно было, что они понимают и любят... Ну, конечно же, были на вечере и промахи: напр., читала актриса, но слушатели совершенно явно ее отвергли, так что это безопасно.

Да, это была для меня большая радость и неожиданность: такие слушатели. А стихи! Богатство, праздник русского языка, сила. Многие строки сразу станут цита­тами, потом поговорками. Пожалуй, самое главное их свойство - сила, и не истерическая, как у М. Ц[ветаевой], а спокойная. Они страстные и горькие, но спокойные, твердые.

С Ахм[атовой] сходство в том, что обе писали на основном русском языке, как и говорили. Другого сходства нет - разве что в естественности, но естественность - свойство всех хороших стихов.

Есть в опыте больших поэтов

Черты естественности той...3

 

Пишете ли прозу? Пишутся ли стихи? Кончили ли возиться с "Рифмой"?

Будьте здоровы. На гостей спускайте собаку.

Привет Гале.

ЛЧ

На вечере М.С. я подумала: вот сейчас сказал бы свое слово Толя.

1 Строка из стихотворения А. Блока "Река раскинулась, течет, грустит лениво..." ("На поле Куликовом".1).

2 Перефразированы строки из стихотворения М.С. Петровых "Назначь мне свиданье на этом свете..."

3 Строки из стихотворного цикла Б. Пастернака "Волны" ("Здесь будет всё; пережитое...").

61. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

Середина апреля 19801

Дорогая Лидия Корнеевна!

В один день получил я два сообщения о вечере памяти М.С. - от Вас и от Ники. Это и радостно, и горько за нее, за обычную судьбу русского поэта.

Недавно я подбивал Толю Гелескула написать о М.С. для тартуских ученых записок. Наверное, его выступление - готовая статья.

Но если он не напишет, напишу я. Ведь о М.С. ничего не написано. И нельзя отда­вать это дело только будущим историкам литературы. Они, может, и толковее напишут, но отдаленней, и в какой-нибудь ряд будут ее вставлять. Наверное, рядом с Ахматовой.

Нет поэта более чистого, чем М.С., высокогорного. Даже А.А. и та "замутненнее".

А Т. Я[кобсон] - да! - ему бы о ней и сказать.

Как Ваша аритмия? Как Люша? Окончились ли "авралы"? Как прошел день Корнея Ивановича?

Книгу о рифме я сдал. Теперь она год будет валяться в редакции. Еще отправил небольшую рукопись в Таллин: местное издательство собирается выпустить небольшую книжку моих эстонских стихов и переводов с эстонского.

С переводами я решил сделать перерыв - так они обрыдли. Рифмы уже в голову не лезут.

Пытаюсь читать, но глаза быстро начинает резать.

Все же прочитал прекрасные "Заметки о русском" Лихачева в "Новом мире". А сейчас перечитываю "Мастера и Маргариту". Читаю медленно, испытывая физиче­ское удовольствие от того, как написано.

У нас весна. Было солнечно и морозно. Теперь хмуро. И все же свежо, хорошо. Птицы уже поют весенние.

Вообще же для меня весна всегда пора томительная. И редко что-нибудь получается.

Будьте здоровы. Всего Вам доброго.

Не сердитесь на машинку.

Ваш Д.С.

1 Пометка Л.К.: получено 18.4.80.

62. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

23 апреля 1980

23/IV 80

Дорогой Давид Самойлович.

Теперь уже состоялся и в Ленинграде вечер Марии Сергеевны. А сегодня - сейчас - поминают ее (судя по билету, присланному мне Левоном1) - поминают ее в Еревани. Надеюсь, читают там не только переводы.

О вечере ленинградском (16/IV) я с пристрастием допрашивала Нику и Нину Мих[айлов]ну2 и одного моего ленингр[адского] приятеля. По-видимому, он был го­раз­до лучше, чем в Москве в ЦДЛ, но беднее, чем в Москве в Университете. Без Гелескула. И стихов читали мало - воспоминаний и рассуждений было больше, чем стихов.

Конечно, напишите Вы о ней непременно. Гелескул своим чередом, а Вы - своим. Сами же говорите, что о ней ничего не написано. Вот и напишите. Это верно, что она самая высокогорная. А на Ахматову, мне кажется, она просто ничем не похожа. Ну, обе женщины и обе "классики". Только и всего.

Я получила Ваши стихи Т[арковско]му, спасибо. Они сильные. "...вырастили стих" - великолепно. А вот последние 4 строки мне не кажутся удачей. 1) "стихия" слишком близко стоит к "стиху"; 2) в последней строке "я" проглатывается, а ведь "я" - persona grata - не должно проглатываться... Быть может, я пишу вздор - проверьте. Кроме того, в этом случае мне не по душе неточность рифмы: "стихии - Марию". Тут хочется полноты звука. А вообще стихотворение прекрасное, я сразу его запомнила наизусть, как молитву3.

Спит, как младенец, в колыбели...

Благослови ее Господь!

Да, как было бы хорошо жить, если бы верить, что на том свете каждый получит отраду - каждый, кто заслужил. Тогда верилось бы, что ей сейчас отрадно.

Вы спрашиваете, как прошел день К.И. "Объективно говоря" - хорошо. Т.е. в смысле "программы". Была интересная выставка - книги с надписями Корнею Ивановичу - Розанов, Ахматова, Блок, Гумилев, Ходасевич и др.; Л[юша] читала отрывки из его записей о Чехове, а Кл[ара] Изр[айлевна] - из писем. Был и голос К.И. - он в детском саду... "Субъективно же" невыносимы мне и Л[юше] эти дни. В комнату, вмещающую 20 человек, можно искусно всадить 45, но не 60, кот[ор]ые, к тому же, являются когда кому хочется. Хозяева все время в судорогах, п[отому] ч[то] 80-лет­нему Каверину негде сесть и он стоит, а кому-то дали торт, но не дали ложки - и т.д. Потом, ночью, все это снова и снова наезжает на меня, и я терзаюсь всеми содеянными неприличиями. Кому-то я не успела слова сказать, с кем-то не простилась, кого-то не устроила в машину (которой у меня нет)... Но потом вспоминаю, что хорошо читали стихи Инна Львовна и Семен Израйлевич4, что их прекрасно слушали и что, может быть, кому-то это надо, раз 2 раза в год непременно приходят 60 человек.

А стоит это очень много сил - Люше, Фине, Кларе - и почему-то мне, хотя я не делаю ровно ничего, а только сижу, заткнутая в угол, и не понимаю, кто вошел, кто вышел. (Вижу я только тех 4-х человек, кот[орые] сидят возле.)

В 1982 г. - столетие со дня рождения К.И. Ни одно изд[атель]ство не готовит ни одной взрослой книги; Литфонд не собирается чинить дачу; Союз не собирается устанавливать доски ни в Л[енингра]де (прожил 20 лет), ни в Москве (30).

Наверное, в этом виновата я.

Л. Ч.

1 Левон Мкртчян (1933-2000), критик, переводчик, ученик М.С. Петровых.

2 Нина Михайловна Коптелова, знакомая А.А. Якобсона.

3 Речь идет о стихотворении Д. Самойлова "Арсению Тарковскому" ("Мария Петровых да ты..."). Последняя, 4-я строфа "И я теперь, когда живу / По воле внутренней стихии, / Тебя, Арсений, и Марию / К себе на помощь я зову", о которой пишет Л. К., при публикации автором снята (см.: Давид Самойлов. Избранные произведения: В 2 т. Т. 2. М.: Худож. лит., 1989, с. 398).

4 Упомянуты поэты Инна Львовна Лиснянская и ее муж Семен Израилевич Липкин (1911-2003).

63. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

Май 19801

Дорогая Лидия Корнеевна!

В Вашем письме, несмотря на усталость, бодрый голос. Восхищаюсь энергией Люши при устройстве Дня К.И. Передайте ей мой привет. А от Союза и от Литфонда чего же ждать? К.И. им крепко насолил. И добрые люди об этом знают.

Начал я писать о М.С. Ужасно трудно для нее подыскивать слова. Да и жанр избрать трудно. Не хватает ни для обширных воспоминаний, ни для серьезной литературоведческой статьи. Стараюсь обрисовать ее характер и назвать какие-то свойства ее поэзии.

Пока движется туго.

Переводы я пока бросил - просто устал от них и от статей, которые писал послед­нее время.

Телевидение из Горького приезжало, чтобы снять меня для фильма о Болдинской осени. За отсутствием автора читал пушкинские стихи того времени.

За последние дни написал несколько стихотворений. Прочту их при встрече.

Больших новостей у нас нет. Все здоровы. Гости продолжают приезжать.

Не пишу больше, надеюсь на скорую встречу. Будьте здоровы.

Ваш Д.С.

1 Пометка Л.К.: получено 13.5.80.

64. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

Вторая половина июня 19801

Дорогая Лидия Корнеевна!

Не писал Вам давно из-за многодневных празднований и какого-то смутного ощущения нового возраста, которого и сам понять не могу. Какая-то лень и апатия на меня напали.

Рая мне писала о премии, присужденной Вам. Ничего об этом не знаю.

Все последнее время по какому-то совпадению занимался поэтами, недавно ушедшими. Написал о Глазкове в "Литгазету", предисловие к стихам М.С. для Тарту и предисловие к стихам Н.В. Стефановича для альманаха "Поэзия"2.

Знаете ли Вы Стефановича? Он поэт истинный и замечательный. Постараюсь раздобыть его стихи для Вас.

Вообще же, несмотря на то, что сейчас в Пярну много москвичей, на душе у меня скука. Стихи не пишутся.

Одна отрада здесь - Юлий Ким с его чудесными песнями3.

Видел по телевидению интервью Дудко4.

Какой противный и фальшивый поп!

В день рождения мне подарили много прекрасных пластинок. Я понял, что мое музыкальное сознание где-то на уровне романтиков - Бетховен, Шуберт, Мендельсон, Шопен, Брамс до Малера включительно. Для слушанья более раннего и более позднего (Прокофьев, Шостакович, Бриттен, которых тоже люблю) нужны уже душевные усилия.

Пробавляюсь музыкой и чтением Маковицкого, очень медленным, ибо великого старика невозможно воспринимать большими дозами5.

Тарковский прислал мне очень хорошую книгу стихов. В нем еще много поэтической энергии, и даже некоторая велеречивость ему простительна.

Вот и все мои новости.

Очень хочется узнать о Вас, о Вашем самочувствии и работе.

Галя Вам кланяется.

Будьте здоровы.

Ваш Д.С.

1 Пометка Л.К.: получено 27.6.80.

2 См.: Памяти Николая Стефановича (1912-1979) // Альманах "Поэзия", 1981, № 29.

3 Юлий Ким (р. 1936), поэт, драматург, автор и исполнитель песен.

4 Священник Дмитрий Дудко был арестован 15 января 1980 года за проповедническую и правозащитную деятельность. После ареста его держали вместе с уголовниками, которые его избивали. Еще до суда он выступил по московскому телевидению и осудил свою прежнюю деятельность как "антисоветскую" и "вредную".

5 Речь идет о "Яснополянских записках" врача и секретаря Льва Толстого Д.П. Маковицкого, напечатанных в журнале "Вопросы литературы" (1978, № 10).

65. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

30 июня 1980

30/VI 80

Дорогой Давид Самойлович.

Я очень рада, что Вам сообщили ответственные лица, что Вы - "известный поэт". А Вы и не знали. Воображаю, как долго эти деятели культуры обдумывали, как Вас определить: известный, ведущий, выдающийся или талантливый. На Вашем месте я послала бы составителям адреса телеграмму: "Поставьте мне, пожалуйста, телефон".

Стихи прекрасные. Особенно понравилось мне: "Я сделал вновь поэзию игрой".

Что касается попа, то вполне разделяю Ваше отвращение. Я никогда его не видала и не слыхала, но кое-что почитывала - с неохотой и трудом. Плоско, пусто и не без претензий. Читая, думала: "Бывает, что люди пишут вяло и неинтересно, а в беседах весьма победительно". (Бывает и наоборот.) В данном случае я ничего не понимаю, т.е. не понимаю, в чем чары его - для многих и многих знакомых мне интеллигентных людей. Телевидением и письмом они были потрясены. "Многие плакали". Но, я думаю, скоро утешатся, изобретя для него какое-нибудь оправдание.

Моя премия - это соль на рану. Рана - выпуск французского издания 2 тома (до русского) в искалеченном виде. Только что я собралась заявить публичный протест, как посыпались хвалебные статьи, а потом премия. На статьи я плевала бы, но не могу же я оскорбить милых людей из PEN-клуба, которые присудили мне премию Свободы за эту изуродованную книгу... А видеть ее не желаю1.

Вообще, дела мои плохи. Я никак не могу научиться ходить - все лежу или сижу. Работаю часа 3 в день, не на минуту более, п[отому] ч[то] только 3 часа действуют "волшебные капли". Осенью мне предстоит операция: один глаз погиб безнадежно, надо попытаться спасти другой. Летом надо "окрепнуть". Пока не удается. Езжу на дачу, но и там

У меня одна дорога -

От окна и до порога2,

на более долгий путь нету сил. Даже по саду еще не хожу, среди любимых деревьев.

Музыку слушаю. Но в музыке я разбираюсь плохо, не с такой отчетливостью, как Вы. Мне требуется не раз и не два слушать, и слушать, и слушать одно и то же. Прокофьев мне труден, а вот Шостаковича, в отличие от Вас, слушаю с упоением. Бриттена почти не знаю. Бах труден. Шопена у меня мало. Кажется, больше всех люблю Бетховена.

В "Знамени", говорят, напечатаны воспоминания Кривицкого, в которых он поносит меня - не называя, впрочем, по имени. (Имя запретили.) Когда я работала в "Н[овом] Мире", у меня, мол, был длинный нос, были большие ноги, вкусы в л[итерату]ре и поэзии унаследованы от Зин[аиды] Гиппиус (кот[ор]ую я никогда не читала). Нападками Кривицкого горжусь - он негодяй с головы до ног, редко встречаются такие законченные негодяи3.

Будьте здоровы. Привет Гале.

ЛЧ

1 Речь идет об издании "Записок об Анне Ахматовой" в переводе на французский (Париж: Albin Michel). Л.К. была недовольна тем, что издательство внесло от себя многочисленные сокращения и перемены, не согласованные с автором. Однако премия Свободы, как выяснилось позже, была дана автору не за "Записки", а за все книги, вышедшие на французском языке по совокупности.

2 Эпиграф к стихам Ахматовой "Последнее возвращение". Эпиграф - строки из "Лагерной песни" С.З. Галкина (1897-1960).

3 Александр Юльевич Кривицкий (1910-1986), зам. главного редактора (К. Симонова) в журнале "Новый мир", журналист. О работе в "Новом мире" и столкновениях с Кривицким см.: Лидия Чуковская. Полгода в "Новом мире" // Соч.: В 2 т. Т. 2. М.: Гудьял-Пресс, 2000.

В 1980 году в журнале "Знамя" № 5 опубликованы воспоминания А. Кривицкого "Елка для взрослого". Хотя в восьмидесятые годы имя Лидии Чуковской было в России под запретом, Кривицкий обходит эту трудность и пишет о своих идейных разногласиях "с заведующей отделом поэзии с холодными глазами".

66. Д. С. Самойлов - Л. К. Чуковской

Вторая половина июля 19801

Дорогая Лидия Корнеевна!

Радуюсь Вашей премии и поздравляю Вас. Действительно ли много важных упущений во французском издании? У меня в этом смысле характер совсем не похож на Ваш: было бы дело сделано в целом, а детали - Бог с ними.

А вот здоровье Ваше очень огорчает. Операция глаза - скверная штука. У меня их было четыре.

И все же помогает.

Надо, наверное, начать ходить к Кацнельсону2. Хорошо он понимает в своем деле.

Хотел бы написать Вам что-нибудь веселое, но ничего отрадного не происходит. Я совсем, было, скис после юбилея. Но приехали приятные люди. А я ведь умею отвлекаться. Читаю (правда, медленно) разные книжки. Перечитал рассказы Замятина. "Серебряный голубь" Андрея Белого. Многое от него в нашей прозе пошло. Он как-то загнул линию Лескова и приспособил к XX веку. Пильняк и проза 20-х годов чуть не вся от него. И все же последней симпатии к Белому у меня нет. К тому же читаю "Гамаюн" - книгу В. Орлова о Блоке, где Белый довольно противный. "Гамаюн" читается хорошо и вообще нужна такая читабельная биография Блока. Я[кобсон] в своей работе о Блоке всех свалил в одну кучу3 - и приличного Орлова, и славную Минц, и неприличного Соловьева - за то, что, дескать, не все сказали. Но двое первых старались сказать правду. И за то им спасибо.

Мне три журнала заказывали статьи о Блоке (к юбилею). Но я отказался. Только ответил на короткую анкету. На большее пороху не хватает.

Написал небольшое предисловие к стихам М.С. для тартуской университетской газеты. Есть несколько новых стихов. Мне чем-то они не нравятся, оттого не посылаю.

Об "Избранном" моем ни слуху, ни духу.

А насчет телефона - Вы угадали! - я так и сказал Феликсу Кузнецову: - Вы лучше меня не приветствуйте, а телефон поставьте.

Может, и поставят в этом году.

Вот Вам краткий отчет о моих делах и занятиях.

А Шостаковича я тоже очень люблю, особенно симфонии (почти все: 1, 2, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 13, 14-ю), фортепьянные концерты, скрипичный (2-й) и многое другое. Но все же при слушании его музыки больше требуется усилий, чем для Моцарта или Бетховена.

Расписался я длинно, забыв, что надо беречь Ваши глаза.

От Гали Вам привет. А от меня - Люше.

Будьте здоровы.

Ваш Д.С.

"Приложил" Вас Кривицкий!

1 Пометка Л.К.: получено 26.7.80.

2 Лев Абрамович Кацнельсон, известный офтальмолог, профессор в институте им. Гельмгольца.

3 Работа А. Якобсона о Блоке "Конец трагедии" была опубликована сперва за границей (Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1973), и почти через 20 лет - в России (1992).

67. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

26 июля 1980

26/VII 80

Дорогой Давид Самойлович.

Спасибо за длинное письмо. Отвечаю не сразу только потому, что, по причинам летних отпусков, оно достигло меня с опозданием.

Не могу принять Ваших слов о моей премии. Сейчас постараюсь объяснить. Представьте себе, что в одном из московских альманахов Вы прочли, за Вашей подписью, такие стихи:

Двадцатые и роковые!

А также и передовые!

Рассвет в окошки бьет оконные

И перестуки перегонные.

Известия - и все смертельные!

Так что и радости постельные

Не радуют, хоть все мы юные

И даже очень многострунные.

.................

Война гуляет по Италии...

Фашисты - гнусные ракалии!

Вы схватились бы за перо, чтобы заявить, ну, не знаю, куда! - в "Известия", в "Советскую Россию", в "Культуру и жизнь", что, хотя фашисты действительно гнусные ракалии и действительно Великая Отечественная Война совпала с Вашей юностью, но что это - не Ваши стихи и Вы требуете сурового наказания для тех, кто их сочинил и под Вашим именем напечатал. Но не успеваете Вы опустить свое письмо в почтовый ящик, как слышите по радио ("Маяк"), что Д. Самойлов удостоен премии "Свобода" (впервые учрежденной) за стихотворение "Двадцатые и роковые", после того, как в столичных советских газетах и журналах на это стихотворение появилось 18 восторженных рецензий, высоко оценивших Ваш патриотизм и поэтическое мастерство.

Что бы стали Вы делать? Послали бы свое письмо - тем самым, оскорбив 18 знаменитых литераторов + трех знаменитейших членов жюри? Разорвали бы его? Запили бы? Заболели?

Я - разорвала свое письмо и заболела. Выздоровею тогда, когда моя книга выйдет по-русски в неизувеченном виде. Я истратила на нее в общей сложности 17 лет (правда, отрываясь для других книг). Я не заинтересована ни в славе, ни в деньгах, а только в том, чтобы она явилась перед читателем в том виде, в каком я ее из последних сил и последних глаз написала.

Ваша фраза: "У меня в этом отношении характер совсем не похож на Ваш: было бы дело сделано в целом, а детали - Бог с ними", - мне непонятна.

Видите ли, Давид Самойлович, так можно рассуждать о чем угодно, только не об искусстве. Конечно, и в искусстве существуют "мелочи" и можно ими пренебрегать. У А.А. было написано: "Столицей распятой Иду я домой"; она заменила (временно!) "За новой утратой Иду я домой". Но вообще, "было бы дело сделано в целом, а остальное - Бог с ним" - формула для меня загадочная. "В целом" собор построен, но одна колонна не там, и купол слегка набекрень... Я не выношу чужих рук в своем тексте - хотя очень внимательно выслушиваю чужие замечания и стараюсь исполнить. Но кто смеет врываться сапогами в мой дневник - то есть в мою жизнь?.. Я имела наглость употребить слово "искусство". Да, осмеливаюсь думать, что "Записки", хотя это всего лишь дневник, - отчасти также и искусство. (Иначе - что бы я делала с ними 17 лет?) И я предпочитаю небытие - базарному, приспособленному для рынка, изданию.

 

А премия-то мне, собственно, зачем? Деньги? Я их все равно не получу, п[отому] ч[то] дубленками не торгую.

 

Андрея Белого я не перечитывала лет 20, и не тянет... Я его никогда не любила. Вы правы: от него пошла проза 20-х гг., Пильняк и др.; всё так; но я ведь читатель, а не исследователь, я и Пильняка не люблю, пусть каждый идет от кого хочет, мне не легче. Удивляюсь Вам, что Вы в силах читать "Гамаюн" - мне кажется, это такое нестерпимое опошление Блока и такое наглое со стороны Орлова обворовывание других авторов - напр., К. Чуковского, чью "Книгу об Александре Блоке" я люблю. Действительно, Орлов читабелен - но не для меня. Я очень жду двух томов "Лит[ературного] Насл[едства]" - блоковских, - они скоро выйдут (в частности там будет Люшина работа "Письма Блока к Чуковскому"). В "Лит. Насл." будет, конечно, много дубового, много наукообразной мертвечины, но будет и подлинное... Поговаривают и о грядущем ахматовском томе. За него надо бы хвататься скорее, пока не вымерли все ее сверстники.

Кстати о сверстниках: в Переделкине, у Пастернаков, гостит мною любимая дама, Н[адежда] Я[ковлевна] М[андельштам]. Но т.к. я не выхожу из дома, то невстреча нам обеспечена.

Очень рада, что Вы, именно Вы, написали о М.С. Пожалуйста, пришлите... И она была бы рада прочесть Вашу статью о ней.

Перечитываю Фета. Перечтите-ка, например, "Не нужно, не нужно мне проблесков счастья", "Ель рукавом мне тропинку завесила", "Я болен, Офелия, милый мой друг", "Измучен жизнью, коварством надежды", "Снова птицы летят издалека" - и еще многое, многое. Какую надо смелость, чтоб написать:

...каким сиротливым,

Томительно сладким, безумно счастливым

Я горем в душе опьянен

или

Смолкает зарей отрезвленная птица...

После Фета противно поминать о Кривицком, но я очень польщена: ведь это подлец редкостный, подлец с головы до ног, от природы - а не применительно к обстоятельствам... Что же касается его любви к Пастернаку, то она запечатлена мною выразительно и документально - думаю, он это знает и потому и поспешил разразиться своими комплиментами мне1.

Ты и живых клеймишь людей,

Да и покойников порочишь2.

Что касается Симонова, то он, вопреки Кривицкому, действительно пытался покровительствовать Пастернаку. Но Кривицкий быстро это прекратил.

Будьте здоровы. Пишите! Когда Вы приедете в Москву? Когда, наконец, явится Ваше "Избранное" и книга М.С.? Как хорошо, что Вы умеете отвлекаться - я нисколько; напротив, чтобы вырваться из хандры, мне нужно на ней сосредоточиться.

Привет Гале!

ЛЧ

1 Лидии Корнеевне было известно, что Кривицкий успел прочесть в рукописи 2-й том ее "Записок об Анне Ахматовой", где рассказано, как он препятствовал печатанию стихов Пастернака в "Новом мире" (см.: Записки об Анне Ахматовой: В 3 т. Т. 2. М.: Согласие, 1997, с. 406-408). Впервые Т. 2 "Записок" был напечатан в 1980 году в парижском издательстве "ИМКА-Пресс".

2 Неточная цитата из эпиграммы П.А. Вяземского на Ф.В. Булгарина и его биографию А. Грибоедова. У Вяземского "Ты и живых бранишь людей...".

68. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

Начало августа 19801

Дорогая Лидия Корнеевна!

Очень обрадовался Вашему письму и его твердому почерку.

Я Вас никак не убеждаю, что можно давать корежить свое произведение. Я просто считаю, что мелкие исключения иногда возможны в интересах целого. Тем более что исправленное чужой рукой или собственной можно потом восстановить, как у меня это неоднократно бывало. А Вы - известная "недотрога".

А "Гамаюн" - популярная книга, к тому же полубеллетристика. Так что в ней возможны и раскавыченные цитаты. Конечно, для людей, хорошо знающих Блока, интересней будет "Литнаследство". Но многие ли до него доберутся, и всем ли оно будет понятно?

Я продолжаю считать, что "Гамаюн" - хорошая и полезная популярная книга.

 

А премии я не получал. Но, наверное, было бы приятно получить.

 

Я живу относительно хорошо, т.к. засел за новую работу. В этом состоянии меня не раздражает ни обилие детей в доме (их уже пятеро), ни частые гости (они приходят вечером, когда я не работаю).

Пишу первую в жизни самостоятельную пьесу в прозе. Сюжет был давно задуман. Думаю, что при встрече кое-что смогу показать.

 

Стихи писались, теперь, естественно, не пишутся. Проза их отбивает.

 

Мое "Избранное" подписали наконец в печать. Были какие-то затруднения, о которых мало знаю.

В Таллине идет в производство маленькая книжка стихов и переводов.

Стихи решил какое-то время не печатать. Не знаю даже почему. Не хочется.

 

Получил письмо от Часовых. Они как будто хорошо отдыхают. Как только Л[ев] может терпеть тишину и покой!

 

В Москву собираюсь к концу августа. С Варварой. Пробуду неделю. Надеюсь, что наконец увижу Вас.

Для Вас у нас есть две пластинки: квинтет и 8-я рапсодия Шуберта. Не знаю, есть ли они у Вас.

В "Новом мире" чудная проза Пастернака и преотвратная - Вашего соседа2.

Будьте здоровы.

Галя Вам кланяется.

Ваш Д.С.

1 Пометка Л.К.: получено 8.8.80.

2 Б. Пастернак. Начало прозы 36 года // Нов. мир. 1980. № 6. В. Катаев. Уже написан Вертер // Там же.

69. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

9 августа 1980

9/VIII 80

Дорогой Давид Самойлович.

...Вы пишете, что Часовые в Комарове пребывают в одиночестве. Гм. Комарово летом - это то же Переделкино, т.е. толкучка, и я не верю, будто Часовые пребывают одни. Да и зачем им уединяться? Они (особенно он) любят толкучку. Ну устают немного. Но не лишают себя любимой радости: толкотни. И зачем, собственно, лишать? Ведь они - не я. Пусть каждый живет как ему нравится.

Вы пишете пьесу? Интересно очень. Надеюсь послушать. Но надеюсь и на стихи.

Катаева я уж давно не читаю. Даже когда он не лжет, не клевещет и не антисемитничает (и не исключает меня из Союза), он - мертв. Этакий очень талантливый мертвец. Зачем его читать? Я к нему вполне равнодушна, пусть хоть на голову станет - не оглянусь.

Скажите, пожалуйста, что такое Винокуров? Как человек и поэт? Я когда-то - лет 30 назад - видела и слышала его у Маршака. Стихи были хорошие. Затем не видела и не читала. Он внезапно заявился ко мне по делу (он сейчас в Д[оме] Т[ворчества] в Переделкине), просьбу его я исполнила - теперь он иногда мелькает - а я не разберу, что' за человек? Ничего худого я о нем не знаю, но чем-то он похож на Сергея Сергеича, с которым Вы иногда аукаетесь1. Напишите мне о нем (т.е. о Е[вгении] М[ихайловиче]).

Известно ли Вам, что душка Кожевников2 выкинул из "Знамени" выпрошенные редакцией и принятые стихи М.С.? Этот Ванька-Каин маху не дает. Верен себе.

Будьте здоровы. Гале привет.

ЛЧ

P.S. За заботу - пластинки - спасибо! У меня этих вещей нет - жду. Музыка - лечит.

1 Сергей Сергеевич - Наровчатов. Л.К. перефразировала строку Д. Самойлова "Аукаемся мы с Сережей" из стихотворения "Перебирая наши даты...".

2 Вадим Михайлович Кожевников (1909-1984), главный редактор журнала "Знамя".

70. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

Середина августа 19801

Дорогая Лидия Корнеевна!

Ей-богу не знал, что книга Ваша настолько испорчена и искажена. А пародия на меня - прекрасная.

Задача характеризовать Винокурова для меня трудная. Я давно не принимаю его как поэта и человека. Насколько я знаю, он труслив, тщеславен, завистлив, полон самомнения, подозрителен. "Когда дело касается меня, я беспощаден" - фраза, приписываемая ему. Не лишен он интриганства, ни о ком не скажет доброго слова. Несмотря на полноту, совершенно лишен добродушия, очень стремится к официальной славе. Выступать не любит, т. к. боится неуспеха.

При всем том не лишен ума и довольно начитан. Его не назовешь человеком подлым, но он зол.

К Вам он явился наверняка за чем-нибудь. Бескорыстием он не страдает.

Мне кажется, что он не умеет любить, а только ревнует. Да и его (кажется) никогда не любили женщины.

Вот Вам небольшой силуэт Винокурова.

Ваш Д.С.

1 Пометка Л.К.: получено 21.8.80.

71. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

Середина января 19811

Дорогая Лидия Корнеевна!

...Новостей у нас мало. Только все те же постоянные хвори у детей.

О письме от Р[аи] и Л[евы] я Вам говорил. Видимо, оно типового содержания.

Но живя весьма фартово

Средь обильных рыб и мяс,

Не забудь при этом, Лева,

Уважать народных масс.

В Москве успел навестить Слуцкого. Он сам позвонил и пригласил, а в предыдущие месяцы звонил с просьбой не приходить. Ему явно лучше, и разговаривает он в прежнем стиле, т.е. задает вопросы и выдает формулы.

Подарил мне свое "Избранное". Его сильно пощипали редактора. И все же книга получилась сильная, где главное своеобразие - личность самого Слуцкого. При всех недостатках нашего поколения он его выразил точно, даже недостатки. Он всегда умышленно держался в рамках поколения, и для молодых, наверное, выглядит, как поэт прошлого времени. Мы, особенно до тридцати лет, старались свести концы с концами. Позже многие от этого отказались и, как это ни странно, больше сохранили цельность, чем Слуцкий.

Читаю сейчас еще одну интересную книгу - Мариэтты Чудаковой о Зощенко2. Там много ссылок на К.И.

Никто - ни Зощенко, ни Олеша, ни Бабель, ни Булгаков не могли бы угадать, что через тридцать лет у нас возобладает литература "деревенская". И теперь уже "реакционно-романтическая".

Еще читаю Чехова - из лучших вещей: "Огни", "Дуэль", "Попрыгунья" - как раз под стать безнадежному настроению.

В предпоследний мой приезд попал я в дурную историю3. Но это не для письма. Надо посоветоваться с Вами.

В Москве теперь буду со всем семейством в середине марта, недели на две. Тогда, надеюсь, ничего не помешает встретиться.

Как Вы, Лидия Корнеевна? Как здоровье? Как работа?

Слушаете ли музыку? У меня для Вас есть Мендельсон и Прокофьев.

Из мелких новостей: в январе должны сдавать мою книгу "Залив". "Октябрь" как будто берет поэму "Кломпус", а "Нева" - стихи.

Вообще стихов мало, мало. А последнее время и вовсе нет.

Привет Вам от Гали. Она, как всегда, пребывает в ежедневных трудах.

Будьте здоровы.

Ваш Д.С.

1 Пометка Л.К.: получено 24.1.81.

2 М. Чудакова. Поэтика Михаила Зощенко. М., 1979.

3 В "Поденных записях" Д.С. так описал эту "дурную историю": "За пять минут до начала вечера памяти Стефановича, где я был председателем, незнакомая девушка, похожая на Горбаневскую, вручила мне письмо некоего Александра Аркадьевича Борина. В письме сообщалось, что Стефанович до войны посадил девять человек, из которых уцелел один Борин. Просьба огласить письмо.

Письмо это, конечно, не доказательство, но я открыл вечер в растерянности и не мог сказать всех слов, которые приготовил....

На другой день я позвонил Борину. Он настаивает на том, что в письме правда. Из-за его состояния (шесть инфарктов) мы не могли встретиться....

В результате моего "расследования" о Стефановиче обе стороны на меня в обиде: каждая не нуждается в доказательствах" (Д. Самойлов. Поденные записи. В 2 т. Т. 2. М.: Время, 2002, с. 150, 153).

72. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

25 января 1981

25/I 81

Дорогой Давид Самойлович.

...Ваши новые стихи Часовому восхитительны, но, но, но... Впрочем, я ведь не сомневалась, что так оно и будет; "всё свершилось по писанью"1 - и даже не по писанью, а по его желанью. Он так и хотел, всё при нем. А она по три раза в день звонит дочерям и рыдает в телефон. Но, думаю, и это скоро пройдет - и - все к лучшему в этом лучшем из миров.

Самое лучшее, что Часовой примирился с моим бывшим жильцом - получил от него письмо и телеграмму - и теперь, я думаю, перестанет браниться. Судить о его чувстве чести буду по тому, выскажет ли он своему врагу-другу "в лицо" (письмом) всё то, что он высказывал о нем2.

Радуюсь улучшению здоровья Слуцкого, и повидались Вы, и книга у него вышла - всё это хорошо. Мне хотелось бы попытаться эту книгу прочесть. Слуцкий - поэт, чья поэзия недоступна моему пониманию. По-видимому, это у меня возрастное, это не его воля, а моя. Смысл я понимаю; поэзии не слышу совсем или почти совсем. М. б. если бы прочла все подряд, целиком - поняла бы (так бывает). Но книги этой у меня нет.

Я перечла Цветаеву "Искусство при свете совести". Очень умно.

Слышали ли Вы о такой поэтессе: Лариса Миллер? Она прислала мне свои стихи. Шрифт мучительный. Каковы стихи - пока не знаю.

Трудящейся Гале привет. Очень жалею, что Вы грустны, что нечто неприятное грызет Вас (в добавление!) - быть может, я и присоветую что-нибудь, когда увидимся? (Впрочем, я дурной советчик: всегда примеряю, как сделала бы я - а это неверно.)

Будьте, по крайней мере, здоровы. Привет Гале и коварной Варваре.

Л.Ч.

1 Строка из стихотворения Блока "Всё свершилось по писаньям..." ("Жизнь моего приятеля", 3).

2 Речь идет об отношениях Л.З. Копелева с А.И. Солженицыным.

73. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

Январь 1981

Дорогая Лидия Корнеевна!

Два дня, как я узнал о Л[еве] и Р[ае]. Стало совсем печально. Так хоть была иллюзия временности. Конечно, только иллюзия. Ужу было ясно, что прощались навсегда1. И все же...

Л[ьву] удалось "сохранить лицо". Но утешение это слабое. Он все давно замыслил. Думаю, что в 77-м году внутренне это созрело. Нужны были только внешние обоснования.

Скорее всего, начнется генеральное перетаскивание всего семейства. Боюсь, что и Кома2 тронется. Его жена, во всяком случае, будет его к этому толкать. А у него натура ивановская.

С отъездом К[опелевых] закрылся последний информационный центр всемосковского значения. Как ни суетен был Л[ев] в общении, эту функцию он выполнял.

Теперь еще одно окно закрыто.

Да и грустно, что никогда не увидишь это большое, добродушное, общительное тело. Многое с ним уехало.

У меня новостей нет. Стихи не пишутся.

Мальчики постоянно болеют. Погода скверная. Так что ничего хорошего.

Прочитал воспоминания Слонимского3. Довольно пустые и банальные.

Что у Вас? Как себя чувствуете? Как работа?

Привет Вам от Гали.

Ваш Д.С.

1 В январе 1981 года Л.З. Копелев и Р.Д. Орлова Указом Верховного Совета были лишены советского гражданства.

2 Кома - домашнее имя Вячеслава Всеволодовича Иванова (р. 1929). Вяч.Вс. Иванов - филолог, переводчик, сын писателя Всеволода Иванова. Его жена - Светлана - дочь Р.Д. Орловой от первого брака.

3 См.: М.Л. Слонимский. Избранное. В 2 т. Т. 2. Л.: Худож. лит., 1980.

74. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

Январь 19811

Дорогая Лидия Корнеевна!

Очень обрадовался, получив Ваше письмо. Хотя ничего не пишете о здоровье и работе. Хочется об этом знать.

Ваше сообщение о контактах А.И. с Часовым весьма любопытное. Придется Часовому изымать из своей книги главу об А.И. Иначе контакты не продолжатся.

Я несколько получшал: чувствую себя получше и работаю. Правда, работа была "деловая" - писал сценарий "Кота в сапогах". Теперь это закончено. Колеблюсь: приниматься ли за прозу или продолжать переписывать пьесу. Проза - такая махина, что страшно и браться. Еще не знаю.

Дело, о котором писал Вам, все еще меня томит. Я ввязался в большую переписку. Но об этом при встрече.

Читаю том "Прометея", посвященный Толстому2. Его так много, что иногда кажется, что слишком.

О двухдневной поездке в Ленинград, кажется, уже упоминал. Поэты там очень умелые, но совсем скучные. А город дивный, удивительный, даже в метельный, неуютный день.

Ларису Миллер я знаю. Мне кажется, что она хорошая поэтесса. Ученица Тарковского (так считается). И человек, говорят, хороший.

Напишите обязательно о своем здоровье!

Ваш Д.С.

1 Пометка Л.К.: Два письма Д. Самойлова, полученные 2.2.81.

2 См.: Прометей: Ист.-биогр. альманах. Серия "Жизнь замечательных людей". М.: Молодая гвардия. Т. 12, 1980. (150-летию со дня рождения Л.Н. Толстого посвящается).

75. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

4 февраля 1981

4/II 81

Дорогой Давид Самойлович.

Получила от Вас сразу два письма. Спасибо. Вы еще раздумываете, за что браться - за прозу или за пьесу? И стихи не пишутся. У меня такое чувство, что сейчас не может писаться ни у кого ничего: ничто ничего не диктует. А ведь без диктовки - что и напишешь? Можно то, можно это, а можно и ничего. Не на что отвечать.

Даже на письма отвечать трудно: нечем.

Начну с дела. Мой большой друг, Ал[ексей] Ив[анович] Пантелеев, послал Вам, еще в конце ноября, свою книжку: "Приоткрытая дверь". Вы никак не откликнулись, и он беспокоится: получили Вы ее, нет ли? Книга замечательная. В ней рассказы и очерки разные: и высокого класса ("Дом у Египетского моста") и не очень-то, но там есть отдел "Дневники и записные книжки" - это просто объедение. Мне будет досадно, если эта книга пропадет.

Что касается Часового, то мне его не жаль, то есть не жалею я о своей разлуке с ним. Я с ним давно разлучилась, я его разлюбила бесповоротно - и не из-за розни во мнениях (мнений у него на самом деле никаких нет), а из-за его поверхностности, всеядности, неразборчивости в людях. Вы пишете: "все-таки это было окно". Да. Но в последние годы - мутное и, при разбросанности, весьма целенаправленное. Цели этой я не сочувствовала. То, что с ним сейчас, - это и есть достигнутая им, давно поставленная цель. Так что жалеть его самого - не ради него, ради себя - не приходится. Напротив: достиг. Ее же мне жаль - и ради себя и ради нее. Ей трудно, она сестра, бабушка, мать. Правда, он ей заменяет всех, но ведь он невнимателен, заботиться ни о ком (при большой и несомненной доброте) не способен - в общем, ей я отнюдь не завидую и за нее боюсь.

А[лександр] И[саевич] поступил, как ему свойственно - т.е. великодушно. Впрочем, я не уверена в полноте его осведомленности. Как бы там ни было, я рада за обоих - ведь издавна и тесно связана их жизнь, что же напоследок-то ссориться? Да и добряку так не пристала, так не к лицу злоба, которую он источал. (Плюрализм! Где ты?)

Получаете ли Вы "Вопросы литературы"? Читали ли блоковский № и там Люшину публикацию: отрывки из дн[евник]ов К.И. о Блоке, по-моему, очень интересную1. В последнем же № за 1980 г. опубликованы 5 рецензий Мандельштама на разные книжки: Санникова, Адалис... Рецензии эти читать не очень приятно (хотя иногда разбор блестящий); но там, в предисловии Герштейн, содержится истинное чудо: неопубликованное стихотворение Мандельштама. И какое! Чудесное даже рядом с его собственными стихами2.

Читаю (очень медленно) два тома "Воспоминаний об Александре Блоке". Л[юбовь] Д[митриевна] ужасна даже и в препарированном виде; Пяст бездарен; Белый - вдохновенно-невыносим; но кое-что все-таки интересно и важно, напр[имер] Нолле-Коган. Очень выразительны фотографии: в 5 лет он уже совершенно такой, каким будет всегда, даже руку держит так же.

Ну, будьте здоровы - и Вы, и дети, и Галя. У Вашей домоправительницы спокойный и милый голос.

Л.Ч.

Блока я люблю больше всех поэтов XX века, взятых вместе и помноженных друг на друга. И какой страшный путь.

1 "Вопросы литературы". 1980. № 10. Весь номер поcвящен столетию А. Блока.

2 См.: Забытые рецензии / Публ. и вст. заметка Э.Г. Герштейн // Вопросы литературы. 1980. № 12. Неопубликованное стихотворение Мандельштама - "На откосы Волга хлынь, Волга хлынь..." обращено к Еликониде Ефимовне Поповой (Яхонтовой) и написано 4 июля 1937 года.

76. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

Середина февраля 19811

Дорогая Лидия Корнеевна!

Мне передали, что Вы звонили и спрашивали, получил ли я книгу Алексея Ивановича.

Эту книгу я получил только сегодня и немедленно написал об этом А[лексею] И[вановичу]. Дело в том, что он послал книгу по моему старому адресу. Потом ее переслали на Астраханский, где она пролежала какое-то время. А теперь наконец прибыла в Пярну.

Я сразу же принялся читать. Кажется, очень хорошо. Из Москвы обязательно пошлю А[лексею] И[вановичу] свое "Избранное".

Жизнь у нас без новостей. А что в Москве - не знаем.

Я снова принялся за пьесу. Наверное, все же привезу и почитаю Вам законченный (но, наверное, не последний) вариант.

Заказали мне рецензию на книгу о Грибоедове А. Лебедева (очень умный человек)2. Ее я еще не читал. Но сразу же перечитал "Горе от ума" и принялся за работы о Грибоедове.

Несколько наблюдений уже сделал.

Мне кажется, что слишком отождествляют Грибоедова с Чацким. К тому же изображают Грибоедова прямым декабристом. А вслед за ним и Чацкого.

Все это слабо доказано, из материалов не прямых, а косвенных (Нечкина3). Почему бы Грибоедову, если был декабристом, в том не признаться на допросе, как другие это сделали? Наверное, признаваться было не в чем. А шкурные соображения не могли играть роли для человека чести.

Из монолога Репетилова следует скорей насмешливое отношение к суете тайных обществ. Если Гр[ибоедов] разделял идеи декабристов, это не значит, что ему нравилась среда, где немало, видимо, было пустозвонства, тщеславия, незрелости и своеобразного карьеризма.

Недаром удавшимся делом декабристов было не 14 декабря, а последующее "гордое терпенье".

Еще читал двухтомник воспоминаний о Блоке, из которых следует, что человек он был страшноватый. Очень противно пишет о себе Л.Д. Менделеева.

Как видите, читаю больше обычного, ибо пишу меньше.

В норму (душевную) я как будто вошел. Но какая-то осталась лень, нежелание действовать и приниматься за новое дело.

Книгу мою ("Залив") наконец-то подписали в набор и, к моему удивлению, без больших потерь.

Это порадовало в последние дни.

Наладилась и погода. Морозно, солнечно. Каждый день я хожу обязательных три километра - за Пашей в школу.

Жду Вашего письма с сообщением о Вашем здоровье, самочувствии и работе. Очень хочется знать.

Будьте здоровы. Привет от Гали.

Ваш Д.С.

1 Пометка Л.К.: получено около 25.2.81.

2 Упомянута книга: А.А. Лебедев. Грибоедов. Факты и гипотезы. М.: Искусство, 1980.

3 М.В. Нечкина. Грибоедов и декабристы. М., 1951.

77. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

27 февраля 1981

27/II 81

Дорогой Давид Самойлович.

Ну что Вы можете знать о том, как противно пишет о себе Л.Д. Менделеева! Вы читаете ее воспоминания в препарированном виде. Кусочки, отрывки, да еще сглаженные. Я же читала подлинник во всей красе. Самовлюбленная пошлая дура, потаскуха с "исканиями". "Когда он вошел, я лежала на диване, прикрытая только своими роскошными волосами". Перед этим - описание ковра, на фоне которого перламутровым блеском сияет ее тело. Меня не похабство удручает, а самодовольство и безвкусица. Блока она третирует. Главный пафос жизни - чтоб не смели смотреть на нее как на "жену Блока"; она - самостоятельная величина в искусстве. (Книпович пишет о ней: "это была личность огромного масштаба".) А какие стихи Блока ей посвящены - из последних - мои любимейшие: "Приближается звук", или "За горами, лесами", или "Протекли за годами года"... Вы пишете, что Блок был человек страшноватый. Наверно. Это ведь по стихам видно, да и по дневнику. Но и жизнь у него была страшная и наследственность страшная. И смерть страшная. И Люба страшная.

Что касается Грибоедова, я думаю, Вы правы во всем. Я читала Нечкину, и она ничуть меня не убедила. Тамара Григорьевна1 говорила мне об этой книге так: "Тут ни Грибоедова, ни декабристов - 600 страниц сплошного и". АА тоже уверяла меня, что Грибоедов декабристом не был - иначе власти не дали бы ему возможность сделать такую карьеру. И Репетилов весьма примечателен... А что Лебедев - изображает Грибоедова декабристом?

Радуюсь книге Пантелеева, очень жду Вашего отзыва. Не о книге в целом (она составлена не из лучших его вещей; отсутствуют его классические вещи: "Маринка", "На ялике", "Честное слово", "Долорес" и др.), а об отделе "Дневники и записные книжки". По-моему, это записи поразительные - почти все. Если понравятся, напишите о них, пожалуйста, автору. Жизнь у него тяжелая, "положительные эмоции" необходимы, критика безнадежно глуха. И конечно, если сможете, пошлите из Москвы свое "Избранное".

О себе писать решительно нечего. Тупо и бездарно ковыряю свои лапти. Приходит мое любимое время - зима, вижу ее только в окно. В общем, здорова, а впрочем, аритмия сживает со свету.

Чтобы окончить письмо более радостной нотой - сообщаю, что по случаю XXVI съезда КПСС ул. Горького иллюминована, и многие проспекты тоже, и на телеграфе часто вещает радио.

Будьте здоровы. Когда приедете? Привет Гале и мальчикам.

Л.Ч.

1 Тамара Григорьевна - Габбе (1903-1960), драматург, фольклорист, редактор, со студенческих лет близкий друг Л.К. Подробнее о ней см.: Лидия Чуковская. Памяти Тамары Григорьевны Габбе // Соч. В 2 т. М.: Арт-Флекс, 2001. Т. 2, с. 273-329; О Т.Г. Габбе см. также указ. соч. Т. 1, с. 11-14.

78. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

Середина марта 19811

Дорогая Лидия Корнеевна!

Письмо Алексею Ивановичу я написал, как только прочитал "Записные книжки". А сегодня получил от него ответ. "Записные книжки" хочется перечитывать, как стихи. О сходстве такой книги со сборником стихов я и написал А.И.

После периода лени и усталости я все же снова принялся за дело. Уже, кажется, писал Вам, что закончил (совсем) пьесу. И сразу же начал ее снова перепечатывать, внося разные поправки.

Надеюсь в конце марта прочитать пьесу Вам. Называется она "Фарс о Клопове, или Гарун аль Рашид". Название - хоть сейчас на афишу. Но на это надеюсь слабо.

Книгу Лебедева о Грибоедове еще не читал. Она ожидает в Москве. Только готовлюсь читать ее и писать о ней. Я после "Вазир Мухтара"2 про Грибоедова никогда не думал. А теперь перечитываю с удовольствием, да еще и с пользой для собственной пьесы.

Стихов новых почти нет. В последнее время появились строфы, которые я записал.

Я никогда не писал книгу стихов. Просто собирал, что накопилось. И все же после сдачи очередной книги мне всегда было трудно писать. Даже когда кончалась очередная тетрадь - и то бывало трудно начинать новую. А тут я и книгу сдал, и тетрадь кончилась.

Записывать в стихах просто состояния или мысли не хочется. Нужно нащупать новое состояние или то, которое не было записано. А это трудно. И иногда кажется, что никогда не произойдет.

Новостей внешних у нас никаких. Судя по письмам, и в Москве их мало.

Век со скрипом дотягивает до конца. (Может быть, до всеобщего).

Галя с Петей уедут в Москву 14-го. Мы с Павлом - 20 марта. Пробудем неде­ли две.

С Галей у меня больше шансов не раздрызгаться и не заболеть и - следовательно - увидеться с Вами.

Позвоню как приеду.

Будьте здоровы.

Ваш Д.С.

1 Пометка Л.К.: получено 20.3.81.

2 Книга Ю. Тынянова "Смерть Вазир Мухтара" посвящена А.С. Грибоедову.

79. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

23 мая 1981*

Дорогая Лидия Корнеевна!

Я написал Вам, как только прочитал книгу1. И уже собирался написать снова, как получил Ваше письмо. Значит - мое пропало.

Трудно мне повторить то, что писал Вам о книге. Она уникальна и замечательна. Здесь А.А. еще полнее, еще отчетливей, чем в предыдущей. Показалось мне, что А.А. не совсем поняла историю с "Докт[ором] Ж[иваго]". Она судила Б[ориса] Л[еонидовича] со своей точки зрения, с высот того, что пережила сама, и что грозило ей. Но не оценила она смелость и новаторство самого поступка Б.Л., открывшего дорогу другим, в том числе и ей... Очень важны комментарии. Я был не прав, уговаривая Вас не тратить время.

...После Москвы был (в конце апреля) в Ленинграде. Виделся с А[лексеем] И[вановичем]. Вся семья их мне понравилась - и его собранность, и тбилисская любезность Элико, и Маша. У Маши очень хорошее, красивое лицо, внешне в ней почти не чувствуется болезнь. Я прочитал ей и подарил стихотворение, только что написанное2. Его посылаю. Получил из Москвы письмо от Часовых, но там ничего нового, оно довольно старое.

У меня особых новостей нет.

Вышла маленькая книжка стихов и переводов в Таллине ("Улица Тооминга"). Но я ее еще не видел. Присылали корректуру "Залива" (из "С[оветского] п[исателя]"). Как всегда, испытал чувство разочарования. Мне нужно какое-то время, чтобы привыкнуть к книге.

Прочитал статью Карякина о Достоевском в "Огоньке". Ему она кажется "кредоносной"3. Мне так не показалось.

Все время читаю о Грибоедове, чтобы написать рецензию на прекрасную книгу А. Лебедева.

Еще прочитал несколько книг, присланных авторами (В. Лакшин, Л. Аннинский).

Но в основном занимался пьесой. С начала апреля переписал ее дважды. И этим занимался усердно, не ленясь.

Теперь отослал перепечатывать. В Ленинграде читал пьесу А. Володин (очень талантливый драматург) и говорит, что можно показывать театрам. Погожу до осени.

Не терпится прочитать пьесу Вам. Пока мне кажется (может быть, по неопытности), что она получилась.

Начинается лето. Дни длинные. Тепло. Сейчас бы гулять да посвистывать. А у меня все дела запущены (из-за пьесы), надо "рубать" переводы, от которых меня воротит.

Галя собирается на неделю в Москву в начале июня. А я теперь не знаю, увидимся ли до осени.

Будьте здоровы. Привет Люше.

Ваш Д.С.

1 Речь идет о втором томе "Записок об Анне Ахматовой", который вышел в Париже в изд-ве "ИМКА-Пресс" в 1980 году.

2 "Дуэт для скрипки и альта" ("Моцарт в легком опьяненьи...").

3 Вероятно, речь идет о статье Ю. Карякина к столетию со дня смерти Ф.М. Достоевского "Люблю жизнь для жизни..." ("Огонек", № 6, с. 20-22).

80. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

30 мая 1981

Москва 30/V 81 (День смерти Пастернака).

Дорогой Давид Самойлович.

Никогда не прощу Шпекину1, что Ваше письмо о книге до меня не дошло. А впрочем, надо ему в ножки поклониться, что Ваше письмо со вложенным Моцартом - дошло.

Почему бы не дойти обоим? Ерундит этот Шпекин.

Радуюсь, что в семье Пантелеевых Вам было хорошо. Ал[ексея] Ив[анови]ча я знаю уже лет этак 50; Элико - с того дня, как она ушла от Орлова к Пантелееву [на полях: Когда они поженились, Т.Г. Габбе говорила, что они похожи на Стеньку и персидскую царевну.]; Машу - со дня рождения. Ал. Ив-ч действительно собран и хмуроват, молчалив, серьезен, но видели бы Вы его -

Как сгонит улыбка веселья

С лица трудовую печать2.

Он ведь изумительный устный рассказчик, насмешливый, острый, точный. Маша в него - она создавала с детства настоящие эстрадные номера. Болезнь и, главное, больница (химия) загубили ее дар, да и жизнь. Вам повезло видеть ее спокойной. На нее "находит"; она бьет стекла, один раз избила прохожего на улице. Теперь живет в четырех стенах. Сразу после Вашего письма я получила очень грустное от Ал. Ив., что вот, мол, лето, а они четвертый год будут проводить жаркие дни в квартире, п[отому] ч[то] Маша - за дверь ни шагу, а о поезде и думать нечего.

Ал. Ив. пишет: "Д. С. очаровал нас всех и Машу". Это Ваше большое доброе дело. Мало у них радостей.

Ваш Амадей прелестен. Воистину Амадей Амадеевич - сразу оплетает и берет в плен, сразу начинаешь его твердить. Я ехала из Переделкина в Москву и все время в машине повторяла про себя, не задумываясь:

 

Ни словечка, ни улыбки

Немота.

Но зато дуэт для скрипки

И альта.

И вдруг продолжила:

Ой ли, так ли, дуй ли, вей ли

Все равно.

Ангел Мэри, дуй коктейли

Пей вино...3

Это я Вам не в укор. "Дуэт для скрипки и альта'".

 

Очень мечтаю услыхать Вашу пьесу. Жду также и "Залив" и "Улицу Тооминга". (Отличные оба названия. А как называется пьеса?)

 

У меня некоторая беда, и даже довольно значительная. Я получила повестку о выселении из Переделкина. "Если Вы не освободите дачу в течение месяца, дело будет передано в суд". Повестка подписана директором Городка Оганесяном и основана на решении президиума правления Союза писателей, желающего освободить городок от нелитературных элементов. Ну конечно, какой же я литератор. Такую же повестку получили Пастернаки, так что мы в хорошей компании. То, что у нас на даче музей, что его посетили уже 27 тысяч человек, что вот сейчас, например, я звонила на дачу и там идет за сегодня 8-я экскурсия (московские школы; ближайшие санатории; шведские слависты), - никого не занимает. То, что в 1982 г. наступает 100-летие со дня рождения К.И., - тоже. Союз писателей нашел новую форму чествования.

Л[юша] написала письмо министру культуры т. Демичеву. Посмотрим, что будет. Я до суда буду молчать. Но и с места не тронусь.

1 июня - день смерти Марии Сергеевны.

Вот какое вышло у меня не моцарт[овское] письмо.

Привет Гале. Жду ее звонка.

ЛЧ

1 Шпекин - почтмейстер из гоголевского "Ревизора".

2 Строки из поэмы Н.А. Некрасова "Мороз, Красный нос" (Часть I, гл. IV).

3 Неточная цитата из стихотворения О. Мандельштама "Я скажу тебе с последней пря­мотой..."

81. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

Первая декада июля 19811

Дорогая Лидия Корнеевна!

Как развиваются дела с переделкинским домом? Ни в коем случае не аргументируйте Ваше пребывание в нем Вашей необходимостью. Только необходимостью сохранить наследство К.И.

Как Ваше здоровье? Как работа?

У нас новостей никаких. Чувствую себя не совсем хорошо. Совершенно не работается. Ожидаем наплыва знакомых. В этом году меня это не радует. Что-то произошло - хочется быть самому с собой. Старость, что ли.

Читаю "Материалы и исследования о Блоке" (изд. "Наука"). Много интересного. Непонятно, как такой дурной поэт, как Городецкий, мог привлекать и интересовать? Или я ошибаюсь, но и "Ярь" его плоха. А может, так вообще бывает в поэзии. Ведь интересуются же Вознесенским. А он совсем пустой.

Есть и еще соображение: при нынешних раскладках он все же лучше, чем, например, Куняев. Трудно, живя во времени, отбросить эту сравнивающую приблизительность.

Новых стихов нет. Думаю еще раз усовершенствовать пьесу.

Как Вам эстонская книжица?2

Будьте здоровы.

Ваш Д.С.

1 Пометка Л.К.: первая декада июля 1981.

2 Давид Самойлов. Улица Тооминга. Таллин: Ээсти Раамат, 1981. Надпись: "Дорогой Лидии Корнеевне - стихи из прибалтийских мест. Д. Самойлов. 14.06.81".

82. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

11 июля 1981

11/VII 81

Дорогой Давид Самойлович.

Вы спрашиваете о даче. Само собой разумеется, я не мотивирую необходимость отремонтировать ее и сберечь - собственной причастностью к литературе. Да мне она и в самом деле не только не нужна, а в тягость. Трудно (без машины) два раза в неделю перебираться туда и назад. Трудно зимою жить в доме, где нет фундамента, и почти не работает отопление. И физически и психически мне Переделкино во вред, не на пользу. Плачу же я за содержание и поддержание музея К.И. в Переделкине столько, что на эти деньги давно могла бы приобрести собственную дачу вместо арендной.

Единственная мотивировка - существование и работа музея, посещаемого все обильнее. Он людям нужен. По субботам и воскресеньям - сотни людей; по понедельникам и вторникам - десятки.

(Платим мы за то, чтобы люди могли туда ходить: 80 р. в месяц - аренда; 120 р. - экскурсовод и множество мелких трат на мелкие починки.)

Нет, я, конечно, не литератор и никаких прав занимать комнату (одну!) в писательском городке - не имею.

(И снисхожденья вашего

Не жду и не теряю)1.

О музее К.И., о посещаемости, о картинах, фотографиях, книгах, об истории литературы, которые сохранил в своих комнатах К.И. - написали т. Демичеву:

1) Люша (как наследница); 2) Каверин; 3) Образцов; 4) П. Капица; 5) Райкин.

И, кроме того, по слухам, многие неизвестные граждане неизвестно куда. (Т.е. нам неизвестно.)

Ответа никому нет никакого. Но и судебная повестка - обещанная Литфондом - нами тоже пока не получена.

Я молчу - и с СП, и с Литфондом разговаривать не намерена. Если заговорю, то только на суде.

Но вот что примечательно. Алексей Иванович подошел на съезде к С.В. Михалкову и спросил его:

- Что будет с домом Чуковского?

- О музее не может быть и речи, - ответил С.В. - Это дурной прецедент. Тогда надо будет устроить музеи Федина, Фадеева, Лидина, Кассиля, Соболева, С.С. Смирнова и т.д. и живым писателям негде будет жить.

(Мышление - по писательской телефонной книге; от А до Щ: музей Атарова, музей Щипачева... Дело не в том, заслуживают они памяти или нет, а в том, что Чуковский оставил после себя комнаты чрезвычайно выразительные; создавать музей не требуется, его нужно только сохранить.)

- А Л.К. живет в Переделкине? - спросил Михалков у Пантелеева.

- Живет.

- Ну, пусть не беспокоится. Ее мы выселять не собираемся.

Вот и пойми.

 

Я думаю, они оставят вопрос открытым, а дачу неотремонтированной, так что она развалится сама. С человеческими жертвами или без таковых - это будет зависеть от случая.

 

Книжку Вашу читаю. Прелестная книжка. Какое-то дивное равновесие души. (В Вашем письме его нет, в книге есть, несмотря на трагические ноты.) Книжка мужественная.

 

Городецкий - совсем мелкий поэт, в старости к тому же - мелкий прохвост. Но письма его умнее и тоньше, чем я полагала... Воспоминания подлой бабы, Книпович, тоже лучше, чем я ждала. Из них все-таки можно узнать, какие стихи любил Блок у Полонского, у Фета... Письма Сергея Соловьева - милые, но мистицизм душа моя "не примает". В стихах он, быть может, и плодотворен; в письмах и разговорах - противен.

2-й том "Лит. Насл." интереснее 1-го (как зрелый Блок интереснее молодого). Письма к Нолле-Коган, ее воспоминания. И отрывки из дневника К.И., по-моему, Люшей сделаны хорошо.

Минц и прочих мыслителей я просто не читаю. Мыслей нет, язык чудовищен.

Люб[овь] Дм[итриевна] - противна. Фотографии пухленькой горняшки. Упрямая, избалованная, вздорная - и совершенно бездарная. Не говоря уж о Блоке и его неудачном пожизненном романе с ней - мне жаль бедную, хрупкую Ал[ександру] Андр[еевну], которой на долю выпала такая мощно грубая невестка.

 

Будьте здоровы. Гале и ребятишкам привет. Надеюсь, Вы уже снова работаете. "Труд - наша молитва", - писал Герцен. Правда, он - как и Вы - трудился осмысленно, чего я никак не могу сказать о себе. Учусь трудиться без надежды.

Пантелеевы были у нас. На съезде, в докладе Мих[алко]ва, Ал. Ив. был провозглашен "ныне здравствующим классиком". Это правда. Только я добавила бы еще: "случайно здравствующим". Ведь я-то хорошо помню, как Михалковы пытались его уничтожить.

Л. Ч.

P.S. О даче Б. Л. писали "наверх" Рихтер и Евтушенко. Ответа тоже нет.

Pp.S. Ставьте на письмах даты!!

1 Строки из поэмы Б. Пастернака "Лейтенант Шмидт" (Ч. III, 8)

83. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

Июль 19811

Дорогая Лидия Корнеевна!

После трудной Москвы отошел немного. Но все не работается. Несколько стихотворений было в последнее время. Не посылаю их Вам, потому что хочу, чтобы отлежались. Посылаю пьесу. Экземпляр первый, лучшего нет. С нетерпением буду ждать Вашего отзыва.

Один экземпляр отослал Товстоногову. Но он, наверное, не скоро до него дойдет. Да и сомневаюсь, возьмет ли он.

Еще собираюсь послать Любимову2.

Все это, конечно, вилами по воде писано. Скорей всего буду искать маленький театрик или малую сцену, чтобы самому участвовать в постановке.

Но все это еще прожекты.

Пока же какое-то смутное неустройство в душе. Может быть, оттого, что "глупая вобла воображения"3 поднесла мне новый замысел, с которым не знаю, как справиться.

Новостями мы обменялись. Часовой заваливает родню подробными описаниями своих впечатлений. Из этого сварганит, конечно, книгу, которая по-немецки будет начинаться со слова Reisen4... Рая переживает подлинно.

Стихи о Моцарте я послал в "Неву" с посвящением буквенным: "М.П." Но если надо, напишу полностью - "Маше Пантелеевой". А[лексею] И[вановичу] скоро напишу. Прочитал о нем у Рахманова, что-то теплое, но пустоватое.

Будьте здоровы. Привет от Гали.

Ваш Д.С.

1 Пометка Л.К.: VII.81.

2 Георгий Александрович Товстоногов (1913-1989) - главный режиссер ленинградского Большого драматического театра; Юрий Петрович Любимов (р. 1917) - художественный руководитель Московского театра на Таганке.

3 Слова В. Маяковского из поэмы "Облако в штанах".

4 Путешествовать (нем.).

84. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

Середина августа 19811

Дорогая Лидия Корнеевна!

Очень тревожит Ваше здоровье. Не надо падать, особенно без причины. Пьеса подождет, а Вы выздоравливайте. У меня ничего нового. Довольно много знакомых. Не то, чтобы от общения, но просто не работается. Лежит начатая статья о "Грибоедове" Лебедева, никак не могу ее двинуть. Стихов тоже мало. (Все же есть, и все печальные.)

Пьесой как будто заинтересовались в журнале "Театр". Но все зависит от главного редактора Салынского, который ее еще не читал.

Жду выхода "Залива". Сплошное ожидание.

Потянуло в Москву. Есть какие-то дела, вроде новых придирок к "Книге о рифме". Но это повод. Тянет к друзьям, которых становится все меньше.

Пробовал написать письмо Часовым. Ничего не получается. Писать о нашей жизни не стоит, они ее знают. А их жизнь как-то по-настоящему не интересует. Знаю, что они живы-здоровы. Этого достаточно.

В сентябре надеюсь быть в Москве. Но Вы, если будет возможность, о пьесе мне все же напишите.

И, главное, не болейте.

Ваш Д.С.

* * *

Я слышал то, что слышать мог:

Баянов русских мощный слог,

И барабанный гром эпох,

И музы мужественной вздох.

Мы шли, ломая бурелом,

Порою, падая челом.

И вы услышите потом

Тот гул, которым мы живем.

* * *

Ушел от иудеев, но не стал

За то милее россиянам.

По-иудейски трезвым быть устал

И по-российски пьяным.

 

1 Пометка Л.К.: получено 22.8.81.

85. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

24 августа 1981

24/VIII 81

Дорогой Давид Самойлович!

Ну вот, я прочла Вашу пьесу1. Сначала долго не могла сообразить, какова у всей этой восхитительной феерии "сверхзадача". Потом поняла. И, разумеется, ей не сочувствую.

Думаю также, что читатель и зритель не поймет, в кого Вы метите (хотя бы потому, что его сочинений не читает), и несколько удивится столь запоздалому - и привычному! - разоблачению дурака Николая II. Конечно, Ведомство Правды при любом несправедливом строе - затея глупая. А когорта неподкупных - члены которой иногда даже не знают ничего друг о друге - существует, существовала всегда, и Клопов, при всей его наивности, человек, достойный уважения, ибо делает добро. И когда, при последних фразах пьесы, затея его рушится - мне жаль.

Написана пьеса прекрасно, характеры очерчены ярко: Митя, поручик, Тыкин, дамы, филеры, дворник. Речь всюду богатая, выразительная. Но я старше Вас на 15 лет, и потому дореволюционное словоупотребление помню, а Вы знаете его только из книг и допускаете некоторые невозможности. Так, например, слово "переживать" не употреблялось так, как употребляет его m-me Алевтина; переживать можно было и горе и радость; оно употреблялось всегда с дополнением ("я пережил потрясение, счастье, смерть отца"); это только теперь "она так переживает" значит: расстраивается, волнуется, огорчается: "Она переживает, что сын ее провалился"; "как? Ваша жена еще переживает?" и т.д. Это современное мещанское выражение - уже повсеместное - а не тогдашнее. (У Вас см. стр. 8 и 46); было: "это человек обязательный", в том смысле, что положиться можно - а вместо теперешнего "обязательно" было непременно (у Вас см. стр. 27 и 49); не говорили: "С этим делом мы разберемся" (это уж совсем недавно!), но "В этом деле мы разберемся" (см. стр. 6); не говорили "пошли!", но пойдем! (стр. 47); не говорили "представляете" без "себе", если без - то "Вообразите" (стр. 15); не говорили "к примеру", но только "например" (см. стр. 8, 22, 47, 51).

Тут можете мне поверить на слово. Два раза меня резанули - в смысле современности - ремарки - ну, конечно, ремарки имеют право быть современными, это не реплики тогдашних героев, но Ваши. А все-таки я их помечу. Слово "гардероб" (стр. 19) не значило тогда шкаф для платья (он назывался "платяной шкаф" или "зеркальный шкаф"), а гардероб - это и было самое платье, т.е. вся ваша одежка в совокупности: "мой гардероб весьма скуден, убог или богат". Кроме того, слово "забрать" (стр. 13) означало отнять, отобрать насильно или арестовать: "его забрали". А сейчас стали говорить: "я забрал свою шапку" вместо "взял". Но тут уж, конечно, - речь автора.

Надо бы проверить, когда знакомили людей друг с другом, начинали ли с фамилии "Клопов, Данил Данилыч", или наоборот: с имени и отчества, а фамилия потом? Этого я не помню. Это сейчас бюрократически культивируется. (См. адреса на конвертах, перечисление имен на собраниях и пр.)

Опечаток множество. Укажу только главные. В слове "именинница следует" писать два н во втором случае, а не в первом (см. стр. 7, 10, 12), на стр. 62 напечатано Путь вместо Пусть; изобилие опечаток в знаках. Ну, да Вы будете пьесу еще вычитывать десятки раз, я понимаю.

Читать мне было интересно, и я часто смеялась. Думаю, и зрители встретят пьесу хорошо.

 

Очень жду Ваших стихов.

Совершенно согласна с Вами насчет переписки с Часовыми. Моя тоже постепенно угасла. Я их жизни все равно не уразумею потому, что совсем не представляю себе обстановки, антуража, да и чужой мне всегда был тот суетливый (и суетный) образ жизни, какой они привыкли вести.

Стихи у Вас всё печальные, говорите Вы. А знаете, что один раз сказала мне Анна Андреевна? "Когда человеку весело - он идет к людям, а когда ему грустно - он остается один и пишет стихи. Вот почему так много печальных стихов".

"Юдоль!"

У нас была новая беда в детской библиотеке. Ночью туда ворвались хулиганы, выбили окна, заляпали стены жидкостью из огнетушителя, разбили многие картины. При этом и в подлости соблюли оттенок благородства: мемориальной комнаты К.И. - где его книги и фотографии - не коснулись. Наехала милиция, следователи и пр. К сожалению, виновница происшествия снова выйдет сухой из воды, как вышла из огня. У меня же опять ночью был сердечный приступ.

Но сейчас я уже здорова. Привет Гале, Вареньке и мальчикам. Пожалуйста, на меня не сердитесь.

ЛЧ

1 Об этой пьесе см. также письмо 78. Пьеса "Фарс о Клопове, или Гарун аль Рашид" опубликована посмертно в альманахе "Петрополь" (СПб, 1992, № 4).

86. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

2 сентября 1981

2.09.81

Дорогая Лидия Корнеевна!

Очень я огорчился, что Вы так поняли пьесу. Его я и не собирался трогать. Тогда я тронул и Льва Николаевича, писавшего Александру III и Николаю II, и святейшего А[ндрея] Д[митриевича]. Я писал о клоповщине, чисто русском явлении, о той вере, что они не знают, а им можно что-то объяснить. И удачливый пример Клопова доказывает, что объяснить ничего нельзя, что история идет своим путем, что поезд тронется и раздавит всех действующих лиц. Пьеса безнадежная. И мне грустно, что Вы не поняли этой безнадежности, а увидели полемику с ним, с которым я полемики не хочу. Мое мнение о нем Вы знаете, оно не изменилось1.

За все Ваши словесные замечания спасибо. Большую часть из них я учту. Хотя считаю, что язык - вещь условная. Можно ли писать о XVIII веке языком XVIII века? В языке должен быть только знак времени. Этот знак, мне кажется, в пьесе есть.

Настроение у меня по-прежнему скверное. Стихов мало.

Хочется в Москву, повидать Вас. Но это может получиться только к концу сентября.

Не знаю, приедем ли мы с Галей, но один я приеду наверняка.

Сезон у нас, слава Богу, закончился. Можно надеяться, что как-то наладится работа.

Будьте здоровы.

Ваш Д.С.

1 Намек на А.И. Солженицына.

87. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

14 сентября 1981

14/IX 81

Дорогой Давид Самойлович.

Я вовсе и не думала, что Ваша пьеса - против него. Да и думала бы - меня бы это не удивило и не рассердило: меня сердит не то, что с ним спорят или не соглашаются (я сама со многим спорю и не соглашаюсь из того, о чем он говорит), а когда ставят под сомнение его благородство и чистоту. (См. Часовой). Но дело в том, что с основной идеей Вашей пьесы - особенно после Вашего разъяснительного письма - я совершенно не согласна. Я думаю, что история вовсе не постороннее нам какое-то явление, а нечто, творимое нами - каждым из нас - не только героями, гениями или мучениками. "От кого зависит будущее? - спрашивает Герцен и отвечает (в главе "Роберт Оуэн") - да от нас с вами, читатель". И далее, он же: "Проповедь нужна людям". И еще: "Проповедь, обращенная не только к гонимым или равнодушным, а и к гонителям" (цит[ирую] по памяти). Изо всех персонажей Вашей пьесы более всех по душе мне - главный герой, которому Вы дали почему-то такую отвратительную фамилию. (Почему не нейтральную: Дубов? Лобов?) Этот человек деятельно и упорно творит добро - например, старается восстановить честь зря оклеветанного чиновника и его неповинной семьи. Очень хорошее и совсем не напрасное занятие. Он наивен, но истинно правы наивные, безрасчетные люди; скептики только кажутся правыми. Вы утверждаете, что пытаться объяснить что-нибудь им, т.е. владыкам, царям, гонителям - зряшное дело. Вы неправы. Прав маркиз Поза, прав доктор Гааз, правы декабристы, пытавшиеся объяснить мерзавцу Николаю I необходимость уничтожения в армии телесных наказаний. Прав Герцен, в отчаянии бросивший издавать "Колокол", п[отому] ч[то] ему показалось, что проповедь его напрасна. Она была напрасна с 63 по 70-й год, 1863-1870, а через век уже и не напрасна. Я верю в закон сохранения духовной энергии; ни одно правое слово не пропадает зря, особенно - слово в искусстве.

"Да, слепы люди, низки тучи"1,

но слово вовсе не бессильно, а просто человеческая жизнь слишком коротка, чтобы убедиться в силе слова... Ни Герценовские обращения к Александру II, ни Толстов­ские и Соловьевские - к Александру III - вовсе не были бесполезны, хотя в ту минуту никого не спасли. Они спасают и очищают душу тех, кто писал их (это очень важно), и тех, кто читает их теперь, да ведь неизвестно и когда может проснуться душа адресата.

Потому Клопов в моих глазах герой положительный (хотя я и постаралась бы кое-чему его научить).

О языке. Вы совершенно правы: не требуется писать сплошь на языке того времени, которое изображено; нужен только знак. Это верно! Однако в пьесе о 1916 годе не должны встречаться ультравульгарные выражения другого - нашего времени ("Она так переживает!"). Знаки должны быть вкраплены в никакую, в нейтральную речь, а не в противоположную. Вот Вам примеры: книга Ходасевича о Державине написана отнюдь не на языке XVIII века; однако края авторского текста легко срастаются с цитатами из документов того века. А Эйдельмана я читать не могу. Он языка не знает, возраста слов не чувствует. Цитаты из документов начала XIX века совершенно противоречат одесскому жаргону самого автора. Книгу о тончайшем стилисте Лунине я не могла читать (вопреки восторгам "всех"). Эйд[ельман] прекрасный исследователь и ужасный писатель.

Хочу Вас видеть. Гале и детям привет. Будьте здоровы.

ЛЧ

1 Строка из стихотворения А. Блока "На смерть Комиссаржевской".

88. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

29 октября 1981

29/X 81

Дорогой Давид Самойлович.

Поздравляю Вас с рождением внука.

А какое это чувство - дед? Я никогда не была и уже никогда не буду бабушкой. Но я знаю, что к внукам как-то иначе относятся, чем к детям (впрочем, Ваш случай необычный, п[отому] ч[то] маленький будет расти далеко от Вас).

Когда К.И. стал прадедом и его однажды спросили: "К.И., а Вам странно, что вы - прадед?", он ответил: "Что я прадед - это мне не странно, но вот что мой сын - дед, вот этого я постичь не могу".

Вчера было двенадцатилетие со дня смерти К.И. По этому случаю - в доме 50 человек и пр., и моя бессонница накануне и после, и сегодня я еще не совсем в себе. (Для меня срыв сна - болезнь потом на неделю.) Опять болит нога, болит сердце и пр. Наверное, и работать сегодня не смогу.

Поздравляю с выходом "Залива". Если захочется - пришлите.

У нас с дачей все по-прежнему неясно. Вчера мы устроили выставку переписки по этому поводу: два хамских письма из Литфонда, Люшино письмо т. Демичеву, и, затем, коронный номер: ответ "Лит. Газеты" неизвестным нам гражданам, посетившим музей и написавшим туда, что этот музей надо сохранить. "Лит. Газ." ответила им, что они, видимо, ошиблись, что существует Библ[иотека] им. К.И.Ч., а никакого Музея - нет. О, лавры Герострата. Намечен уже писатель фронтовик, кот[орый] займет эту дачу. Но оба сына К.И. были фронтовиками, и один убит.

ЛЧ

89. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

Середина ноября 19811

Дорогая Лидия Корнеевна!

Спасибо за письмо. Я по-прежнему пребываю в состоянии апатии и печали, к чему не привык и что совершенно не соответствует моей натуре. Поехал, чтобы развеяться, в Ленинград. Но и там протосковал четыре дня.

Что-то лениво читаю, записываю какие-то стихи - короткие, потому что на длинные нет сил.

Развлекает немного состояние деда. Хочется повидать внука. Но это возможно не раньше января.

О болезни Наполеона говорили, что это Ватерлоо, вошедшее внутрь. Какое-то Ватерлоо засело и во мне.

Понимаю, что на фоне всех Ваших дел мои хвори выглядят несерьезно. Но даже зуб, когда болит, мешает жить.

Посылаю Вам "Залив" и несколько новых стихотворений.

Любящий Вас

Д. Самойлов

1 Пометка Л.К.: получено 27.11.81.

90. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

28 ноября 1981

28/XI 81

Дорогой Давид Самойлович. В ответ на такое письмо, как Ваше, мне следовало бы ответить: "Не грустите!", но лицемерить не стану, п[отому] ч[то] мне самой до такой степени грустно, что язык не поворачивается утешать.

Грустите! Мы не увидим неба в алмазах!

Но будем жить и нелицемерно признаваться в своей грусти. И, сквозь нее, работать. (Работа - наркоз.)

Спасибо за книжку. Читаю ее помаленьку - "Залив", - читаю, перечитываю, читаю старое и новое. Прекрасная книжка, и Вы обязаны радоваться ей, хотя, наверное, она уже отстала от Вас. Из новых очень хорош "Рихтер" и два новые Свободные стиха (т.е. собственно для меня новых). Поняла, что не понимаю "Учителя и ученика" и что из Ваших поэм на самом деле люблю только "Ближние страны". А Ствош1 в моем хозяйстве мог бы и отсутствовать (это не оценка, это - факт моей биографии). Ужасно обрадовалась я трем стихотворениям, посвященным М[арии] С[ергеевне] П[етровых]. Удивительные стихи - никак невозможно постичь, каким способом передана в них, живет в них Мария Сергеевна. А - живет.

Из присланных Вами машинописных более всех мне полюбились:

"Не хочется с тобою расставаться", "Тяжел уже стал, никуда не хочу", "Запиши мне в жизнь кусок".

Этот выбор вполне произволен. Опять-таки - они говорят моей душе. А плохих стихов у Вас не бывает.

Впрочем, нет. Ваша "Актриса" уж слишком пастерначья. ("Так играет река"2.)

А как дела с пьесой? Берет ли ее Товстоногов или Любимов?

Между прочим, подумав, я удивилась: почему Вам могло показаться, будто в Вашем главном герое я вижу своего бывшего жильца? Скорее защитником справедливости, вдов и сирот выступает "тот, другой", отнюдь не жилец (боюсь: не только у меня, но и на свете).

А какое Ватерлоо вошло Вам в грудь? Нет, нет, не спрашиваю, это я так, это можете знать только Вы.

Будьте здоровы. Привет Гале, Вареньке и мальчикам. Желаю Вам скорее встретиться с внуком.

Л. Ч.

1 Ствош - персонаж из поэмы Д. Самойлова "Последние каникулы". Отрывок из этой поэмы под названием "Прощание" вошел в сборник "Залив", о котором пишет Л.К.

2 Неточная цитата из "Вакханалии" Б. Пастернака.

91. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

Третья декада декабря 19811

Дорогая Лидия Корнеевна!

У нас в разгаре зима. А это здесь самая лучшая пора. Вся эстонская графика выставляется в парке на единоличное обозрение. Людей можно встретить только в центре, да и то часов до 7 вечера. Потом город замирает.

Все красоты все же не рассеивают, потому что все время чувствуешь, что в мире происходит что-то скверное. Хочется знать, что именно происходит. Но до нас мало что доходит. Тянет в Москву.

Если буду чувствовать себя лучше, чем сейчас, приеду 13 января. 14-го должен состояться вечер памяти Глазкова, где я председатель.

Пишется мало. И вовсе не работается (переводы, статьи). Как это ни странно, хочется написать что-нибудь веселое и легкое. Но сюжеты не подворачиваются.

Читаю, пока глаза не заболят. Попадались ли Вам сборники "Панорама искусств"? Они довольно интересные и хорошо составлены.

В № 4 - о К.И. и Репине. Еще читал эпизод с К.И. в воспоминаниях Спешнева.

А что с домом?

Сейчас здесь Ю.Д.2 Пробудет еще 2-3 дня. Жаль будет с ним расставаться. Я люблю этого человека. Собирается по возвращении навестить Вас. О продвижении моей пьесы знаю мало. Товстоногов от нее отказался. Любимов молчит, что тоже означает отказ. Пока есть шанс напечататься. В моем пассивном состоянии все это мало трогает.

Привет Вам от Гали. И от нас обоих - с Новым годом.

Ваш Д.С.

1 Пометка Л.К.: получено 25.12.81.

2 Ю.Д. - Юлий Даниэль (1925-1988), поэт, переводчик.

92. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

27 декабря 1981

Дорогой Давид Самойлович.

Да, я читала "Панораму Искусств, 4". По-моему, там интересна Симонович о Врубеле1 и переписка Репина с К.И. На самом деле переписка гораздо интереснее, но вместо того, чтобы дать ее целиком с комментариями, предпочли почему-то дать отрывки, перебивая их рассказом Е. Левенфиш. Она милая женщина (директор "Пенатов"), но насчет писания schwach2, т.е. знает много, а писать не способна... Но - заметили ли Вы меня или проглядели? К публикации Левенфиш дана фотография: "Репин в гостях у Чуковского". Там сижу на стуле - я; мне 6 лет; а за стулом моим старичок - это Репин. Поглядите хорошенько. Девочка смешная.

Вы спрашиваете о даче. Пока все утихло. 31 марта 82 г. Корнею Ивановичу исполнится 100 лет. Дата указана в календаре и таким образом сделалась доступной пониманию Г.М. Маркова3. Думаю, что до юбилея нас выселять не станут. А дальше - не загадываю.

Вы собираетесь приехать на вечер Глазкова. Давно уже меня интересует этот поэт: его восхваляете Вы, его постоянно цитирует Володя4. Но из цитат я как-то ничего понять не могу. Хотелось бы прочесть или услышать побольше.

Работаю (много, но бесплодно). Слушаю музыку. Читаю переписку Б.Л. с его двоюродной сестрой Ольгой Михайловной5, которая, по-видимому, была гениальна (это ощущаешь даже на фоне писем Б.Л.!).

Поздравляю Вас, Галю, Вареньку, Павла, Петра с Новым Годом, от которого для себя и Вас ничего хорошего не жду. Ну, а они еще, быть может, и порадуются чему-нибудь, мы же не заслуживаем, ибо

Мы стояли на том берегу6,

а сейчас и похуже - проросли где не след. И это сознание отравляет жизнь.

Будьте здоровы.

Л.Ч.

27/XII 81 Переделкино

1 Речь идет о воспоминаниях М.Я. Симонович-Львовой. М.Я. Симонович - двоюродная сестра художника В.А. Серова, запечатленная на его портрете "Девушка, освещенная солнцем".

2 Слабо (нем.).

3 Георгий Мокеевич Марков (1911-1991), первый секретарь СП СССР.

4 Володя - Владимир Николаевич Корнилов.

5 Упомянута книга: Б.Л. Пастернак. Переписка с Ольгой Фрейденберг. N.Y.; London, 1981.

6 Строка из поэмы Самойлова "Ближние страны".

93. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

13 февраля 1982

13/II 82 Москва

Дорогой Давид Самойлович. Простите, что не сразу отвечаю на Ваше письмо и на Ваш дар - стихи.

Вы пишете, что дурно вели себя в Москве. Но - так надо понимать -

Но зато концерт для скрипки

И альта.

Из присланного концерта мне более всего пришлись по душе:

"Тогда я был наивен..."

"Когда-нибудь я к вам приеду..."

"Отрешенность эстонских кафе..."

Интересно, те ли это три, которые и Вы цените выше других?

Пишу коротко, п[отому] ч[то] совершенно задергана сочетанием юбилея с грядущим судом. Хотя всё несет на себе Люша (она подготовила 2 большие публикации для "Юности" и для "Недели"; она отвечает на десятки справок, телефонных и письменных; она сочинила 5 объемистых бумаг в разные инстанции) - хотя все тяготы забот, трудов и хлопот несет на себе Люша, но я несу на себе тягость тревоги, бессонницы, боли в сердце и беспрерывного даже во сне вопроса: неужели это может случиться? Могут чужие руки трогать эту коробку для марок, эту фотографию бабушки, этот паровозик, эти трудовые полки с книгами? Да и не чужие руки, а свои - разлучая стол и полки со скворешником за окошком, со снегом?

Ведь я знаю, что бывает гораздо хуже, а не верю.

Суд, если его не удастся остановить, намечен, говорят, на конец февраля.

(Это я отвечаю на Ваш вопрос о доме.)

Будьте здоровы.

Л.Ч.

94. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

Начало марта 19821

Дорогая Лидия Корнеевна!

Письмо Ваше, наконец, получил.

Отвечаю целым плакатом.

Из моих стихов мне почему-то нравятся "Цыгане". Я так и думал, что они не Ваши.

Перечитываю "Дневник писателя" за 1876 год. Никак не могу полюбить эту книгу, хотя мыслей там уйма. "Мальчик на елке", "Марей" и "Столетняя" уж очень натужны, как вообще натужны у Достоевского вера в бога и любовь к народу.

У нас новостей мало. Петя болеет уже неделю. Я тоже лежу в простуде.

Одно событие приятное: вышла, наконец, книга о рифме. Но тираж всего 10 тыс. Значит, деньги получу пустяковые, а труда вложено много.

Потихоньку ввязываюсь в прозу, т.к. срочной работы нет. Написал страниц 12, еще без увлечения.

Как-то неуютно писать плакатным фломастером.

Во время юбилея К.И. буду в Москве. Но, надеюсь, увидимся раньше.

Привет Вам от Г.И. Поклон Люше.

Ваш Д.С.

1 Пометка Л.К.: получено 3.3.82.

95. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

5 марта 1982

5/III 82

Дорогой Давид Самойлович. Итак, мое письмо, не успела я оглянуться, дошло до Вас. Какие, однако, у Шпекина причуды. И какой скукой он занят.

Да, "Цыгане" мне понравились меньше. Но это мало что говорит о "Цыганах". Это не они и не Вы виноваты, а я. Всем цыганам я предпочитаю Самойлова, когда он открывает себя.

АА говорила - и, кажется, где-то писала, что лирика - лучший способ быть скрытным. Наверное, в этих словах содержится нечто сверхмудрое, но я не понимаю что.

Сегодня день ее смерти. Я звана на Ордынку, но, кажется, не пойду. Пошла бы к М[арии] С[ергеевне] на Беговую (мы там обычно собирались летом, 23 июня, в день рождения АА). Но - и М.С. нет. И дом на Беговой подлежит сносу - он ветхий. А на Ордынке, кроме Нины Антоновны, все уже сплошь чужие молодые, которые уже тоже немолодые. В общем, меня не тянет.

Ваши стихи памяти АА - люблю. И у Тарковского одно: "Когда у Николы Морского / Лежала в цветах нищета...". Да, пожалуй, и все, ей посвященные, у него хороши.

Насчет дачи: вызова в суд пока нет. Слухов много. Писем в разные инстанции от граждан именитых, а также и не именитых тоже много. (Пенсионеры, учителя, рабочие предлагают, обращаясь в "Лит. Газ[ету]", открыть подписку на сбор денег, чтобы отремонтировать дом, и шлют в газету пятерки и трешки.) В общем, много удивительного, т.е. кроме казенного юбилея существует еще и подлинный, с особенной ясностью проявляющий себя именно из-за слухов насчет дачи. "Простые" граждане просят сохранить музей и шлют деньги. Очень все странно.

Экскурсий - множество. Одни знают о судебном иске, другие нет. Пишут в книге отзывов разные разности. Недавно ученики 9-го класса какой-то московской школы написали:

"Спасибо партии и правительству за то, что сохранили для нас этот замечательный дом".

 

А вообще-то я больше боюсь за Люшу, чем за дом. Ведь вот что такое юбилей: без конца ей звонят и к ней приходят режиссеры кино, телевидения; литературоведы; работники Лит. Музея, ЦДРИ, ВТО - ведь все выставки, вечера и статьи - это люди, нуждающиеся в справках из архива и в фотографиях. И все - к ней. А у нее на плечах служба и хозяйство.

В общем - пережить бы!

Не обращаются к Л[юше] ни за чем только СП и ЦДЛ. Спасибо им! Благодарение Богу.

Работаю очень плохо.

Жду Вашей "Рифмы". (И прозы.)

ЛЧ

5/III 82

Между прочим, ставьте даты на Ваших письмах! Вы никогда не ставите. Это нелитературно.

Привет Гале и мальчикам. Будьте здоровы - все.

96. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

7 мая 1982

7 мая 1982 Пярну

Дорогая Лидия Корнеевна!

Не писал Вам, ибо все это время был "не в кондиции". Постепенно, с ходом весны, прихожу в себя. Стихов нет. Но, по крайней мере, принялся за переводы, срок сдачи которых на носу.

Только недавно прочитал дневники К.И. в "Юности"1. Передайте Люше, что публикация замечательная. За хрестоматийным образом язвительного, причудливого работяги, знавшего всех классиков лично, забывалось, что жил он в трудные времена и путь его не был усыпан розами. Но в дневниках не только это. Впервые предстает страдающая личность - черта, которой всегда недоставало в портретах К.И. Даже отрывки из дневников показывают не только острый ум и наблюдательность, но и глубину этой личности, и силу переживания. Те, кто дождутся полного дневника, обретут ценность под стать эккермановским разговорам с Гете.

Удивительна эта уверенность, что "надо писать". У меня, честно говоря, этой уверенности нет, и все чаще приходят мысли о тщете этого занятия.

Не случайно упомянул "Разговоры Гете с Эккерманом". Читаю эту великую книгу. На каждой странице уйма мыслей, удивительных по простоте. Гете говорит, к примеру, что все его стихи написаны "на случай". Это удивительно верно. Все, что хорошо в лирике, - всегда "на случай". Суть таланта, видимо, в том, что он умеет поднять "случай" на высоту поэзии. Большинство же стихов нашего времени пишется "без случая", а из желания либо похвалиться (военная поэзия), либо пожаловаться.

Книги, подаренные Вами, тоже прочитали. Еще раз спасибо.

Будьте здоровы.

Ваш Д.С.

1 "Юность". 1982. № 3.

97. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

15 мая 1982

15 мая 82

Дорогой Давид Самойлович.

Спасибо за письмо - а то я уже тревожилась Вашим молчанием и докучала Музе Васильевне и Юре1. Боялась, не расхворались ли мальчики, или Вы, или даже "всёвыносящая" Галя.

От комментариев по поводу упорства ваших московских заболеваний - воздерживаюсь.

Рада, что Вам понравилась "Юность".

Да, современники не очень наблюдательны и очень легко создают и лелеют легенды и мифы.

К.И. был человек одинокий, замкнутый, сломанный, бессонный, страдавший тяжелыми приступами отчаяния. Считал себя бездарным. Мучился - долго - незаконнорожденностью. Женат был на женщине, которая последние лет 20 своей жизни была, несомненно, психически больна. Женился рано, 19-ти лет, и тяжким трудом содержал большую семью.

Если взять его биографию объективно, то в ней было 3 большие несчастья:

1) смерть Мурочки, 2) гибель Бобы, 3) то, что К.И., рожденный критик, вынужден был этот главный свой талант закопать в землю. Начиная с 30-х гг. он уже выступал не как критик, а только в защиту: обругали зря Пантелеева - выступил со статьей; обругали Глоцера - опять статья и т.д. Это совсем не то, что статьи об Андрееве, Горьком, Бунине, "Книга об Ал. Блоке", статья о [Джеке] Лондоне и т.д.

Конечно, если сравнить его судьбу с судьбами АА или О.Э. или Б.Л. - то - то - он счастливец. Но я-то видела его изнутри; и сейчас, перечитывая свои старые дн[евни]ки все время читаю: "Бедный папа"... Конечно, было в нем и природное веселье, но, кроме того, он требовал от себя веселья - в особенности на людях; жаловаться он считал невежливым; вот иногда в Дн[евни]ке, иногда в письмах (в особенности ко мне).

Бомбили его в разное время люди весьма могущественные, хотя и весьма разные. Например: Л.Д. Троцкий; Н.К. Крупская; "коллектив родителей детского сада Кремля"; председатель ГУСа Флерина и т.д. и т.п. Собственно, благополучие наступило последние 12-15 лет жизни.

Помню наизусть строки в стенной газете Института, где я училась: "Необходимо освободить Институт от детей тех дооктябрьских шавок, которым октябрьская колесница отшлепала хвосты". Шавка - это К.И., а щенок, разумеется, я.

Постарайтесь достать "Литер[атурное] обозрение", [19]82, № 4. Там неск[олько] его писем интересных: Толстому, Горькому, Луначарскому, Заславскому, Добину.

 

Очень завидую Вам, что Вы читаете Эккермана. Мне его достать не удается.

Будьте здоровы. Привет Гале и ребятишкам. Была бы рада увидеть Вас, но поперек воли Ал[ександра] Викт[оровича]2 и Гали - не иду.

Л.Ч.

1 Муза Васильевна Ефремова и ее сын Юра (Георгий Ефремов) - друзья Д. Самойлова.

2 Александр Викторович Недоступ, врач-кардиолог, который годами лечил и Лидию Корнеевну, и Давида Самойловича.

98. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

7 июня 1982

7 мая1 1982 Пярну

Дорогая Лидия Корнеевна!

По Вашему указанию датирую письмо.

"Цветаеву" прочитал2. Она написана в Вашей строгой и достоверной манере. Это документ впечатляющий и, кстати, во многом изменивший мой взгляд на некоторых действующих лиц. Юноша, которому я поручил вернуть Вам рукопись, до Вас сразу не дозвонился. Я понял, что звонил он слишком рано. Вероятно, все уже в порядке.

Мой вечер прошел благополучно. Я был "в форме". И форма эта сохранилась на всю поездку по Литве, очень трудную. Поездкой этой я доволен, т.к. очень люблю эту страну. Среди поэтов Литвы есть несколько близких. Принимали меня очень любовно. Там знают и ценят мои стихи, собираются издавать их в переводе на литовский. От всего этого я устал, особенно от выступлений (2-3 раза в день) и последующих застолий. Со мной был мой Саша, с которым мы вернулись в Пярну (12 часов утомительного пути в поезде и в автобусе). Подоспели к моему дню рождения. Справили его в финской бане. Приехали несколько друзей.

Настроение у меня почему-то бодрое, и явная депрессия, томившая меня несколько месяцев, как будто ушла. Может быть, это от солнца, моря, сада, от всего города Пярну, милого и тихого.

Получил несколько открыток от Ф.Г. Раневской. Я послал ей "Залив", и он пришелся ей по вкусу. В одной из открыток она пишет, что дружила с А.А., а недавно пыталась дописаться до Льва3. Однако ответа от него не получила. Известно ли Вам что-нибудь о нем?

Лежит у меня и очень грустное письмо от Пантелеева. Вскоре ему напишу.

Простите, что не пишу Вам ничего существенного. У меня, кроме описанного, ничего не происходит. Перевожу, отвечаю на письма графоманов. Написал 2-3 стихотворения. Когда они немного отлежатся, пришлю Вам.

Последнее Ваше письмо прочитал уже после свидания с Вами.

Читаете ли "Эккермана"? Я читаю его очень медленно, чтобы усвоить каждую мысль Гете.

Будьте здоровы. Поклон от Гали.

Ваш Д. Самойлов

1 Описка, на самом деле - июня.

2 Речь идет об очерке Лидии Чуковской "Предсмертие" - о ее знакомстве с Мариной Ивановной в августе 1941 года в Чистополе за несколько дней до самоубийства Цветаевой.

3 Лев Николаевич Гумилев (1912-1992), историк, писатель, сын Анны Ахматовой.

99. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

13 июня 1982

13/VI 82

Дорогой триумфатор, поздравляю Вас со всеми триумфами, а заодно и с днем рождения. Очень рада, что вечер в Москве прошел хорошо, что в Литве были удовольствия, что на Ваш праздник в Пярну съехались люди, дорогие Вам. А я о Вашем празднике помнила, но поздравить - не поздравила: 1 июня - день смерти Марии Сергеевны, как-то не поднималась рука. Мы с Финочкой (она Жозефина только почтово-документально) ездили на могилу. День был солнечный, яркий, но легкий, т.е. без жары. Много было цветов, много друзей. И минута молчания длилась минут 20, и так чудесно, любимо мною, шумели вершины деревьев. Ветер и деревья - люблю... К Арине я на этот раз не поехала; для меня это слишком много: ехать на кладбище, потом к Арине, потом домой, потом на дачу (вторник)... Да и не люблю я того ее дома, люблю только Беговую.

Как разно устроены люди - даже и физически (а мы мечтаем о братстве всего человечества). От такой поездки, кот[орую] Вы с удовольствием вынесли, я бы не только не вошла в норму и в форму, а, наверное, умерла - и не теперь в 75 лет, а и в 25 и в 35. Не выношу (и никогда не выносила) физически и душевно: вокзалов, переездов, трибуны, эстрады, толпы, присутствия чужих - или даже своих - людей, если их много; новых впечатлений - если их тоже много зараз.

А Вас все это взбодрило.

Ну и слава Богу.

Сейчас жду результатов Вашей бодрости - стихов, стихов.

У нас - затишье перед бурей. Вчера суд постановил выселить семью Сельвин­ского. Они будут апеллировать.

Я стараюсь не размышлять о судьбе Дома Чуковского, а только работать.

Экскурсий в доме стало в 10 раз больше. Дом раскачивается. Литфонд, по слухам, твердо решил дачу ни за что не ремонтировать, пока мы не выедем из нее.

Теперь мне следует особенно заботиться о своем здоровье, чтобы не доставить этой сволочи удовольствия своею смертью. Пока я жива - я оттуда не выеду. Только насильно и только силой милиции в присутствии фотографирующих корреспондентов.

О[бщест]во охраны памятников старины очень борется за Дом Чуковского, частные граждане - тоже.

 

Спасибо большое, Марину Ив[анов]ну я получила. Немножко переволновалась: я - стреляный воробей, знаю, что бывает с известными поэтами. Но теперь все хорошо.

Напишите мне, пожалуйста, удалась ли главная фигура? Не слишком ли много фона, т.е. Люши, Жени, Саши? Мне без них никак нельзя было - все это ради времени и главной фигуры - но, черт его знает, удалось ли?1

На Эккермана я пока что только облизываюсь. Скоро начну.

Будьте здоровы. Привет Гале. Надеюсь, она несокрушима, как скала. Ну а Вы - просто гигант на бронзовом коне. (Стучу по столу.)

Л.Ч.

Чуть не забыла ответить на Ваш вопрос о Леве. Я знаю о Леве много, но лишь с чужих слов - а пересказывать чужие порицания не годится. От себя же самой твердо знаю одно: он человек крайне невежливый, в особенности с друзьями своей матери.

1 Главная фигура - Марина Ивановна Цветаева.

100. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

23 июня 1982

23.06.82 Пярну

Дорогая Лидия Корнеевна!

Не сразу ответил Вам, потому что была срочная работа (переводы), вернее, не столько срочная, сколько с пропущенными сроками. К тому же неделю провел у меня один профессор, который пишет книгу о моих стихах. Надо было что-то ему рассказывать, что-то показывать. Это заняло все свободное время.

Сейчас отдыхаем в тишине. Погода скверная, обычного летнего наплыва знакомых нет. Галя радуется.

А я вновь сижу за переводами, которых хватит до конца июля. Вообще же работа есть до конца августа. Там еще что-нибудь подвернется.

Вышла моя детская книжка. Пришлю Вам, как прибудут экземпляры.

Из Москвы прислали мне книгу философа Федорова, который лет пятьдесят был в полном забвении. А теперь Москва гоняется за книгой, как за детективом. А прочтут ли ее? Я вот, например, робею, никак не возьмусь. Читаю какие-то случайные книги: биографию украинского философа Сковороды (личность, кажется, замечательная) и воспоминания жены Пришвина.

Я долго приучал себя любить этого писателя. Да так и не полюбил. Убил он в себе писателя своей любовью к природе. Правда, любовь была вынужденная.

Пролистал последние журналы. Ничего отрадного, особенно в стихах. Как почитаешь эти подборки, тошно становится, и думаешь, что занимаешься безнадежным делом.

Стихи пишутся туго. Новых почти нет.

Получил два предложения: написать статью для детской филологической энциклопедии о языке Пушкина и для "Литгазеты" о языке поэзии. Наверное, напишу только первую. Скоро сяду перечитывать Пушкина и, как всегда, что-нибудь новое откроется.

Больше новостей у меня нет. Мозги немного туповаты, но настроение ровное и самочувствие вполне сносное. Дети тоже здоровы. А Галя устала от ежедневной неукоснительной работы.

Она шлет Вам привет.

Будьте здоровы.

Ваш Д.С.

101. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

5 июля 1982

Дорогой Давид Самойлович.

О Часовых я тоже ничего толком не знаю - питаюсь одними слухами. По слухам, все будто бы ничего - живы, здоровы, работают, крутятся, общаются. Читала произведение "Последний год жизни Герцена" и немножко сердилась1. Герцен - это целый город: площади, улицы, проспекты, тупики, переулки. Чтобы писать о нем - о башне, именуемой "последний год" - хорошо надо знать весь город. Я читала и завидовала. Я занималась Герценом лет 20 - и не взялась бы написать его последний год. Авторша открыла его для себя на моих глазах не очень давно. Но думает, что знает и в силах написать о. Что ж! Легкий характер.

С дачей новостей никаких, кроме грустного нашего решения: на свои деньги и с помощью друзей залатать хоть наиболее опасные дыры. Опять Люша - без отдыха, без отпуска - начнет ворочать уже не корректурными делами: цемент, кирпичи, краска... А Литфонд будет глядеть и радоваться: мы трудимся за него. Исполняем его обязанности... Иск обратно не взят. В суд нас, однако, не вызывают. Ремонта не делают, и пока живем там мы - делать не будут. Вот и вся ситуация.

Читали ли Вы в "Дружбе народов" № 4 повесть Можаева?2 Прочитайте непременно. И в "Новом мире" № 6 - воспоминания Л.Я. Гинзбург? Прочитайте. У нее и целая книжка воспоминаний вышла - я уверена, что они замечательны.

Я же читаю переписку Грозного и Курбского. Раньше читала только письма Курбского, а теперь вот существует и вся переписка. Нет, правда дает человеку талант, а кривда - нет. Курбский талантлив, а Грозный бездарен, как все палачи. Работает стереотипами.

Лето ко мне милосердно - холодное. Но я все-таки умудряюсь чувствовать себя на все свои 75. Увы!

Завидую Вашей работоспособности - о Гале уж и не говорю. Привет ей.

Эккермана пока читает Люша. Скоро начну я.

Будьте здоровы.

Л. Ч.

5/VII 82

1 Р.Д. Орлова. Последний год жизни Герцена. N.Y.: Chalidse Publ., 1982.

2 Речь идет о повести Б. Можаева "Полтора квадратных метра".

102. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

10 июля 1982

10.07.82 Пярну

Дорогая Лидия Корнеевна!

Работоспособности у меня никакой. Заставляю себя насильно перевести одно стихотворение и написать одну страницу деловой прозы, которую бросаю на полуслове с радостью ученика, выполнившего урок.

Никакого трудового энтузиазма у меня нет, а есть только железная необходимость "заколачивать" деньги, что становится для меня все труднее. Книг, правда, вышло много, но из них денежная только одна - "Избранное". Остальное же - переиздания или чистый грабеж ("Рифма").

Одно утешение - чтение, от которого, правда, быстро устают глаза. Но в целом я читаю сейчас довольно много. Можаева и Гинзбург прочитал. Повесть - из лучших его вещей. А в воспоминаниях Гинзбург очень хорошо о Мандельштаме, Ахматовой и Олейникове. О последнем - наверное, самое серьезное или даже первое серьезное рассуждение среди всего читанного.

Получаете ли Вы альманах ЦГАЛИ "Встречи с прошлым"? Мне его присылают. В последнем выпуске много интересного - Шварц, Цветаева, Блок, Пастернак. Много ссылок на К.И.

С ужасом представляю себе ремонт вашего дома. Я знаю, что это такое. Вам надо, конечно, уехать на все время ремонта при Вашем полном неприятии стуков, звуков и людей, с которыми невозможно иметь дело.

От Алексея Ивановича я получил письмо: посылал ему стихотворение "Цыгане".

Послал бы и Вам, да почти ничего нового нет. Как всегда боюсь, что уже никогда и не проклюнется. Получил экземпляр своей детской книжки. Слоны, мыши и другие звери нарисованы прекрасно. Я теперь - полноправный детский автор. Книжку пришлю Вам, как мне привезут несколько экземпляров.

Погода у нас скверная. День - дождь, день - ведро. Гуляю через день.

На днях ждем Варвару. Уже соскучился по ее выходкам.

Галя Вам кланяется, одновременно поджаривая картошку.

Будьте здоровы.

Ваш Д.С.

103. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

30 июля 1982

30/VII 82

Дорогой Давид Самойлович.

Простите меня, пожалуйста, за долгое молчание. Ваше последнее письмо было мрачновато, и хотелось отозваться скорее, да ни секунды сосредоточенности сверх 4 ч. обязательной работы. (Живу как при полном коммунизме - работаю всего 4 ч. в день.) Но, во-первых, работа эта своею неудачностью совсем истерзала меня, а во-вторых, Люшка затеяла 2 ремонта сразу - и в городе и на даче - и, хотя я из обоих вполне выключена (в городе работают, когда я на даче, а на даче - когда я в городе), я все-таки выбита из колеи: Люшу жаль, за дачных добровольцев боюсь, слова "известь", "кирпичи", "песок" слышать страшно, а уж добыча обивки! На даче добровольцы подлезают под дом и укрепляют фундамент (иначе дача рухнет вот-вот), а в городе отнюдь не добровольцы чинят тот сор, тот хлам, в кот[орый] обратилась наша роскошная мебель времен Павла I и Александра I. Не была бы она "времен" - мы ее давно выбросили бы и купили самую обыкновенную, но такую не выбросишь, а она "подлая" развалилась - и вот чини ее. Л[юша] общается в городе с пьяными мастерами (уже почти конец), а на даче вместе с Кл[арой] кормит трижды в день юных бесплатных героев и параллельно водит экск[урсии], кот[орые] валом валят.

А я - я не делаю ничего - но от всего этого и от сознания подлости Литфонда и Люшиной устали - устаю ужасно. Пытаюсь работать сквозь.

У нас мокро. У вас, наверное, тоже. Но я знаю по давним наблюдениям, что 1-я декада августа бывает всегда жаркая. Со страхом жду.

Ал[ексей] Ив[анович] в восхищении от Ваших "Цыган". Но кроме этой радостной ноты - все в его письмах черным-черно. Маше хуже и хуже, да и чувствуется по его раздражительности в письмах, что и он, и Элико уже вымотаны предельно. Я, конечно, не обижаюсь - но воспринимаю его обидчивость, иногда совершенно несправедливую, как дурной знак. Этот благородный, умный, талантливый человек несет непосильную тяжесть, и как помочь - не пойму.

Читали ли Вы в № 4 "Дружбы народов" повесть Можаева - прекрасную? А воспоминания Л. Гинзбург "О старом и новом" (Изд. писателей, Л[енингра]д. 82)? Прочтите.

Урывками читаю статьи о Курбском и Грозном. Полезное чтение.

Когда в Москву? Довольны ли Вы Варенькой, кот[орую] так ждали? Здоровы ли ребятишки?

Пишутся ли стихи?

Привет всемогущей Гале. Будьте здоровы. Жду стихов и писем.

Л.Ч.

104. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

5 августа 1982

5.08.82 Пярну

Дорогая Лидия Корнеевна!

А я уже думал, что письмо мое до Вас не дошло.

Понимаю, что такое ремонт. Он и здорового человека может ухайдакать. А у Вас еще и два ремонта. Могу только посочувствовать.

Чтобы немного повеселить вас, сообщаю, что есть (в последнем издании "Справочника СП") писатель Корней Чукотский. Не Ваш ли это кузен?

Не найдется ли в следующем издании критик Виссарион Берлинский?

Еще для развлечения посылаю первую мою детскую книгу. Впрочем, ее можно не чи­тать. Решил письмо послать отдельно, чтобы узнать - не пропала ли книга в дороге.

Ее же собираюсь подарить Пантелеевым.

У меня настроение несколько лучше, т.к. написал две статьи (о языке поэзии и о переводе) и одну рецензию. Заканчиваю еще одну статью: о языке Пушкина. Все это надоело. Моя лень решительно протестует против усердной работы.

Можаева и Л. Гинзбург уже прочитал. По-разному хорошо и то и другое. Лежит у меня книга Лидии Гинзбург "О старом и новом", откуда напечатаны отрывки. Получил четвертый выпуск "Встреч с прошлым".

Погода у нас хорошая. Галя, дети и гости полдня на пляже. Я тоже отважился несколько раз искупаться.

Вот, собственно, и все мои новости.

Мысли тупы. Стихи пишутся редко. Готовые 3-4, когда отлежатся, пришлю Вам.

Потерпела крах моя заявка на трехтомное собрание сочинений, на которое я надеялся кормить семью несколько лет. Теперь снова придется работать по профессии литературного разнорабочего. Надеюсь на лучшее.

Привет Люше. От Гали Вам поклон.

Позвоню Вам в 20-х числах, когда разделаюсь с работой.

Ваш Д.С.

105. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

Конец сентября 19821

Дорогая Лидия Корнеевна!

Давно нет вестей от Вас, давно и я Вам не писал. Все это время пребывал в каком-то странном, повторяющемся и, в общем, не свойственном мне состоянии, которое именуют депрессией. А выражается оно в физической тоске и неспособности сделать какое-то нравственное усилие. Трудно всерьез общаться, трудно сочинить строку. В этом виде побывал в Москве, старался отвлечься коньяком. Но и это не помогло.

Для исцеления заставил себя работать. Работа скучная, надоевшая - переводы. Но как-то постепенно вошел в колею. Стал даже книги читать.

Прочитал две книжки Н. Эйдельмана - "Грань веков", об убийстве Павла I, книгу о Пущине2 и еще часть романа Ю. Давыдова о Германе Лопатине3. Книги эти читал по обязанностям дружбы, но написаны они по-разному интересно, стоило тратить зрение.

Важная черта современных исторических писателей, что они занимаются разными формами обоснования конформизма. Обоснования эти тонкие, существенные, объясняющие необходимый аморализм любого заговора. Все это вполне нетрадиционно и соответствует нашей конформистской эпохе.

У нас стоит хорошая, теплая осень. Народу в городе совсем мало. В парке гуляешь один под шум моря. Наверное, и это успокаивает, лечит.

Отвык я от московского шума. Говорю это без удовольствия, потому что в возможности обходиться без этого шума вижу черту старости, к которой никак не умею привыкать.

Пишите, пожалуйста, не сердитесь на меня грешного.

Ваш Д.С.

1 Пометка Л.К.: Конец сентября [описка, на самом деле - конец октября] 1982.

2 Книга о Пущине - "Большой Жанно" (1982).

3 Речь идет о романе Ю. Давыдова "Две связки писем", который печатался в журнале "Дружба народов" (1982, № 8 и № 9). Отдельным изданием роман опубликован под названием "Соломенная сторожка" (1986).

106. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

[7.11.1982]

Дорогой Давид Самойлович.

Сердиться на Вас я и не думала. С чего Вы это взяли? А не писала потому, что 1) не писали Вы, а я как-то к монологам не способна; 2) сначала очень болела…

По поводу Вас и старости. Мне кажется, старость не опасна людям, привыкшим к труду. Именно привыкшим, не то что "трудолюбивым". Мне, например, до тошноты надоело работать. И нужда меня не гонит, у меня ведь иждивенцев нет. А вот ведь - труд - единственная оставшаяся у меня способность (потребность). И это спасает. А это просто привычка.

Читали ли Вы Л.Я. Гинзбург "О старом и новом"? Прочтите! Там - для меня - так: замечательны ее собственные историко-литер[атурные] статьи, напр. "Поэтика Мандельштама"; еще замечательнее ее записи, это кристаллы прозы; а как дело доходит до "теории литературы" и начинается "семантический ряд" - так я пас, ничего не понимаю и ничего не хочу понимать... А как Вы?.. Там у нее - в ее прозе - замечательный портрет Мандельштама и об Ахматовой многое интересно, да и просто мысли "о жизни" - о возрасте, о времени.

Вы спрашиваете, какова судьба нашей дачи? Я уж Вам писала, что мы плюнули на Литфонд и стали сами ее ремонтировать. Нашлись трогательные, самоотверженные и умелые добровольцы. Но за один сезон всего не сделаешь: добровольцы работали только по выходным. Однако сделали главное: подвели новый фундамент. Теперь дача имеет шанс выстоять зиму. Очень красиво отштукатурили и выкрасили вход. Не хватает досок для починки сгнивших, провалившихся балконов (Литфонд нам ничего не продает)... Но, спросите Вы, для кого Вы тратите деньги (покупаем материал - кирпичи, гальку, песок, краску и пр.) - если Вас выселяют? "Не знаю", - отвечу я. Жить больше в такой развалюхе нельзя, невозможно. Принимать экскурсантов, которые валом валят, тоже нельзя. Вот мы и строимся. А что будет дальше - Бог весть. Падчерицу Сельвинского выселили. Половину дачи Ивановых отобрали, и там живет Героиня Сов. Союза. Недавно получили повестку в суд Пастернаки. Но тут заминка: судьиха заболела в срочном порядке. Мы повестки не получили. Из-за болезни ли судьи или по какой-либо иной причине - не знаю. Еще получим, может быть, а пока делаем ремонт (для кого?) и водим экскурсии. Людей перевалило за 50 тысяч. "Никто пути пройденого / У нас не отберет"1. 50 тысяч - ведь это целый город.

Привет Гале - и - будьте здоровы.

ЛЧ

P.S. Говорят, вместо падчерицы Сельвинского напротив меня будет жить Ардаматский. Итак, справа Катаев, а напротив - Ардаматский. Дом взят в клещи.

1 Строки из песни композитора Дм. Покрасса на стихи Н. Асеева "Марш Буденного" ("С неба полуденного жара не подступи…").

107. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

25 ноября 1982*

Дорогая Лидия Корнеевна!

Получили сегодня Вашу открытку.

Напрасно тратили глаза на чтение моей статьи. В ней никаких открытий. Написана она для утверждения корректного тона. И, кажется, именно тон ее кое-кому понравился. А Пастернака просто не было под рукой.

Как Вы себя чувствуете? Есть ли какие-нибудь новости? Надеюсь, что нет.

У нас тоже новостей никаких, кроме общих, которые пока тоже не новость.

Работаю с трудом и с неохотой. Но все же регулярность труда спасает хотя бы от скуки.

Читаю. Прочитал плохую книгу о Рылееве. Но кое-что вспомнил и снова поразился стремительности его роста. Лет за пять он стал одним из первых лиц заговора и заметным поэтом. Из молодого провинциала. Вообще не устаешь удивляться даровитости и нравственным качествам этого поколения.

Еще прочитал очень хорошую прозу Петрова-Водкина, вышедшую вторым изданием1. Перечитал (сразу как приехал) Пастернака. Удивительная проза. Удивительная фраза, неправильная и точнейшая одновременно. Становится ясно, что "Живаго" писался всю жизнь.

После этого не удержался и прочитал первую часть новой повести Вашего соседа. У него с фразой все в порядке. И вообще все в порядке - и построение, и сюжет, и лица. Но как будто внутри всего этого подохла мышь - так несет непонятной подловатиной2.

Стихи упорно не пишутся. Это не улучшает настроения.

В Москву почему-то не тянет. Хотя, наверное, и надо бы пожить в Москве, не недельным наскоком, когда в голове все перемешивается, а обычной нормальной жизнью. (Так мне теперь представляется наша вполне ненормальная московская жизнь.) Приеду, вероятно, в середине января.

Будьте здоровы. Увидимся только через два месяца. А сколько не виделись!

Ваш Д.С.

1 К. С. Петров-Водкин. Хлыновск. Пространство Эвклида. Самаркандия. 2 изд. Л., 1982.

2 Речь идет о повести Валентина Катаева "Юношеский роман моего друга Саши Пчелкина, рассказанный им самим" ("Новый мир", 1982, № 10).

108. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

20 декабря 1982

20/XII 82

Москва

Да, дорогой Давид Самойлович, давненько не виделись! И давно не отвечала я на письма друзей, на Ваше в частности. Дело в том, что месяц назад я дала себе слово не отвечать на письма, пока не окончу одну свою писанину, кот[орая] мешает мне жить и работать вот уже года два. А может, и все три. (Боюсь проверить.) Ну, вот, теперь (со вчера!) планы такие: 1) ответить на письма, 2) взять себе у себя самой 10-дневный отпуск: ходить гулять, слушать музыку, читать скопившиеся прекрасные книги, кот[оры]х, за недосугом, не могла открыть месяцами, 3) после этих 10 дней взяться, наконец, за Ахматову, что бы ни случилось 13 января.

А 13 января в г. Видном (кот[орый] почему-то называется Видное, хотя, если он город, он - Видный, а не ое); так вот в г. Видном состоится разбирательство нашего дела, т.е. дела о выселении нас с Люшей (а практически - Музея Чуковского) из Переделкина.

Первое заседание суда по этому делу состоялось 10 декабря. Но суд был отложен, п[отому] ч[то] Л[юша] привезла туда справку, что 8/XII у меня был сердечный приступ (был, был!), коронарная недостаточность и мерцательная аритмия обострились и мне прописан (с лиловой круглой печатью) "строгий постельный режим". Ну вот, вчера строгий кончился. Теперь буду жить на нестрогом и изо всех сил постараюсь к 13 января быть вполне здоровой. И вполне готовой "к труду и обороне". "Are you ready?" - "Always ready"1 как отвечают на спрос пионеры.

Новостей в Москве что-то нет, а вот в переделкинских масштабах - имеются. Компания по выселению "вдов и детей" продолжается. На этой почве у меня появился новый сосед: т. Ардаматский. (Помните, в 53-м году, еще до смерти Сталина, в самый разгар "дела врачей", в "Крокодиле" появился фельетон: "Пиня из Жмеринки"?) Так вот, Литфонд выселил дочь и внучку Сельвинского и на их место поселил Ардаматского. Он немедленно занялся строительством: камины, а, м. б., и бассейн и личная финская баня, не знаю. Работа идет срочная, дни напролет. Старики Славины2, занимающие другую половину дома, вынуждены бежать от грохота - и тут гуманный Литфонд проявил неслыханную гуманность: выдал им путевку в Д[ом] т[ворчества] на 3 месяца... Но мне-то каково? Теперь к моим драгоценным соседям - Катаеву, Кожевникову, Чаковскому, Книпович - присоединился еще и Ардаматский, прямо напротив наших ворот.

Насчет Катаева, кот[ор]ого Вы перечли, я считаю, что Ваше определение гениально. Я пыталась выразить свое чувство, но мне не удавалось. Я говорила: "Это очень талантливый мертвец". Когда же я прочла Вами созданное определение: "и фраза у него хороша, и сюжет хорош, и фигуры видны, но читаешь и чувствуешь, что где-то у него в душе издохла мышь" - я смеялась до слез, до судорог, сидя у себя в комнате одна. Какая у Вас точность удара!

У Пастернака же - и в его удачных и неудачных вещах - всегда благоухание. Благоухание - благоухание духа. Кстати, сегодня Евг[ений] Б[орисович]3. отнес в Гослит первый том двухтомника: стихи, все, кроме стихов из романа.

У них с дачей формально то же, что у нас: т.е. Литфонд вцепился в нее зубами, судами, предполагает разделить ее на 3 квартиры и пр. Но у них защитой будет весь мир, и дай им Бог. Я же получила от неизвестных мне граждан письмо, оканчивающееся так: "Пусть Вас вылечит доктор Айболит и защитит Ваня Васильчиков". И, знаете, доктор Айболит у меня есть; Вани Васильчиковы за это лето поставили дом на новый фундамент, отстроили заново один из трех сгнивших балконов, сделали заново одно из двух крылечек, отштукатурили и оклеили заново весь низ (клеить больше нельзя было - начались дожди, а Вани работали только по субботам и воскрес[еньям]) - Вани Васильчиковы спасают дом, как могут, но против них сейчас не какой-нибудь там Крокодил с крокодилицей, а Георгий Мокеич с женой и дочерью - Г[еор­гий] Мок[еевич], выстроивший у себя на участке кроме своей еще две отдельные дачи - для великой Агнии Кузнецовой4 (его жены) и великой дочери (тоже член Союза).

О Рылееве и о его коллегах - Вы правы, Вы правы! поразительное было поколение. Я ими когда-то занималась именно с точки зрения объема их культурной деятельности: все Бестужевы, каждый по-своему; Лунин; Саша Одоевский, Пущин; Штейн­гель (правда, он постарше); братья Борисовы; южный Орлов... Недаром Герцен писал о них: "Какие люди!". Некоторые историки стали в нашем веке упрекать их, что они будто бы дурно вели себя на следствии, все рассказывали о себе и о друзьях и т.д. Но не учитывается при этом, что в России они были первые и не знали, что такое следствие - это раз; и что, главное, они имели дело, условно говоря, "со своими двоюродными братьями", т.е. с людьми своего круга и воображали, что тем можно нечто "объяснить" (записка Штейнгеля из крепости, напр.), что те их поймут... А какова их культурная деятельность в Сибири, на поселении! (Я об этом когда-то книжечку написала5.)

Страшно думать, что ведь Николай не дрогнул бы, и Пушкин мог бы оказаться в Петропавловской, в Динсбурге, в Чите или на виселице.

Николай ходил по цветущему саду и палкой сбивал венчики распустившихся цветов.

А что он в 48-м сделал с гениальным Тарасом6? Отдал его на 10 лет в солдаты и запретил "писать и рисовать". П[отому] ч[то] тот был великий поэт и замечательный художник... Вернувшись, умер 46-ти лет...

Л.Ч.

1 Будь готов! Всегда готов (англ.).

2 Писатель Лев Исаевич Славин (1896-1984) и его жена.

3 Сын Б.Л. Пастернака.

4 Агния Кузнецова (р. 1911), писательница.

5 Лидия Чуковская. Декабристы - исследователи Сибири. М.: Географгиз, 1951.

6 Речь идет о Тарасе Шевченко.

109. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

29 марта 1983

29.03.83

Дорогая Лидия Корнеевна!

Давно не писал Вам по многим причинам. Сперва мы с Галей поехали "на гастроль" в Харьков. Там состоялось два вечера с аудиторией по 800 человек, с обилием интересных записок. Было приятно, что знают стихи и обходятся уважительно.

После Харькова мы заехали в Киев навестить Н.И. Дубова, который ужасно болен сердечной и легочной недостаточностью, но держится молодцом и собеседник замечательный. Мы провели двое суток в нескончаемой беседе.

В Москве (проездом) обнаружилось, что больна Варвара нервным истощением. Галя, едва вернувшись в Пярну, ринулась в Москву. Тем временем заболели Петя и Паша, у меня поднялось давление. Галя срочно вернулась в Пярну. Подлечив нас, вновь отправилась к Варваре - отдыхать с ней в Пущино-на-Оке.

Меня сейчас курирует кузина. Но она уезжает завтра, и я остаюсь главой дома и т.д.

Таковы наши скучные сюжеты.

Работа, конечно, не ладится.

Читаю урывками. Одну, впрочем, прекрасную книгу успел прочитать: "Воспоминания" Константина Коровина. Художники часто пишут очень хорошо. Например - Петров-Водкин.

Мыслей у меня мало. Новых стихов - тоже. Такова ситуация.

Что у Вас? Как здоровье? Что с домом? Напишите, пожалуйста.

А я на этом кончаю, т.к. Паша подбил своему кузену глаз, а тот ему разбил нос. Кузен кричит, что глаз важнее и что он пострадал больше.

Будьте здоровы.

Ваш Д. Самойлов

110. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

17 апреля 1983

17/IV 83

Дорогой Давид Самойлович.

Простите меня, пожалуйста, что я так долго не отвечала на Ваше приветливое и содержательное письмо. Но писать трудно - то физически, то душевно. С дачей дела плохи. И притом неопределенны. Однако гул подземных толчков сбивает с ног и с толку. Президиум СП весьма злобное и мстительное учреждение. Теперь они пытаются отнять дачу до суда и без суда. Все тяготы беготни, отписок, встреч с юристами и не юристами легли на Люшу. Я же пытаюсь каждый день работать, но желание вместо работы дать кому-нибудь в морду - не способствует творческому процессу. А также правильной деятельности сердечной мышцы и разных других частей организма.

...Человеческая глупость

Безысходна, величава, бесконечна.

Блок

Что глупость ветрена и зла.

Пушкин

Кроме того, не знаю уж, как у Вас в Пярну, а у нас - погода подлая. Иначе не назовешь. И тоже как будто мстит за что-то - вероятно, за то, что в конце марта - в начале апреля на минутку наступило лето. А теперь ветер, дождь и холод.

1 апреля мы, однако, отпраздновали при большом стечении народа.

И в Ленинграде, на доме, где жил К.И., Союз установил доску. Хлопоты об этом велись (не нами) семь лет. Ни я, ни Люша на открытии не присутствовали, ибо оно осуществилось внезапно. (Доску с нами не согласовывали.) Открывал наш дорогой друг, Алексей Иванович. Прислал мне телеграмму: "Полчаса назад я своею рукой...".

Пожалуйста, пишите. Я тоже буду.

Л.Ч.

111. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

25 сентября 1983*

Дорогая Лидия Корнеевна!

Целый месяц никак не соберусь написать Вам. И вообще никак не соберусь.

Отвратительно постоянное ощущение болезни, ограниченности дозволенного. Все это непривычно и занимает мысли. Ведь я с детства не болел толком. А глазные операции как-то весело прошли. (Хотя, правда, теперь вспоминаю, что целое лето мучился тоской.)

Объективно (т.е. кардиограммы) состояние медленно улучшается. Субъективно этого почти не чувствую. Сплю только хорошо.

Пришлось все же сделать несколько срочных работ. Писалось с трудом. Я несколько отупел. Отупел настолько, что стал читать детективы, которых сроду не читывал.

Приходится гулять, чего я не люблю. Я люблю куда-нибудь идти. А здесь совершается моцион. И это настолько раздражает, что ни одна строка не приходит в голову.

Но я слишком заболтался о своих болезнях. Хочется узнать, какие новости у Вас. Что с домом? Работаете ли? Как здоровье? Что известно об А[ндрее] Д[митриевиче]?

Здесь все время стояли чудесные погоды. Пахнет осенним морем. Деревья только начинают желтеть. А в саду слышен "звук осторожный и глухой"1 падающих яблок.

Жить бы да радоваться.

Но одолевают разные заботы. Варвара удрала из Тарту, куда поехала поступать в университет. Надо устраивать ее на работу. У Петьки обычный осенний кашель, у Пашки бронхит. А Галя совсем умученная и тоже чувствует себя скверно.

А тут еще с деньгами туго (на последние купил верхний этаж здешнего дома, т.к. соседство было невыносимое).

После восьми лет разных оттяжек вышла, наконец, моя книжка поэм в "Сов[ет­ской] России"2. Я больше удивился, чем обрадовался.

Пришлю Вам для коллекции, как только получу экземпляры.

Это, пожалуй, единственная положительная новость. На этой оптимистической ноте - справедливость, в конце концов, торжествует (в сильно урезанном виде) - заканчиваю письмо.

Привет Люше и Фине. От Гали - Вам.

Ваш Д. Самойлов

1 Из стихотворения О. Мандельштама "Звук осторожный и глухой / Плода, сорвавшегося с древа..."

2 Давид Самойлов. Времена. Книга поэм. М.: Сов. Россия, 1983.

112. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

6 октября 1983

6/X 83 Переделкино

Дорогой Давид Самойлович. Невеселое письмо я получила от Вас и, признаюсь, развеселить мне Вас нечем. Очень потрясла меня смерть Элико1 - я воспринимала ее всегда еще далекой от смерти. Она молодилась, щебетала, даже лепетала. Правда, я видела, что везет она на себе, при щебете и лепете, очень тяжелые возы. Как всякий замечательный человек, Алексей Иванович отнюдь не сахар. Он и застенчив, и деликатен, и резок, и самолюбив, а к старости стал обидчив и придирчив. При благородстве и доброте - и несправедливым бывает. Люблю я его крепко - ведь мы познакомились, когда мне было 20, а ему 19. Очень я его хорошо помню в разные периоды его - да и своей! - жизни. Встреча с Элико совсем его перевернула. При светском щебете, лепете, модничанье и пр. она оказалась весьма твердой особой. Она его полюбила, но поставила условие - вылечиться. И он лег на 3 месяца в больницу и вылечился.

Потом - "Наша Маша"2, постепенно - слава и деньги, ГДР и Венгрия - и - болезнь Маши.

Что будет с Ал[ексеем] Ив[ановичем] и Машей теперь? Она уже 7 лет не выходит на улицу. В квартире не может оставаться одна. Они при ней чередовались - Элико и Ал. Ив. Что будет теперь? У Ал. Ив. стенокардия и, кроме того, худо с глазами. Не говоря уж о горе.

Меня очень унизило в собственных моих глазах, что я оказалась не в силах ехать на похороны. 1) Это было нужно (ему). 2) Мне самой этого хотелось.

Вот уже второй раз я НЕ делаю то, что должна и чего хочу. Я не поехала в Л[енингра]д на открытие доски КИ, на нашем доме - там, где Корней Иванович, я и все мы жили 20 лет.

Вот это и есть главное настоящее унижение старости, милый друг, - не делаешь ни для себя, ни для других того, что должно, и того, что хочешь. Что сознаешь должным и желанным.

Вы спрашиваете про А[ндрея] Д[митриевича]. Сведения у меня скудны и неточны, извращены, но я понимаю: плохо и будет все хуже. Я у нее [Е.Г. Боннэр] была: перемена страшная; физическая: худоба, старость. И у двери мальчики, и паспорт из сумки - тоже без перемен. Впрочем, в меня они уже имели много случаев вглядеться. Но каждый раз снова... А она лежала пластом.

Вы спрашиваете, что с дачей. Ничего решающего. Думаю, октябрь и ноябрь мы проживем спокойно. Ремонт окончен - хоть картину пиши. Самое красивое здание в мире - на мой взгляд. Даже сад мы успели привести в порядок - посадили цветы там, где они росли. Вот только яблони и вишни вымерзли.

Если Вы связаны с лавкой писателей и если Вас это интересует - закажите себе "Воспоминания о КЧ" - они вторично вышли в изд. "Советск[ий] писатель". Там много нового, а главное - отличные фотографии.

Читали ли Вы в № 8 "Иностр[анной] Лит[ерату]ры" переводы из перуанского поэта Вальехо, сделанные Гелескулом и Малиновской?3 Особенно интересны отрывки из его записной книжки.

Да, еще об АД. Он дал пощечину главному клеветнику, Яковлеву, когда тот имел наглость (и возможность!) приехать к нему за каким-то интервью... Люся же подала на него в суд. Оба поступка вполне разумны, если бы и муж и жена не были тяжело сердечно-больными. Яковлев утрется и напишет еще какую-нибудь мерзость. А для АД дать пощечину кому бы то ни было - это и душевное и физическое потрясение4.

Простите неряшливый вид письма. Переписывать не могу, т.е. нет охоты. "Примите так".

Будьте здоровы!

Л.Ч.

P.S. Если Вы в силах - пошлите Алексею Ивановичу еще что-нибудь: письмо, книгу. Я даже думать о нем боюсь, так они жили дружно, такой Элико была для него опорой. Два года назад с ней случился инфаркт. Она выправилась. А сейчас шла по улице с сумкой и несла в сумке платье всякое для чьей-то осиротевшей девочки. Упала на улице по дороге к трамваю. У нее не было с собою документов, и потому Ал[ексей] Ив[анович], искавший ее по телефону (звонил в милицию, в больницы), неск[олько] часов не мог ее найти.

Похороны были торжественные: во Владимирской церкви отпевали, потом похоронили на Охтинском кладбище, старом.

1 Элико Семеновна Пантелеева, жена А. И. Пантелеева.

2 Название книги Л. Пантелеева.

3 Наталья Родионовна Малиновская (р. 1946), филолог-испанист, эссеист, переводчик, жена А.М. Гелескула.

4 Н.Н. Яковлев, автор книги "ЦРУ против Страны Советов" и многочисленных статей с нападками на А.Д. Сахарова и его жену. В своих воспоминаниях А.Д. Сахаров назвал его "рупором КГБ" и сообщил, что "все, написанное Яковлевым, буквально пропитано ложью". В июле 1983 года Яковлев напечатал в "Смене" о Сахарове и Е.Г. Боннэр очередной пасквиль под названием "Путь вниз". После этого он имел наглость вломиться в квартиру Сахарова в Горьком, когда А.Д. был там один, и просить его об интервью. Сахаров потребовал, чтобы Яковлев написал и напечатал письменное извинение. Яковлев отказался. Тогда Андрей Дмитриевич дал ему пощечину и выгнал из квартиры. В сентябре 1983-го Е.Г. Боннэр подала на Яковлева в суд гражданский иск "об ущербе ее чести и достоинству". Подробнее см. А.Д. Сахаров. Воспоминания. М.: Изд-во "Права человека", 1996, т. 1, с. 883-893.

113. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

9 ноября 1983*

Дорогая Лидия Корнеевна!

Все пытался написать Алексею Ивановичу. Да никак не мог найти верные слова. И вдруг получил от него ответ на письмо, написанное еще до смерти Элико Семеновны. Пишет он скорбно, но спокойно. Половина письма посвящена рассказу о том, как он отучился от алкоголизма. Теперь, наверное, легче будет ему написать.

У нас внешних событий мало. Не очень редко приезжают друзья и знакомые на 2-3 дня, и тогда Москва становится не так желанна.

Успокаивает приятная подзадержавшаяся осень. Я ежедневно гуляю, чаще всего вечером. Слышен гул моря. А в парке совсем темно, но я знаю на ощупь каждую дорожку.

Зрение мое заметно сдает, поэтому читаю мало. Чаще стихи, чем прозу. Да что-то приметного нового не видно - Галя пролистывает все журналы.

Сейчас вот перечитываю Баратынского в новом издании и, как всегда, изумляюсь и потрясаюсь...

У меня напечатан цикл стихов в 10‑м номере "Др[ужбы] народов". Видимо, главный мой козырь - раскованность среди поэзии умелой и манерноватой.

Готовится к сдаче в "Сов[етском] пис[ателе]" томик моей лирики. А вот поэмы вышли в "Сов. России" без "Сухого пламени" и "Каникул". Эту книжицу, которую издавали восемь лет, посылаю Вам для комплекта1.

Будьте здоровы.

Ваш Д. Самойлов

А[лексей] И[ванович] писал мне, что получил много писем после смерти Элико. Ваше - самое лучшее.

1 Приводим дарственную надпись: "Дорогой Лидии Корнеевне многострадальные "Времена" от любящего ее Д. Самойлова. 9.11.83 Пярну".

114. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

27 ноября 1983*

Дорогая Лидия Корнеевна!

Вчера узнал о суде над Дачей. Радуюсь решению1. Будет ли протестовать Литфонд? Лучше бы ему успокоиться, ведь свое отношение к Вам он выразил. И это ему зачтется. А Вас и Люшу - поздравляю!

Книга воспоминаний о А. Я[кобсоне], конечно, дело хорошее. У меня есть несколько страничек и стихи. Довольно много и интересно написала Галя. Но боюсь, что все это не пойдет, ибо мы оба пытались описать живого Толю - равнодействующую многих сил. Сборник же, скорей всего, будет вдовий, как воспоминания покойной Ю.Д.2 Приступают к созданию книги уже не в первый раз. Ко мне уже однажды обращалась Ю.Д. Но, видимо, ничего тогда не получилось.

А муж Ю[ны] Д[авыдовны], по-моему, тоже славный3.

У нас установилась, было, зима. Но вдруг снова все потекло. Сыро, ветер дует. Самая неуютная пора. Втянулся в работу и за это время напереводил разного, в том числе "Пьяный корабль" Рембо. Переводился он много раз (Бродский, Антокольский, Мартынов, Кудинов). Лучше других перевод Бенедикта Лившица. Но издательство хочет нового. Надеюсь, мой перевод никому не помешает.

Как всегда, когда работаю, утрясается душа, и даже стихи стали пошевеливаться. Появилось ощущение какой-то новой раскованности в стихе. Поглядим.

Простите, что пишу беспорядочно. Главной целью было поздравить Вас и Люшу.

Привет и поздравление от Гали.

Сегодня 18 лет Варваре. Пашка болеет. Обычные наши дела.

Будьте здоровы.

Ваш Д.С.

1 На этом заседании первая судебная инстанция (районный суд г. Видное) отклонила ходатайство Литфонда о выселении семьи Чуковского и его музея из переделкинского дома.

2 Юна Давыдовна Вертман (1931-1983), преподавательница литературы, режиссер, приятельница А. Якобсона. Ее "Странички о Толе" см. в сб.: Анатолий Якобсон. Почва и судьба. Вильнюс - Москва, 1993, с. 302-313.

3 Упомянут Василий Евгеньевич Емельянов, муж Ю.Д. Вертман.

115. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

27 декабря 1983

27.12.83

Дорогая Лидия Корнеевна!

С Новым годом. Желаю Вам всего доброго, а особенно - здоровья. И того же героической Люше.

Получил от Ники книгу Марии Сергеевны1. Книга замечательная. Ранние стихи очень чистые, но немного стесненные. А с 40-х - постоянный подъем, свобода, открытость, вдохновение. Успех книги бесспорный. Труднее будет литературоведам, когда начнут вставлять Петровых "в ряд". Кто она? Поэт какого поколения, какого десятилетия? Но это, впрочем, их забота.

Предисловие Арсения вялое. Мало мыслей и... любви.

Я сейчас пытаюсь написать несколько страниц воспоминаний о М.С. Странная дама - вдова Дейча - предложила мне написать эти страницы чуть не за два дня. Сборник, для которого они предназначены, издается в Армении, и составляла их Дейчиха целый год. Я ее сильно отчитал по телефону. Но все же засел за писание. Пишется очень трудно, потому что характер М.С. состоит из очень тонких переходов от необычайной мягкости к необычайной же твердости. А писать просто рецензию на "Предназначение" не хочется.

К тому же пришлось прерваться - поездка в Ленинград. Там я пробыл три дня. Дважды выступал, и еще целый день таскали меня по друзьям. Алексею Ивановичу не позвонил, ибо днем это невозможно, а вечерами я был занят. Да и страшно было звонить. Светская беседа была бы нелепа, а для подлинного общения не было сил. Ведь поездка моя после болезни была пробная, и я далеко не был уверен, что ее сдюжу.

После московской поездки довольно много работал. Написал несколько стихо­творений новыми для меня ритмами. Поскольку сам в них не очень уверен, оставил их в столе отлеживаться. Вдруг отлежатся до чего-то путного. За неимением журнала посылаю Вам верстку стихов, напечатанных в "Др[ужбе] народов".

В Пярну никак не окончится осень. Петр и Павел исправно болеют. Варвара готовится (или делает вид) к поступлению в Финансово-статистический ин[ститу]т.

Галя порой приходит в отчаяние от регулярности супно-котлетного производства.

Еще раз - с Новым годом.

Ваш Д. Самойлов

27.12.83

1 М.С. Петровых. Предназначение. М.: Советский писатель, 1983.

116. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

19 января 1984

19/I 84

Дорогой Давид Самойлович.

Да, я тоже считаю книгу М[арии] С[ергеевны] большим событием и каждодневно радуюсь ей. Но у меня претензии к Нике. Дивные стихи разбавлены бледными. 20-е годы совсем не нужны. В 40‑х о войне хорошо только одно стихотворение: остальные несколько "приподняты", а М.С. нельзя было становиться на цыпочки ни на дюйм. Она вся в глубине, и ее сила в глубокости*. Я назвала бы ее книгу: "Противостояние". Ни единой вычуры, никакого модерна, никакого авангардизма. Глубинные корни языка и перехватывающие дыхание ритмы. Ритм поразителен не только в "Назначь мне свиданье", но и в "Горе", и в "Какое уж тут вдохновение - просто", и "У меня большое горе" - да всего и не перечислишь. Предисловие Арс[ения] Ал[ександровича] мне тоже не очень-то по душе. Вы правы: много мыслей и мало любви. И все же не в глаз, а в бровь. Не в точку, а где-то возле.

Очень буду ждать Ваших воспоминаний.

Спасибо за стихи из "Дружбы народов"1. Не сердитесь - они мне не очень понравились, хотя и хороши (плохих Вы писать не умеете). Хорошие стихи, но ни одно меня "не взяло", а к некоторым строкам я и придираюсь. "Скоморохи". Я не люблю побасенок и прыти. (Это мое свойство, Вы тут ни при чем.) Но не понимаю я, почему людей, призывающих к злобе и мести, Вы именуете пророками. Пророк - он прорицает будущее, а вовсе не зовет к злобе и мести. Он зовет к правде. ("Ты думаешь - правда проста? / Попробуй - скажи! / И вдруг онемеют уста, / Тоскуя о лжи". М[ария] С[ергеевна].) В общем, см. "Пророка" пушкинского. Да и у Самойлова сказано: "Он был назначен целовать / Плечо пророка". В "Скоморохах" Вы что-то особое вкладываете в слово "пророк", употребляете его в необычном смысле... А я думаю, что во все времена людям необходимы пророки, в наше - особенно. Скоморохам я рада, но пророков хочу слышать.

В стихах "Все тянет меня к Подмосковью" мне остались непонятными последние четыре строки.

(Вот ведь "критикую" - а как прекрасно программное стихотворение о вине!2 Как хорош "Поздний Тютчев", и "Словно пестрая корова"! Нет, я и сама не понимаю, чем я недовольна! "Люблю я март" - прекрасно! Я родилась в марте.)

В общем - не сердитесь. Это во мне что-то повредилось, а не в Вас.

Я здорова. Героическая Люша заболела общепринятым гриппом, и непонятно, как бедняга Кл[ара] Изр[аилевна] справится одна в ближайшее воскресенье с потоком посетителей. Поток - через край... Судебные наши дела таковы: первая инстанция (районный суд) в иске Литфонду отказала; Литфонд подал жалобу в областное судилище, которое районного решения НЕ утвердило и отправило наше дело обратно в тот же районный город с требованием пересмотреть его в другом составе суда (и, по-видимому, с другим концом). Новых повесток в новый суд мы еще не получили, и наша преступная деятельность продолжается.

Надеюсь увидеть Вас в воспетом Вами марте.

Гале привет. Желаю вам обоим, чтобы Петр и Павел перестали кашлять.

Л.Ч.

* См. стихотв[орение] "Дальнее дерево". - Примеч. автора.

1 1983, № 10.

2 Вероятно, речь идет о стихотворении "Не мешай мне пить вино...".

117. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

13 февраля 1985*

Дорогая Лидия Корнеевна!

Знаю, как это дурно, что не писал Вам столько времени. Надеюсь только на Вашу доброту. Причин других не было, кроме апатии, безволия, невозможности собрать мысли. Все это по-научному зовется депрессией. Но ко мне, кажется, этот термин нельзя отнести. Думаю, что во мне, скорей, происходила какая-то концентрация энергии, последняя схватка со старостью. Ни на что другое не оставалось сил.

Конечно, я потерпел поражение. Но трудно к этому привыкнуть. Хотя в положении побежденного есть свои положительные стороны. Ему не надо вооружаться и не надо самому решать судьбу. Он может смириться и жить почти идиллически. Что я и пытаюсь сделать.

Это можно было бы осуществить в Пярну с его парками, заливом и отсутствием событий. Но стоят зверские холода. Надо добывать дрова и растопку, топить четыре печи. К тому же мы втянулись в большой Ремонт. А старые дома, как известно, при ремонте разваливаются. И мастера, как все мастера, обобрав нас, исчезли на неопределенное время. Так что живем мы не только в холоде, но и в разорении.

Еще и Павел болеет полгода гайморитом и еще кучей болезней. К сему тревоги о Варваре. Отсутствие работы. Денег.

Идиллия никак не складывается, а она ведь состоит из быта и незамутненной души.

Все же из всего этого безобразия сложилась книжка "Голоса за холмами". В ней собраны стихи, написанные после "Залива", - листа три. Отдал ее в таллинское издательство "Ээсти раамат". Некоторые стихи Вы знаете. Стихи эти мне обрыдли. Нахожу в них только несколько стоящих строф. А новое, из периода идиллии, еще не появилось. И появится ли вообще?

О Москве знаю мало. О Вас совсем ничего. А писем от Вас не жду, потому что грешен, грешен.

В конце марта собираюсь приехать в Москву. Главным образом, чтобы повидать маму. Ей летом девяносто. Она трагична, спасает сила ума, опыт и страшная привычка к старости.

Позвоню Вам, когда появлюсь в Москве.

Ваш Д.С.

118. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

23 декабря 1985

23/XII 85

Дорогой Давид Самойлович.

Спасибо Вам и Гале за сегодняшний звонок.

Мне, в самом деле, было тревожно: почему от Вас нету писем? Почему-то и в голову не приходило, что виною всему - почта. А думала я так: болен. Занят. Хворают дети. Не дай Бог - Галя. (Между прочим, голос у нее больной.) Сердиться? Обижаться? Я - нисколько. Человек бывает иногда и не в состоянии писать письма по тысяче причин, не имеющих никакого отношения к адресату.

А вот что мне обидно, в самом деле, это несколько раз повторенные Галей слова: "Дэ­зик вас боится". Какой повод я подала Вам, или Гале, или кому бы то ни было - меня бояться? Может быть, бояться за меня - это было бы естественнее? Справед­ливее?

Ведь это я и Люша живем от повестки до повестки: мол, не выедете до такого-то числа - придем выселять с помощью милиции.

Всех других причин, почему можно было бы бояться за меня, - перечислять не стану. Но повторю, какой повод дала я друзьям бояться меня - не разумею. И страшно и как-то конфузно прожить 79 лет (скоро, т.е. в марте, исполнится) и дожить вот до этого: "Дэзик вас боится".

Пожалуйста, ничего мне на это не отвечайте.

А "Беатриче" - чудо. И как хорошо мне было вдруг, среди бестолкового, бесконечного, больного и тревожного дня (выслушав по телефону очередную распространяемую клевету: "наследники Чуковского цепляются за дачу из корыстных побуждений") - каким благом был для меня этот внезапный поток - не знаю, как определить, чего - этот благодатный ливень! И как же Вы, дорогой Давид Самойлович, можете не ощущать счастья, создав такие стихи? Правда, счастливыми их не назовешь. Они - плод отчаянья. Но это то отчаяние, которое излучает свет.

И еще, знаете, чем они меня поразили. Когда-то, годов 10 назад (лень искать дату) написала я такие строки:

Однажды ты проснулся

И вспомнил невпопад,

Как он рыдал и гнулся,

В ногах валяясь, сад.

И клики электричек,

И немоту моста,

И имя "Беатриче",

Обжегшее уста…

Когда Галя по телефону произнесла это имя - я впервые за много лет вспомнила, что были у меня такие строчки... Разумеется, никакого сходства, кроме совпадения в имени... Спасибо! Все это было неожиданно и удивительно. Будьте здоровы.

Л.Ч.

119. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

11 февраля 1986

Дорогая Лидия Корнеевна!

Не успел написать Вам, как получил Ваше письмо. Тут были морозы, сырые дрова, необходимость топить два раза в день четыре печи, а главное - тут же разболелись дети, захворала Галя.

Настроение у меня устойчиво скверное, скорей всего от возраста и быстро ухудшающегося зрения. Даже выход двух книг (таллинская и московская) не больно порадовал. Но у меня вообще свойство относиться к изданию, как к чему-то отчужденному от меня. Стихи кажутся плоскими, и хочется написать другие (оттого, может быть, и пишу). Потом привыкаю к некоторым стихам, к оформлению, которое никогда не вижу раньше выхода книги.

Все же была одна радость, связанная с изданиями: выход книги моих стихов по-литовски. Говорят (и пишут мне), что она удалась. Юра Ефремов перевел мне предисловие поэта Марцелиюса Мартинайтиса. Наверное, это лучшее из написанного и напечатанного обо мне.

Сейчас надо бы работать. Заказано несколько статей. Кроме того, постоянно просят написать воспоминания - о Наровчатове, о Глазкове, об Антокольском, о замечательном Олеге Дале. И все это срочно. А потом валяется в редакциях.

Все же стихи я порой пописываю. Так что складывается книга. Но где ее издать? Два московских издательства предложили мне план следующей пятилетки. Я ответил, что посмертные издания не планирую.

Сейчас стараюсь, чтобы двухтомное избранное вышло не в последнем году этой пятилетки. Иначе придется продать пярнуский дом и переезжать в Москву. А я уже здесь привык. За десять лет сложился способ жизни.

Неожиданно много времени занимает рассылка книг друзьям и знакомым.

Была бы моя воля, послал бы экземпляров 20 тем, чье мнение меня интересует. (С этого обычно начинаю.) А потом вспоминаю, что надо послать тому-то и тому-то, чтобы не обиделись. А они, может, и читать не станут. Так, для почета.

Разболтался я о подробностях жизни. Впрочем, кроме этих подробностей ничего вроде не происходит. Однако происходит же! Видимо, процесс, происходящий ныне, состоит из подробностей и потому малозаметен. А потом вдруг увидится, что подробности нагромоздились в какое-то целое. Может быть, и нелепое. Кто знает!

Что у Вас, Лидия Корнеевна? Как Люша? Как Ваше самочувствие? Как работа? Что у Пантелеевых? Вот кому боюсь писать. А насчет Галиного "он Вас боится", то это просто юмор. Не боюсь я Вас. За Вас боюсь. Огорчить боюсь.

Будьте здоровы, Лидия Корнеевна.

Привет Люше.

Ваш Д. Самойлов

11.02.86

120. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

14 февраля 1986

14/II 86

Москва

Дорогой Давид Самойлович.

Только что, вернувшись с дачи, получила Ваше письмо…

Я работаю. Результат: нуль. (Лет этак шесть.) Перечитываю и выкидываю1. Любимую зиму вижу только в окно. (Времени нет выходить. Сижу, сижу, корябую.) Люша выздоровела - ну, относительно, разумеется - но это счастье. Она сломала позвоночник 1 марта 85-го года, т.е. почти год назад. Теперь ходит на службу, водит экскурсии на даче, хозяйничает. В тот день, 1 марта, когда Фина приехала за мною на дачу и зарыдала (впервые с тех пор, как мы знакомы); а я не заплакала (потому что не умею, увы!), с того дня, как я увидела Люшино лицо на подушке, ввалившиеся глаза и от нее услыхала: "Ну вот, мама, я и выбыла" - с тех пор прошел год. Она не выбыла, она - опять она, хотя и подорвана очень сильно... Впрочем, я пишу Вам это зря, п[отому] ч[то] Вы не знаете, что такое Люша.

Коня на скаку остановит,

В горящую избу войдет!2 -

и это еще не характеристика.

Третьего дня Володя3 провожал меня домой. Увидев крыльцо - обледенелое, - то, на котором упала Люша, он сказал: "Вот где сломалась Ваша жизнь".

Но я живу. Выбора нет. Живу.

За меня бояться не следует. У меня все хорошо. Помните ли Вы 66-й сонет Шекспира? Перевод Маршака и перевод Пастернака? Перечтите. Это Вам поможет, честное слово.

Вашу дивную книгу читаю и перечитываю4. Когда я на даче, то слушаю пластинку Самойлова: голос.

Очень радуюсь, что наконец написано о Вас толково и тонко. Редкость!

Привет Гале.

А.А. говорила: "Главное - не теряйте отчаянья".

Л.Ч.

1 Л.К. работала над книгой "Прочерк" о своем муже М.П. Бронштейне, расстрелянном в феврале 1938 года. Завершить работу она не успела. "Прочерк" опубликован посмертно (Соч.: в 2 т. Т. 2. М.: Арт-Флекс, 2001).

2 Строки Н.А. Некрасова из поэмы "Мороз, Красный нос" (Ч. 1, гл. IV).

3 Володя - поэт Владимир Корнилов.

4 Речь идет, по-видимому, о книге: Давид Самойлов. Голоса за холмами. Седьмая книга стихов. Таллин: Ээсти раамат, 1985. Надпись: "Дорогой Лидии Корнеевне с вечной любовью. Д. Самойлов. 23.12.85. Все остальное понятно. Отзовитесь. Д.".

121. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

15 июля 1986

Дорогая Лидия Корнеевна!

У меня печальное событие: 17 июня умерла мама. 2-го августа ей должен был исполниться 91 год. Смерть ее не была внезапной. Она угасала последние полгода. Хотелось ей ко мне. Она пробыла в Пярну 12 дней. И здесь, на руках у нас, умерла. Здесь же мы ее похоронили на красивом эстонском кладбище под двумя соснами.

Последние дни она томилась предсмертной мукой, не отпускала от себя, звала мать, лица в ее сознании путались. Мы не совсем понимали, что конец близок. Умерла она спокойно. Ее не мучила физическая боль.

После ее смерти как-то все опустело вокруг. Порой я забываю, что она умерла, и думаю, как она переносит дурную погоду в Москве.

Вы правы. В таких душевных обстоятельствах спасти может работа.

Я много работал этот месяц. Есть новые стихи (даже не все печальные). Составил новую книгу. 90% ее написано за последний год. Продуктивность для меня не­обычайная.

Посылаю Вам книжку Баевского обо мне1. Думаю, что не стоит ее читать целиком (Вы меня знаете лучше). Может быть, захочется полистать?

Получил письмо от Алексея Ивановича и очень тронувшую меня открытку от Лидии Яковлевны Гинзбург, которой послал "Голоса за холмами".

В Москве надеюсь быть в сентябре. Но до этого еще напишу Вам.

Ваш Д. Самойлов

15.07.86

1 Речь идет о книге В.С. Баевского "Давид Самойлов. Поэт и его поколение" (1986).

122. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

23 августа 1986*

Дорогая Лидия Корнеевна!

Как Ваш "холодный ячмень"? Как здоровье? Начали ли писать и читать? (Баевского можно и не читать.) В "Огоньке" (с новым редактором) прекрасная беседа Аверинцева, где упоминаются дачи Пастернака и Чуковского так, как будто вопрос уже решен. Времена такие, что все возможно.

У нас людное лето. Постоянно много народу. Я-то это люблю, а Галя устает смертельно от постоянной готовки, покупки продовольствия и прочего. Для нас отдых наступит в сентябре.

Погода по здешним местам была хорошая. Купались больше двух месяцев (кроме меня).

Я до середины июля часто писал стихи. Сложил новую книгу из трех частей с небольшими предисловиями: 1) "Беатриче", 2) "Разные стихотворения", 3) "Баллады". Разных стихотворений около пятидесяти. Из них штук 15 из "Голосов за холмами", вышедших ничтожным тиражом. Всего я написал раза в два больше. Но там еще была инерция "Беатриче". Мне этого не хотелось. С "Беатриче" покончено.

Баллады почти все новые. Поставил только "Скоморохов" и "Убиение углицкое" (его, кстати, напечатал журнал "Смена"), а также довольно старую небольшую поэму "Блудный сын". Теперь не знаю, возьмут ли книгу в "Советском писателе". Больше печататься негде.

Отписавшись, засел за переводы. С деньгами швах. Перевожу комедию польского драматурга Фредро1. Подлец написал ее в рифму. А вот сербский Вук Караджич - благородный человек, писал без рифмы2.

Читаю мало. От словарей устают глаза. Просматриваю только стихи в журналах. Редко что зацепит. В поэзии наше[й] стоит великая скука. А версификации все научились. В одном из стихов я пишу, что пора отменить поэтику и писать как бог на душу положит, лишь бы со смыслом.

Есть еще идея дать мне заново перевести "Лира". За это бы я взялся.

А еще "для себя" стал переводить Вийона. Давняя моя мечта.

Вот, кажется, полный отчет о моих литературных делах. Публикации должны быть в "Неве" и "Авроре". Отвезу стихи в "Др[ужбу] народов" и "Октябрь".

А денег все нет. И слово "надо" (башмаки, куртки, дрова, еда и пр.) висит дамокловым мечом. Если не будет двухтомника в 87-м году, прогорю начисто.

Писал ли Вам, что получил письмо от Алексея Ивановича? Всегда страшно писать ему.

Прислал письмо со стихами Недоступ. Очень он хороший.

Привет Вам от Гали. А от меня Люше.

Ради бога, не болейте.

Ваш Д. Самойлов

Обо многом хочется поговорить.

1 Фредро (Fredro) Александр (1793-1876), польский драматург. Комедия, переведенная Самойловым, называлась "Девичьи обеты, или Магнетизм сердца" (А. Фредро. Избранное. М.: Художественная литература, 1987).

2 Караджич Вук Стефанович (1787-1864), сербский филолог, историк, фольклорист, деятель сербского национального возрождения. Осуществил реформу сербского литературного языка на основе народной речи, составил его грамматику и словарь. Переводы Д. Самойлова см. в кн.: Сербские народные сказки из собрания Вука Стефановича Караджича. М.: Художественная литература, 1987.

123. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

29 ноября 1986*

Дорогая Лидия Корнеевна!

После двадцатилетнего перерыва снова съездил в малую заграницу. В октябре неделю был в Болгарии на встрече переводчиков. Проехал по всему прекрасному черноморскому побережью от Варны до Бургаса. Если бы у меня была туристическая жилка, этого было бы достаточно. Один гриновский Созополь чего стоит. Но все это можно увидеть на картинках. Да и в Софии узнавал то, что видел на картинках, и удивлялся сходству. Чтобы узнать страну, в ней надо пожить. То же о Чехословакии. Самое большое впечатление, что жил в роскошных спальных покоях графского замка недалеко от Праги. За это мне, однако, воздалось. Графиня с портрета XVIII века недобрым глазом глядела, как спал я в ее пуховой постели размером в небольшой стадион, и накликала мне чертовский радикулит. Его я с восьми утра лечил анальгином с коньяком. Пить с восьми - это почти свобода.

С тех пор, как не писал Вам, стихов прибавилось мало. А дел полно. Но глаза стали много хуже. Оттого работаю мало, все откладывая на следующий день.

Проездом в Москве сдал новую книгу "Горсть". В библиотечке "Огонька" собираются издать вскоре небольшую книжку, которую для себя называю "Бэзик-Дэзик". Отобрал 2 листа наиболее известных стихов. У журналов я нарасхват. В "Авроре" (№ 11), в "Неве" и "Знамени" (№№ 12), и в "Октябре" (№ 1) должны быть стихи из "Горсти". Но главное, что радует, это "Клопов". Мин. культуры СССР прислало мне договор. Таллинский театр к осени собирается поставить. Исполнится моя мечта - выйти кланяться после премьеры. В черном костюме (его нет) с бабочкой (она есть). Пожать руку режиссеру, поцеловать премьершу и, взявшись за руки со всеми персонажами пьесы, снова выйти на авансцену.

За это заплатить не жалко. А тут еще и мне заплатят три тыщи.

Еще в нескольких театрах идет мой детский "Слоненок". Не драматург ли я?

Настроение, несмотря на описанные успехи и чаяния, среднее. Чувствую себя тоже средне.

Однако хорошая погода и можно топить печи через день.

Будьте здоровы.

Ваш Д.С.

Завели щенка-дворнягу. Масса впечатлений.

124. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

22 декабря 1986*

Дорогая Лидия Корнеевна!

Вчера только с радостью услышал о возвращении Андрея1. Как он? Что он? Вы, наверное, знаете. Привет ему от меня. Если буду знать адрес, напишу ему непременно.

Я после поездок живу тихо. Чувствую себя неважно. Но накопилось множество работы. Перевожу, как вол. Встаю в семь утра, а в восемь вечера ложусь спать.

Настала наконец зима, к которой не сразу привыкаем. Гуляю с собачкой, которая - чистая дворняга и оттого умна и проказлива.

[На полях:] Стихи Володи еще не читал.

От стихов отстал. Все рифмы извел на переводы. Стихи этого года разонравились. Я их не читаю, когда издаются, не читаю и корректур, оттого много опечаток.

Часть "Беатриче", которая была в "Октябре", отослал Вам еще летом. Надо поискать квитанцию и допросить почту.

В Москве собираюсь быть в конце января, чтобы произнести краткую речь на пушкинском юбилее. Боюсь, но и отказываться не хочу.

Ваш Д.С.

1 Речь идет об Андрее Дмитриевиче Сахарове, который вернулся в Москву из горьковской ссылки.

125. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

30 апреля 1987

Дорогая Лидия Корнеевна!

Готовы ли Ваши очки? Как и что видно сквозь них? Как Ваше здоровье?

Вчера получил удовольствие: Леонович прислал мне прекрасный путеводитель по "из архива Корнея Чуковского", где одним из редакторов значится Люша. Порадовало, что среди отвечающих на новую анкету о Некрасове - В. Корнилов и Б. Чичибабин1. Знаете ли Вы этого поэта?

Жизнь моя, более зависимая от погоды, чем в столице, проходит в ожидании тепла. У нас бывает солнечно, но холодно. Из залива только в конце апреля ушел лед.

Я работаю без большой охоты. Новых стихов почти нет. Написал краткие воспоминания о Наровчатове. Воспоминания, предназначенные для печати, не бывают без умолчаний. Но несколько четких формулировок там есть.

Сейчас стараюсь дописать воспоминания о Василии Яне2. Это легче, потому что знаю о нем только хорошее.

Перевожу разное. Приходится.

Получил предложение от Театра на Таганке инсценировать "Доктора Живаго" и все последующее. Боюсь, что возьмусь, хотя не знаю, как отнесутся к этому наследники Пастернака…

Медленно читаю дневниковую часть книги Л.Я. Гинзбург. Очень она умная. Очень хороши заметки об Анне Андреевне, Мандельштаме, Олейникове, Шкловском.

В журналах теперь постоянно что-то интересное. Из этого многое знаю по пересказам Гали. Она все читает. А у меня лимит малый.

Моего "Клопова" начинают репетировать в Таллине. Режиссер ведет себя уверенно. А я не знаю - что из этого выйдет.

Министерство культуры договор и аванс не шлет.

Жаль, что не могу приехать в Москву на вечер в библиотеке Некрасова. Уже давно пообещался быть на столетии со дня рождения Северянина в Таллине, как раз в эти дни. В Москве буду к 31 мая - приеду на вечер в ЦДЛ. Галя собирается со мной, поэтому поездка будет краткой: детей оставим на соседей.

Московские слухи и разговоры до нас доходят медленно. Это позволяет более трезво взглянуть на процессы и не очень бояться резкого размежевания.

Только что Галя сказала, что в "Огоньке" - В. Корнилов с очень хорошей "врезкой". Сейчас сяду читать.

О Вашей книге. Мы ее читали в рукописи еще в Опалихе. (Я сперва думал, что Вы сами читали.) Очень хорошо помню многие эпизоды, например, с лодкой.

Вообще есть о чем поговорить.

Будьте здоровы. Привет Люше.

Ваш Д. Самойлов

30.04.87. Пярну

1 Поэт Владимир Леонович разослал поэтам анкету о Н.А. Некрасове. Ответ Д. Самойлова см. в сборниках, изданных Некрасовской библиотекой: Перечитывая Некрасова: Из архива К.И. Чуковского. М.: 1987, с. 66-67; Некрасов вчера и сегодня. М.: 1988, с 92-93.

2 Василий Григорьевич Ян (наст. фам. Янчевецкий, 1875-1954), писатель, автор исторических романов. Самойлов посвятил ему главу "Василий Григорьевич" в своей мемуарной книге "Памятные записки" (М.: Международные отношения, 1995).

126. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

14 сентября 1987

14.09.87

Дорогая Лидия Корнеевна!

Незаметно и, казалось, быстро прошло лето. А теперь оно кажется длинным и довольно бесплодным. У нас постоянно кто-то гостил, и весь день приходили люди, знакомые и полузнакомые, с бесконечными разговорами, новостями и предположениями, которыми изобилует наша эпоха. Галя кормила целый батальон, а я целый день возил языком. Оба с трудом доползали до постели.

События и прессу Вы, наверное, лучше моего знаете. Во мне преобладает какая-то двойственность настроения и шатание от надежды к безнадежности.

Очень печальным было известие о смерти Алексея Ивановича Пантелеева. И недавнее - о смерти Виктора Некрасова, с которым знаком я был лет тридцать и очень его любил.

Мысль о смерти Алексея Ивановича постоянно возвращается. Каково ему было умирать с мыслью о бедной Маше! Где она? С кем? Есть ли какая-нибудь родня со стороны Элико Семеновны?

Из приятных событий были публикации Володи Корнилова, которые кажутся мне несколько слабее его прежних стихов, чуть слишком "лобовыми", но, конечно, прекрасно смотрятся на фоне обычной стиховой массы1.

Недавно в "Литгазете" и в "Огоньке" были две подборки Бориса Чичибабина, харьковского поэта, тоже изгнанного из Союза писателей.

Чичибабин - достойный человек и талантливый поэт.

Приятно было прочитать, что в журнале объявлена Ваша "Софья Петровна". Известно ли, в каких номерах?

Как Ваше здоровье? Есть ли уже очки?

Как Вы работаете? Нет ли предложений печатать Ваши ахматовские записи?

Прочитал воспоминания Каверина о Пастернаке. Они воспринимаются хуже, чем на Пастернаковских чтениях. Да и вообще Каверин, на мой взгляд, человек порядочный, но плосковатый.

Слышал я, что Рае должны вырезывать опухоль. Несколько дней безуспешно пытаюсь дозвониться Коме. Надежда все же на то, что болезнь распознали рано и медицина там хорошая.

Стихов у меня мало. Более или менее стоящих штук пять наберется с той зимы.

Да что-то и писать нет охоты. Сейчас, наверное, другое нужно, но как себя заставишь подстроиться? Наверное, нужно время.

В Москве собираюсь быть в октябре и, вероятно, пробуду подольше, чем обычно. Но ехать не хочется. Пока денег хватит, буду здесь сидеть. Надо заниматься двухтомником, новой книжкой, поискать приличные переводы, получить два ордена - наш и венгерский.

Все это надо делать, а охоты нет.

Не получается у меня ни гласность, ни ускорение, ни перестройка. Одно лежание на диване хорошо получается.

Будьте здоровы.

Ваш Д. Самойлов

14.09.87. Пярну

1 Речь идет о публикации первых стихотворных подборок В. Корнилова после многолетнего запрета на его имя: Надежда // Знамя, 1986, № 11; Речи прямые нынче в чести // Огонек, 1987, № 17; Дорога // Новый мир, 1987, № 5; Польза впечатлений // Знамя, 1987, № 10.

127. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

28 декабря 1987

Дорогая Лидия Корнеевна!

С Новым годом! Желаю Вам и Люше многократно здоровья, а остальное зависит от наших времен, которые зависят от сил таинственных и непредсказуемых. Нам повезет, если удастся осуществить свое дело, как мы его понимаем. Это единственная формула исторического счастья.

Наши редкие последние встречи были кратки и неудовлетворительны, ибо я долгое время находился в состоянии раздрызга и несобранности. В этом виде не хотелось представать перед Вами. Да и разговаривать было трудно. Я был способен лишь к поверхностному общению, которое не соответствует порядку нашего с Вами тридцатилетнего общения. Я был полон стыда и угрызениями совести.

Неожиданно в последнее время состояние мое переменилось. Тому, наверное, много причин, но одна из них - общение с "Доктором Живаго".

С осени я занимаюсь инсценировкой романа по заказу театра на Таганке. Работа оказалась трудной, т.к. надо было выстраивать драматургию, способом мозаики сводить в сцены отдельные эпизоды, исключать всякую отсебятину и по возможности сохранить тон, стиль, идеи "Живаго". Мне не хотелось делать "таганскую" композицию, а построить именно пьесу, которую можно играть, а не просто выкрикивать со сцены наиболее "острые" реплики, вырванные из текста. Кроме того, я хотел дать и "нобелевскую" историю в финале спектакля, который называется "Живаго и другие". Вот "других" было очень трудно вмонтировать в пьесу, не нарушая ее тона. Не знаю, насколько это удалось. Только вчера я закончил работу и откладывал письмо к Вам до этого момента. Пьеса (я назвал ее сценическим изложением романа) начинается словами Пастернака в Вашей стенографической записи, приведенной в журнале - записи, сделанной во время одного из чтений "Живаго". Я ввел в пьесу и самого Пастернака, как связующее звено между "Живаго" и "другими".

Не знаю, удался ли мой замысел, но пока я чувствую удовлетворение хотя бы оттого, что работа закончена и была для меня переходом от раздрызга к успокоению.

Ваше имя перестало быть под запретом. В нескольких интервью (пока, правда, не появившихся) меня расспрашивали о Вас интервьюеры. Сейчас вообще такая мода у беседчиков - обязательно вставить в беседу вопрос о ком-то из "запретных". Как в каждой моде, в этом есть что-то нарочитое.

Из "Литгазеты" мне позвонили с вопросом для новогодней анкеты о самом важном событии в русской литературе за этот год. Я ответил: присуждение Нобелевской премии Иосифу Бродскому. О нем меня тоже несколько раз спрашивали. Приятной неожиданностью было для меня, когда по радио услышал, что для его поэтического развития много дали стихи Норвида в моем переводе1. Теперь вспомнил, что он помнил наизусть "Траурный рапсод генералу Бему" и часто его повторял...

У нас здесь тихая и размеренная жизнь. Слякотная зима. Но это лучше, чем прошлогодние стужи.

Дети, слава богу, не болеют. Только Пашка лоботрясничает и хватает двойки. Московские новости доходят с опозданием и амортизируются расстоянием. Тянет читать журналы и газеты, хотя уже намечаются стереотипы либерализма. Да глаза быстро устают. Многое мне читает Галя.

Как Вы, Лидия Корнеевна? Как зрение? Что с дачей?

Недавно видел по телевизору очень убедительное выступление Вашего глазного хирурга - Федорова. Стоящий мужчина.

В Москве собираюсь быть во второй половине января. 18‑го у меня выступление в Пушкинском музее. Потом должны читать "Живаго" в театре.

Вам позвоню, как приеду. Хочется, очень хочется увидеть Вас.

Стихов в этом году было мало. Но несколько оконченных покажу Вам. Хотелось бы показать и инсценировку, но жалко Вашего времени и глаз.

Будьте здоровы.

Ваш Д.С.

28.12.87

1 Норвид (Norwid) Циприан Камиль (1821-1883), польский писатель, которого много переводил Д. Самойлов.

128. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

8 января 1988

8/I 88

Дорогой Давид Самойлович.

Рада узнать, что Вам получше - на душе и физически. Неужели окончили "сцени­ческое изложение" "Живаго"? Боже мой, если это Вам удалось, вот счастье-то! Замысел, судя по изложению в письме, интереснейший. Неужели "Пастернак и другие" тоже удалось?.. Я ведь теперь, благодаря чудодейственному хирургу, Федорову (могучий деятель!), почти зрячая и могу надеяться по блату, через Вас, прийти в театр и увидеть. Ну, а слышу я отлично, так что меня можно будет и далеко усадить, я все услышу.

Теперь вот в чем прошу Вас меня успокоить, и чем скорее, тем лучше. Я не помню, посылала ли я Вам записанные мною слова Пастернака, предвосхищающие одно из его чтений? Дело в том, что опубликованы они в статье Евг[ения] Бор[исовича] в журнале "Новое время"1 с двумя опечатками; одна мелкая, противная, а другая - чудовищная: пропуск целой фразы, который делает мысль наоборот. Это не происки цензора или редактора, а пропуск в корректуре... Пожалуйста, успокойте меня на сей счет: т.е. если у Вас текст "Нового Времени" без моих двух поправок - я немедленно пришлю Вам с поправками (двумя).

Это узнать мне еще важнее, чем прочесть какие бы то ни было Ваши слова обо мне в любом интервью. Но и их - жду.

Насчет Иосифа. Я ему послала поздравительную телеграмму: "Поздравляю и обнимаю Вас тчк поздравляю русскую поэзию". В самом деле, я счастлива. Хотя он в последние годы сильно поднадоел мне (сам того не зная): когда работаю над 3-м томом своих "Записок об АА", мне все время приходится писать и о нем, приводить в комментариях документы и пр., п[отому] ч[то], начиная с 63-го года (а я сейчас уже в 65-м!), ни одна встреча моя с АА не свободна от разговора об Иосифе... Слышали ли Вы по "Голосу" или по "Би-би-си" его нобел[евскую] речь? Я слышала дважды, и не в отрывках, а целиком. Речь замечательно умная и достойная.

Литературные же дела мои таковы: в № 2 "Невы" должна появиться моя повесть "Софья Петровна", написанная зимой 1939-1940 года. Один цензурный налет я отбила (просьбой либо не трогать, либо вернуть рукопись), что будет дальше - не ведаю. Все может быть: а раз все, то может она и в самом деле выйти... Затем изд[атель]ство "Московский рабочий" заключило со мною договор на книжку с двумя повестями сразу: "Софья Петровна" и "Спуск под воду". Послесловие обещал написать Ю.Ф. Карякин.

Поживем - увидим. Более ничего я (как и Вы) сказать не могу. "Мода" на либерализм меня не увлекает, я вообще всякой моде не особенно-то подвластна, но вот, напр., в № 12 "Юности" статья одного школьного учителя о состоянии средней школы - и содрогается душа, - хотя все это я знала и без него. Магия печатного слова - не мода, а магия - имеет власть2.

Очень болен Володя Корнилов. Базедова у него в разгаре, прибавилась еще и мерцательная аритмия... Он похудел, одышка, болеть не привык, не умеет. Пытаюсь делиться с ним опытом - у меня была базедова и сейчас в разгаре мерцательная аритмия - да ведь чужой опыт не лечит, Володю только собственная болезнь научит болеть. Я очень его люблю. Дорого ему обошлось отщепенство3.

Будьте здоровы. И Вас, и Галю поздравляю с Новым годом, желаю здоровья Вам и детям. Люша кланяется.

Л.Ч.

1 См.: Е.Б. Пастернак. Полета вольное упорство: Борис Пастернак о романе "Доктор Живаго" // Новое время, 1987, № 29.

2 См.: Юрий Крупнов. Мифы и гримасы просвещения //"Юность", 1987, № 12.

3 Владимир Корнилов в марте 1977 года был исключен из Союза писателей и лишен возможности печататься в СССР.

129. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

13 февраля 1988*

Дорогая Лидия Корнеевна!

Из Москвы, где я был в конце января, после хорошего вечера в Пушкинском музее пришлось мне срочно убраться. Позвонил Недоступу, но голос у него был настолько усталый, что не решился назначить с ним встречу. Сказал ему только, что приеду в начале марта и залягу к нему в больницу. Кажется, это нужно.

Передал на Таганку инсценировку "Живаго". Мне редко кажется, что дело сделано хорошо, тем более что это не совсем мое дело.

Свободный экземпляр у меня всего один. Но пришлось отдать его Евгению Борисовичу. Я никак с ним не связан формально, но его мнение, конечно, следует учесть. Важнее мне Ваше мнение, хотя совестно посягать на Ваше зрение. Все же дело это считаю настолько важным, что попрошу Вас прочитать инсценировку, зная, что Вы не любите чужого чтения.

Начинается пьеса в Вашей записи. Вы писали, что в печатном варианте есть искажения. Очень нужен полный и верный текст. Я думаю, что узнаю его в начале марта, когда собираюсь быть в Москве. В эти дни, надеюсь, узнаю мнение театра и предложения по переделке. Надеюсь, что до этого экземпляр Евгения Борисовича с его пометками освободится и будет у Вас.

Я чувствую себя скверно, хотя голова работает хорошо. Приходится заниматься разными подробностями для газет и журналов. Несколько моих интервью не пошли, т.к. идут несколько впереди (или позади) перестройки и гласности. Спросили меня перед Новым годом, что я считаю главным литературным событием этого года ("Литгазета"). Я сказал: присуждение Нобелевской премии Бродскому. Они не напечатали, и еще сказало какое-то начальство: "Что он там гаерствует, как мальчишка. Еще будет нам благодарен, что не напечатали". Такова литературная перестройка.

Вообще многое в литературных делах надоело. Какая-то унылость есть в нашем прогрессе. Но все же пусть будет он.

Писал какие-то стихи. В них обнаружил унылость и нравоучительность. Десять штук отдал в "Октябрь". Просят "Н[овый] мир", "Юность", "Аврора". С "Н[овым] миром" решил подождать.

Что у Вас? Как со здоровьем? Что с книгой об Анне Андреевне? Нет ли предложений издать ее здесь? Что с "Софьей Петровной" и "Спуском под воду"?

Недавно подумал, что мы с Вами знакомы уже больше тридцати лет. Значит, некуда нам друг от друга деваться.

Всегда думаю о Вас.

Позвоню, когда приеду. Привет Люше. И от Гали Вам привет.

Будьте здоровы.

Ваш Д.С.

С моим двухтомником, вроде бы, все в порядке. Есть договор, где обокрали меня на 10 000. Черт с ними. "Горсть" обещаются издать в конце года.

130. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

23 февраля 1988

23/II 88

Дорогой Давид Самойлович.

Да, мы знаем друг друга 30 лет - и потому можем быть друг с другом откровенны.

Я - самый не театральный человек на свете. Мало того, что я невосприимчива к театру - я терпеть не могу актерского чтения стихов. (Я убеждена - актеры отучают людей понимать стихи. Ибо стихотворение самодостаточно, оно вовсе не нуждается в помощи "изобразителей".)

Поэтому я не судья Вашей инсценировке.

Из прозы Пастернака я люблю: "Детство Люверс", "Охранную грамоту" - безусловно - и, с некоторыми оговорками, "Живаго".

Надо ли превращать роман в драму? Сомневаюсь. В записанном мною вступлении к роману (которое Вы приводите, с которого Вы начинаете!) Пастернак утверждает, что форма развернутого театра в слове - это не драматургия, это и есть проза. Зачем же, для чего превращать найденную им форму театра в слове - в еще какую-то драматическую форму? Как это понять? Ведь это прямо противоречит убеждению автора, которого Вы инсценируете.

Я попробовала читать, и... оставила через несколько страниц. В романе вся линия Лары и Комаровского - неудачна. Мелодраматична. Здесь же мелодраматизм помножен (сценой) на еще один мелодраматизм - красотка стреляет в любовника! ах! - и уж совсем звучит нечто бульварное.

Я перестала читать дальше. С трудом урывая время, прочту в "Новом Мире"... "театр в слове" как сказал о романе Борис Леонидович. В слове прозаика, а не драматурга, режиссера, актера.

Бога ради, не считайтесь с моим мнением о проделанном Вами труде - в данном случае я - самый неподходящий судья. Я так же не смею судить об инсценировке - любой, - как о химическом препарате или математическом уравнении. Я попросту некомпетентна.

Далее. Сверила цитату из моей записи. Огорчилась кое-каким пропускам и присоединением записанного мною (очень законченного текста) к чему-то другому. Но в это я входить, вмешиваться не вправе... Пропускать, соединять - право сценариста. Однако текст и перепутан, хотя я посылала Вам верный текст. "Участки" превращены в "куски". "Проза раскололась на куски" - очень мило! Но это мелочь, а вот что я отдаю под Вашу личную, персональную ответственность:

Пастернак в конце говорит:

"В замысле у меня было дать прозу в моем понимании реалистическую, понять московскую жизнь, интеллигентскую, символистскую, но воплотить ее не как зарисовки, а как драму или трагедию".

И опять я читаю: "дать прозу реалистическую, символистскую"... То есть нечто противоположное мысли автора, который вовсе не считал реалистическую прозу - символистской. Он говорит "понять жизнь интеллигентскую, символистскую".

Итак, выбирайте из Пастерначьего вступления что хотите, но эту последнюю фразу дайте точно.

На всякий случай прилагаю точный текст.

Не сердитесь, ради Бога!

Черт побери, как Вы позволили обокрасть Вас на 10 тысяч! Что за свинство!

Буду ждать Ваших нравоучительно-унылых стихов.

Мои дела таковы: "Софья" вышла в № 2 журнала "Нева". Ее же плюс "Спуск под воду" собирается отдельной книжкой выпустить изд[атель]ство "Моск[овский] Рабочий". "Предсмертие" (о Цв[етаевой]) идет, кажется, в журнале "Горизонт". "Нева", кажется, собирается в 89-м году напечатать 1-й том "Записок об АА". Я же работаю над третьим - сквозь разнообразные шквалы и сердечные приступы.

Не хулиганьте - т.е., приехав, звоните.

Гале привет.

Л. Чуковская

131. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

15 февраля 1989

Дорогая Лидия Корнеевна!

Вы вправе на меня сердиться за столь долгое молчание. Причин нашлось бы много. Но это были бы просто отговорки. Причина одна: не писалось. Сперва не писалось, потом стал ожидать повода для письма. Вот теперь такая зацепка отыскалась. Посылаю Вам бедненькую книжицу ценой 10 коп. - "Беатриче". Для меня эти стихи уже отзвучали, не стал их и перечитывать, и не могу судить, удались ли они. Вам виднее.

О Вас я знаю из прессы, а также от Ники и от Володи. Его книжку купила здесь Галя. Очень хорошая книжка по нашему времени1. Его тянет к тому же, что и меня. Трудно в наши дни не стремиться к актуальности, хотя я никогда ее не считал обязательным свойством поэзии. Но время такое, раздражители такие. Поэтому и тянет.

Поделиться с Вами соображениями о происходящем нет возможности - темп событий такой, что и двух томов не хватит, чтобы их описать.

Несмотря на все ухудшающееся зрение, довольно много читал. Кое-что читает мне Галя.

Как кто-то сказал: "Мы не живем, мы читаем".

У меня же лично больших событий не было, если не считать получения премии, которую мне дали не за заслуги и не за то, что нравлюсь (мою книжку - 4 тыс. экз. - никто и не читал). Дали "по раскладкам", как самому безвредному прогрессисту.

Стихи до осени прошлого года не писались. Думал, что и вовсе не напишутся. Но с августа написал несколько новых, а осенью, неожиданно для себя, - две поэмы, очень разные по содержанию. Перепечатал бы их для Вас, но лента на моей машинке скверная. Жду, когда раздобуду свежую.

Поэмы взяли: одну "Октябрь", другую "Нева". Отослал несколько стихотворений в "Знамя". Очистил все закрома. Володя хочет взять "Прощание", посвященное Толе, в "День поэзии".

Вскоре должен выйти мой двухтомник, а летом (надеюсь) новая книжка "Горсть". Кое-что готовится в Прибалтике.

Живу я здесь довольно однообразно, что, вероятно, для меня пользительно. Работал бы больше (потому что нет пиров и забав), но очень плохи глаза. Все же перевожу и стараюсь писать прозу.

Премия даст мне возможность немного отдышаться и целый год писать прозу. Чувствую, что это мне нужнее всего.

Галина Ивановна в порядке. Тоже усердно пишет статью - эссе о хрущевском времени.

Как Вы себя чувствуете? Наверное, уйма дел. Про это мне Галя немного рассказывала.

Как Андрей Дмитриевич? Очень уж много он разъезжает. Боязно за его здоровье. Выступает он очень хорошо.

Как уже сказал, стараюсь читать побольше. Но и стихи. Читаю Володю [Корнилова], Чичибабина, Окуджаву. Чичибабина знаю давно и люблю. Но в больших дозах он выглядит однообразно. Остальное - либо недокисшее, как Лиснянская, либо перекисшее, как Ахмадулина, либо авангардно-невразумительное, либо ретроградно-пережеванное.

Очень мне нравятся посмертные публикации Слуцкого. Это поэт, которого надо читать в большом объеме, он накапливается в сознании.

Как Вам его книга "Сроки"?2 Последняя до меня еще не дошла.

Писал я Коротичу о книге Марии Сергеевны в библ[иотеке] "Огонька". По моим сведениям, дело там сдвинулось с мертвой точки.

Одолевают авторы из провинции. Откуда только узнают адрес. По идиотской привычке большинству из них я отвечаю.

Будьте здоровы. Поклон от Гали.

Ваш Д. Самойлов

15.02.89. Пярну

1 Речь идет о первом стихотворном сборнике В. Корнилова, вышедшем после снятия запрета на его имя. См. Владимир Корнилов. Надежда. М.: Советский писатель, 1988.

2 Б. Слуцкий. Сроки. М.: Художественная литература, 1984.

132. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

27 февраля 1989

Дорогой Давид Самойлович. Не принимаю никаких извинений, п[отому] ч[то] мне решительно не в чем Вас корить и не в чем извинять. Я сама слишком ясно чувствую, что иногда "просто так" хочется написать человеку письмо, без всякой причины хочется, а иногда "просто так", безо всякой причины - не хочется. И не пишите, прошу Вас! И прекратим говорить об этом вздоре:

Потому что нет причины

Отвлекаться на пустое1.

Прекрасны Ваши стихи в "Огоньке". Все хороши, но - тоже безо всякой причины! - меня более всех тронули: "Дождь", "Три отрывка", "Алфонсасу Малдонису", "В па­мяти угасла строчка", "Вспоминай про звезды неба". Удивительные стихи. Даже для Вас!

Спасибо за "Беатриче". К этой книжке я еще не успела привыкнуть, не успела ею проникнуться. Читаю и перечитываю "Беатриче", "День", "Соври, что любишь", "Не для меня вдевают серьги в ушки", "Ах, наверное, Анна Андреевна", "Я написал стихи о нелюбви", "Последний проход Беатриче" - ну, в общем, дорогой маэстро, мне надоело переписывать первые строки Ваших стихов.

Я люблю поэта Давида Самойлова.

Нравится мне и поэт - совсем другой! - Владимир Корнилов. (Заметили ли Вы, после книжки, стихи в "Лит. газете" - напр. "Колокола Державина"?2)

А вот со Слуцким у меня беда. Я его не воспринимаю. Конечно, это всего лишь факт моей биографии, ничего более. Но вот Вы спрашиваете - читала ли я его книжку "Сроки"? Не знаю. Не помню. Я никогда не умела и не умею отвечать на вопрос - читала ли я или нет то или другое стихотворение Слуцкого. Помню только два: "Бог ехал в пяти машинах" и "Евреев не убивают". Все. Конец. "Бей меня, режь меня. Я другого люблю"3. Тупица.

Нет, еще, я помню, у Слуцкого понравился мне цикл, посвященный жене.

Поздравляю Вас с премией от всей души. Как хорошо, что она даст Вам возможность некоторое время не переводить, а писать стихи и прозу. Чудесно!

Посылаю Вам свои "Повести". Очень боюсь! Скоро выйдет и книжка "Памяти детства". Ни ту, ни другую можете не читать, но я хочу, чтобы обе они у Вас были! Лучше писать, чем читать, а известность, слава - это

Чтенье, чтенье, чтенье

Без конца и краю4, -

и это кроме журналов и писем!

Вы жалеете, что не состоялся вечер к 80-летию Пантелеева. Увы! Состоялись даже два - и один хуже другого. Один был в Москве, в Доме детской книги. Там сидели тетеньки-библиотекарши с блокнотиками. Они впервые слышали, что Пантелеев был настоящий писатель, они думали, что он - нечто вроде Алексина или Баруздина5. Устроительница называла его то Анатолием, то Леонидом. Я выступала там и потом очень жалела себя... Другой вечер был в Л[енингра]де. Отсюда поехали Володя Глоцер, Люша, там отлично играл и говорил Тищенко6. Но вечер был провален устроителями: нигде ни одного объявления! И Володя видел в руках у секретарши 200 штук неразосланных билетов... Председательствовал некий Р. Погодин... В зале собрались 45 человек (!); из них пятеро - родственники...

Не хворайте; и Вам и Гале желаю сил, сил, сил.

Л. Чуковская

27/II 89

1 Строки из стихотворения Самойлова "Вспоминай про звезды неба..." ("Огонек", 1989, № 3).

2 Литературная газета, 1989, 22 февраля.

3 Перефразированы пушкинские строки из песни Земфиры ("Цыганы").

4 Неточная цитата из поэмы Бориса Пастернака "Лейтенант Шмидт" (Ч. 3, гл. 7). Правильно "Чтенье, чтенье без конца и пауз...".

5 Авторы книг для юношества Анатолий Георгиевич Алексин (р. 1924) и Сергей Алексе­евич Баруздин (1926-1991).

6 Борис Иванович Тищенко (р. 1939), композитор, ученик Д.Д. Шостаковича.

133. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

21 мая 1989

Дорогая Лидия Корнеевна!

Пишу фломастером, Вами подаренным. Замечательно пишет! Спасибо.

А еще большое спасибо за книгу и надпись на ней. Читать я не могу - зрение совсем село, но Галя обещает прочитать, а Кацнельсон улучшить глаза.

И им спасибо.

А еще спасибо Люше за дневники Корнея Ивановича о Горьком1. Какой он умный и наблюдательный, Корней Иванович. Это я с трудом, но прочитал сам.

Как видите - сплошное спасибо.

Но самое большое - за нашу последнюю встречу. Очень хорошо было. Хотя Вы чувствовали себя неважно и под конец устали.

У нас здесь новостей мало. Живем столичными. Какая-то тень оптимизма возникла во мне, самое последнее время. Не могу разумно объяснить его причины. Сейчас, кажется мне, дело в том, отпущено ли нам года три без русского бунта и бунта окраин. Если отпущено, все может образоваться.

Приглашают на Ахматовские чтения в Ленинград 26-28 июня. Думаю поехать, если не заболею. Хотя ничего оригинального о ней сказать не могу. Да и постараюсь не говорить.

У нас прохладная, красивая весна. Дрозд поет в саду, редиска прорастает в огороде.

Недели две бездельничаю. Никак не возьмусь переделывать свою прозу о войне для "Авроры". А сдавать надо в июне. Не люблю того, что уже раз написал.

Стихи на смерть Толи как будто взяли в "День поэзии". Только сегодня пришла Толина работа с "Новым миром". Предисловие Гелескула понравилось2.

Гелескул куда-то пропал. Появляется ли он у Вас?

Отсутствие зрения раздражает, когда Галя читает мне оглавления журналов. Томительно все время читать только самого себя.

Любящий Вас

Д. Самойлов

21.05.89

1 Упомянута публикация: Корней Чуковский. Из дневника: О Максиме Горьком // Наше наследие, 1988. Кн. 2.

2 См.: Анатолий Якобсон. О романтической идеологии / Предисл. Анатолия Гелескула // Новый мир, 1989, № 4.

134. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

28 мая 1989

28/V 89

Дорогой Давид Самойлович. Я начала писать Вам это письмо гораздо раньше, чем получила Ваше; но то, что называется "жизнью", все время мешало сосредоточиться. А захотелось мне написать Вам сразу, чуть я, уехав в Переделкино, прослушала Вашу поэму об Эйнштейне. Горячая моя благодарность Вам и Рафаэлю Клейнеру. Как говорила АА - "кланяюсь в ножки". Это - поэма-драма, я прослушала ее раз шесть. И буду слушать. Это произведение большого искусства; точного имени для жанра не подберу1.

Очень завидую Вашей поездке в Ленинград и надеюсь, что она состоится.

Спасибо за доброе письмо, я тоже была рада нашему торопливому свиданию.

Только что узнала о смерти Тарковского. Я этого поэта люблю.

Ваши стихи в конце 1-го тома потихоньку читаю. Напишу о них в другой раз2. Ваше предисловие к сборнику "Я - голос ваш" - прочла3. Хорошее. Цитата из Жирмунского (которого я вообще чту) звучит инородным телом, она написана на другом языке. (Не на том, напр[имер], на котором, кроме Вас, пишут оба Анатолия - Гелескул и Якобсон.)

Обнимаю Вас!

Л.Ч.

28/V 89

1 Речь идет о пластинке фирмы "Мелодия": Альберт Эйнштейн. Литературно-документальная композиция. Пролог-поэма. 1986. Режиссер-постановщик Д. Самойлов. Исполняет Рафаэль Клейнер.

2 Упомянута "Горсть", завершающая первый том двухтомника: Давид Самойлов. Избранные произведения: в 2 т. М.: Худож. лит., 1989. Надпись: "Дорогой Лидии Корнеевне. Вы знаете, как я люблю и ценю Вас. Больше трех десятилетий я чувствую Ваше присутствие в моей судьбе. Д. Самойлов. 7.05.89". Отзыв Л.К. о "Горсти" см. в письме 136.

3 Речь идет о книге: Анна Ахматова. Я - голос ваш... // Вступ. ст. Давида Самойлова. Сост. и примеч. В.А. Черных. М.: Книжная палата, 1989.

135. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

5 июня 1989

5.06.89

Дорогая Лидия Корнеевна!

Спасибо, что не пожалели глаз на предисловие к Ахматовой и на список неточностей в тексте.

Ужасно боялся, что и в моей статье Вы найдете огрехи. Писал я ее, подгоняемый издательством и почти без всяких книг под рукой, а больше по памяти. Отсюда и Жирмунский, который у меня здесь есть и, действительно, не совпадает с тоном статьи.

Рад, что понравился Вам мой "Эйнштейн". Это была мозаичная работа, и многие стихи я вставлял туда не по плану, а по какому-то наитию.

Клейнер читает хорошо. Он вообще один из лучших чтецов у нас, если не лучший.

Теперь жду Ваших слов о "Горсти". Там многое Вы знаете. Но книга это нечто другое, чем набор стихов.

Галя сейчас просвещает эстонцев по части текущей русской литературы. Два раза в месяц их "Литературка" дает ее небольшие рецензии. Сейчас она написала о Ваших двух книгах. Но об этом она позвонит раньше, чем придет мое письмо.

Любящий Вас

Д. Самойлов

136. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

16 июня 1989

16/VI 89

Дорогой Давид Самойлович.

Читать "Горсть" легко и трудно. Писать о ней - только трудно. В особенности о "Беатриче".

Что написать? Читаю и перечитываю с замиранием сердца. Хотелось бы плакать, но, к счастью, стихи суровы. Да и мы - бесслезны. Да и не о чем плакать. К счастью, Вы - не Вертинский.

Одно измученней и мучительней другого. "А совесть - сплошное увечье". "Страсть". "Соври, что любишь", "Не для меня вдевают серьги в ушки"... "Под утро"; "В меня ты бросишь грешные слова"; "На рассвете"; "Последний проход".

А также все остальные...

 

Мне кажется, в предваряющей прозе "Беатриче" не нуждается. Пусть пишут и говорят, что хотят... И почему-то в прозе появляется "терминология". Право же, рядом с "Беатриче" терминология раздражает. Не хватает только "аспекта" и "контекста".

"Разные стихотворения". Большинство мне знакомо и мною любимо. "Валя-Валентина". "Грачи прилетели". "Слышно все". "День выплывает из-за острова", "Лирика", "Лаборатория поэта", "Могила поэта".

Это не те стихи, которые лучше других (Вам писать плохо не дано), а те, которые ближе. Чему? Моему воображению, моему душевному опыту. Мне.

"Поверить новым временам"; "Жить так: без жалоб и обид". "Партизаны". "Меня ты не отпустишь".

Теперь мельчайшие придирки.

Почему Вы пишете "встать" вместо "стать"? (477 - за пультом встать.) Это Вас команда путает: "У знамени встать!" (Следует - стать. Встают, если прежде сидели.)

Почему Вы пишете "когда-то" в будущем времени вместо "когда-нибудь"? (См. 507 и еще где-то.) Уж будьте верны языку, если верны традиции. Таков Ваш удел.

Прочла Толю в "Новом мире"1. Т.е. перечла. Блистательно. Это был бы лучший критик второй половины XX века. И Толя Гелескул ("Толя Загорянский"2) ему под стать... Жалею, но не вижу его никогда.

Если будет на то Галина милость - пусть прочтет XVII гл. "Памяти детства" Вам вслух.

Спасибо ей за намерение написать обо мне. Надеюсь - пришлет. (Если это по-русски?)

Очень жду Ваших стихов о Толе. Скорее бы они вышли. У меня машинопись, но это не то. "Магия печатного слова".

О, какая у нас была весна! Сирень и жасмин у меня под окном. Птицы ликуют - как будто они твердо надеются на необходимые три года... Сирень отцвела - не дождавшись трех лет! - а жасмин еще держится.

Вышел в изд-ве "Книга" мой первый ахматовский том. Он вызовет много скандалов - вот увидите... В конце месяца тот же том выйдет в "Неве" (№№ 6 и 7).

Завидую Вам, что Вы едете в Ленинград...

Люша очень гордится Вашей похвалой. Она изо всех сил готовит к печати дневник Корнея Ивановича (1901-1934).

Да, наша встреча была хорошая. А когда - еще? Когда Вы - в Москву?

Обнимаю Вас

Л. Чуковская

1 См. примеч. 2 к письму 133.

2 А.М. Гелескул постоянно жил под Москвой в Загорянке.

137. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

23 июня 1989

23.06.89

Дорогая Лидия Корнеевна!

Завалил я Вас своими изданиями. Прошу Вас - не занимайте мной драгоценное время. Читайте постепенно и только тогда, когда читается.

За замечания спасибо. Если будут переиздания, обязательно исправлю замеченные Вами огрехи.

А Чаадаев у меня был Чадаев, как у Пушкина. Это корректор исправил. Я ведь верстку не читал. Есть в книге досадные опечатки.

Такие опечатки есть и в "Знамени". В стихотв[орении] "За городом" надо читать: "Дневной кукушки счет", а не "свист". Глупость какая-то.

Все же буду посылать Вам все, что должно вскоре выйти - № 8 "Невы" и № 10 "Даугавы".

Вы, кажется, единственный человек, который исправно откликается на посланное. И уж совсем мало людей, чье мнение для меня было бы так же важно, как Ваше.

Вышла наконец "Весть" - наш альманах. Об этом сообщил Саша. У меня он будет не раньше, чем через три недели. Надеюсь, что мне достанут несколько штук, тогда обязательно пришлю Вам. Не знаю, каково будет впечатление. Лучшую вещь - "Москва - Петушки" Вы читали. А вообще альманах перестоялся. Надо бы ему выйти год назад.

Публикация Толи замечательная. И Гелескул понравился. Он совершенно пропал. Посылал я ему письмо и "Беатриче". Обычно он сразу откликался. А тут молчит. Напишу ему снова.

Любящий Вас

Д. Самойлов

P.S. С нетерпением жду первого тома записок об Ахматовой. "Кн[ижная] палата" издает довольно хорошо.

Леве не писали, но звонили ему по телефону. По голосу он бодрей, чем мы ожидали. Но, возможно, это только на первых порах. А как он дальше жить будет?

138. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

29 июня 1989

Дорогой Давид Самойлович. Только что села за письмо к Вам, как получила Ваше. Я уже давно собиралась писать Вам, но мешала жара. Жара издавна, почти всю жизнь, действует угнетающе не только на мою бренную плоть, но и на бессмертную душу. В жару я не хочу жить. Мне плохо. Заставляю себя, тем не менее, ежедневно делать примечания к третьему тому1. Я ненавижу делать примечания. Но "ей шепчут: Дуня примечай". Т.е. никто мне этого не шепчет, но 3-й том требует огромных комментариев; у меня пуды бумаг по делу Бродского, а о деле мы все время говорим с АА, так что никуда от них не денешься. Это работа еще по крайности на год. Между тем, следовало бы сдавать 2-й том - но там тоже надо менять и увеличивать примечания, п[отому] ч[то] ахматовская библиография за это время выросла колоссально. Так что и перспективы у меня одни: примечания и примечания.

Представьте себе: 1-й том "Записок" вышел! Сразу в двух местах - в журнале "Нева", № 6 (половина) и в изд[атель]стве "Книга" - целиком. На днях пошлю книгу Вам. Добра не жду. По существу она очень устарела ("Реквием" известен, 37-й год и пр.), а обид вызовет множество. Даже и до суда за клевету дело может дойти... Пока написал о ней - благосклонно - А. Турков в "Известиях"2, и собирался писать (даже, говорят, и писал 2 ночи подряд!) Игорь Ив[анови]ч Виноградов3, но его, беднягу, хватил инфаркт! Очень тяжелый, и он в больнице.

В торжественно-пошлом юбилее АА я никакого участия не принимаю - п[отому] ч[то] мне нечего сказать, кроме своих книг, и вообще не умею говорить не по написанному. А писать! В жару! Да еще среди всего произносимого другими! Да еще - ведь я трое суток в Переделкине - ездить оттуда? Не в силах... Была один раз - "без речей" - для приличия - на научной сессии в ИМЛИ. Там был один членораздельный доклад - Кости Поливанова, о ее надписях на книгах. Умно, изящно и богато. Остальное... Нат[алья] Петр[овна] была там, наверное, Вам рассказывала? (Там она мне вручила "Окт[ябрь]" и "Знамя")... Так научно, уж так научно, что один ученый говорил вместо "эФ П Петровский" - Фе Пе. В общем, на уровне СыША, но основа истинно научная: структурализм.

Спасибо за "Окт[ябрь]" и "Знамя"! Как Вы можете думать, что для меня это груз? Это мое дыхание, мое питание. О Ваших стихах, как я уже Вам докладывала, писать не умею, п[отому] ч[то] Вы не умеете писать плохо. И всякий, кто пишет о них, с неизбежностью пишет о себе. "Возвращение" - великолепно, хотя Москву я не люблю даже с Сухаревой башней. Но какое богатство - Ваше! - какое поэтическое изобилие - пир! Какое сочетание отрешенности с конкретностью!.. В "Знамени"4 меня более всего поразили два стихотворения: "Январь в слезах"... и "За городом". Последнее еще и тем, что в нем встречается одна строка из одного моего (!) старого-престарого стихотворения. У Вас: "И спящая твоя рука"; у меня:

И спящая рука твоя

Еще моя, еще живая5.

Рада известию о "Вести" № 1. (Выйдет ли № 2 - там предполагался мой "Процесс исключения"?) Надеюсь № 1 - прочесть. Но вот Вы радуетесь "Москве - Петушкам", а я эту книгу сколько раз ни пробовала читать - не могу. Скучно, не продраться. Наверное, я не права, но я не могу.

Сейчас, кажется, выигран бой за "Архипелаг"6. А он был труден, сложен. Вот это для меня счастье.

Я тоже звонила Льву, и мне его голос тоже показался лучше, чем я боялась. И я думаю о том - как он будет жить дальше? И душевно - да и просто в быту? Сейчас у него была Светлана - теперь она уехала - и с ним Маша и Мариша7. Но и они ведь уедут... И знаете ли Вы, что сам он сейчас в больнице: рожистое воспаление ноги?.. Беда. Я понимаю - его любят в Германии, и там прекрасная медицина (и шприцы и пр.), но, по-видимому, старому человеку следует быть на родине, среди родных, а секретари - хоть их и три - это не то...

Стараюсь радоваться: на Ордынке доска. Хорошая книга А. Наймана8 (которого Вы не жалуете). Хороши записи М. Ардова... Очерк Герштейн "Нина Антоновна". Интересен весь № 5 "Литер[атурного] обозрения" (там Дневники АА)... Но как бы она огорчилась изуродованной "Поэме"!

Что было в Л[енингра]де - еще не знаю. Привет Гале. Будьте здоровы.

Л. Ч.

29/VI 89

Жара.

1 Т.е. к третьему тому "Записок об Анне Ахматовой".

2 А. Турков. Мужество // Известия, 1989, 24 июня.

3 Игорь Виноградов. Судьбы скрещенья // Московские новости, 1989, 9 июля.

4 1989, № 6.

5 Строки Лидии Чуковской из стихотворения "Уже разведены мосты..." (цикл "Рассвет") - старого-престарого, по-видимому, 1940 года (см. сб.: Лидия Чуковская. Стихотворения. М.: 1992, с. 56-57).

6 Т.е. за напечатание солженицынского "Архипелага ГУЛаг" в России.

7 Светлана, Маша, Мариша - дочери и внучка Копелевых.

8 А. Найман. Рассказы о Анне Ахматовой. М.: Художественная литература, 1989.

139. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

8 июля 1989

Дорогая Лидия Корнеевна!

У нас тоже жарко. Но жара не угнетает. С моря веет прохладный ветерок. И в саду пахнет морем. Галя с мальчиками отбыли в Пицунду. Уж очень ей надоела ежедневная домашняя барщина без выходных. У меня гостит Наталья Петровна с мужем и дочерью. Очень славные люди. Перед отъездом Галя прочитала мне главу о Корнее Ивановиче из Вашей книги. Очень хорошо1. Сейчас, при втором чтении, воспринимается не только сюжет, "про что написано" (это тогда было нов[о]), но и качество прозы. Видно это по обеим книгам и по запискам об Анне Андреевне. Их я начал перечитывать сам, очень медленно и вкушал Ваш язык, а также ощущал не только образ Ахматовой, но и Ваш автопортрет, очень точный, очень значительный. Теперь буду с нетерпением ждать издания. Там, наверное, шрифт будет для меня полегче.

Спасибо за отзыв о "Возвращении" и о стихах. Вы напрасно пишете, что не умеете писать о моих стихах. Прекрасно умеете. И я всегда жду Ваших слов. Рад, что поэма Вам по душе, несмотря на нелюбовь к Москве. А насчет стихов согласен. Получились только два, а может, и всего одно - "За городом". Поставив тире, вспомнил рассуждения об этом знаке у Л.Я. Гинзбург и о разъяснении Корнея Ивановича, что тире - знак нервический. Л.Я. прислала мне свою последнюю книгу2. Иногда открываю наугад страницу и читаю абзац. Интересная она. Умная и наблюдательная.

А вообще-то Вы должны были быть составителем собрания сочинений АА. Лучше никто не сделает. Но работа, конечно, дьявольская, особенно для Вас, понимающей значение каждой запятой. Уж лучше поскорей заканчивать третий том.

"Весть" вышла, но я ее еще не видел. Теперь есть шанс, что будет второй и третий выпуск, особенно если похвалит пресса (или разругает "Наш современник").

Знаю, что "гвоздь" второго выпуска - Ваша проза3.

Насчет "Москва - Петушки" не согласен. Это прекрасная, чистейшая, благороднейшая проза. Живая классика. Вы просто не терпите запах алкоголя.

Произошла какая-то глупая история с телепередачей об Александре Исаевиче. Она была объявлена в газетах, но Ненашеву позвонил Залыгин4 и сообщил, что все права на публикации А.И. имеет один "Новый мир". Но в передаче не публикация, а просто о Солженицыне. Ненашев испугался и передачу отменил. Это породило всякие слухи. Идиотство.

Рассказывал мне эту историю Феликс Медведев, автор передачи. Сам он не фонтан, но дело делает иногда полезное. Ко мне приезжал с киногруппой, мучили меня це­лый день. Пытался говорить умное, но возможно, что буду выглядеть на экране глупо...

...Очень жалко Льва. И Раю, конечно, жалко. Но Лева - человек приспособляемый, а где-то внутри незыблемый. На это надежда.

Гелескулу написал еще одно письмо.

Пока ответа нет.

Привет Люше и Фине.

Любящий Вас

Д. Самойлов

8.07.89

1 Речь идет о книге Лидии Чуковской "Памяти детства", впервые выпущенной в России (М.: Московский рабочий, 1989). Книга дополнена новой главой (гл. XVII), не входившей в зарубежное издание (Chalidse Publications: New York, 1983).

2 Лидия Гинзбург. Человек за письменным столом: Эссе. Из воспоминаний. Четыре повествования. Л.: Советский писатель, 1989.

3 Во втором выпуске альманаха "Весть" предполагалось печатание "Процесса исключения" Лидии Чуковской.

4 Ненашев Михаил Федорович (р. 1929), в 1988-1989 гг. председатель Гостелерадио СССР. Сергей Павлович Залыгин (1913-2000), писатель, главный редактор "Нового мира".

140. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

11 июля 1989

Дорогая Лидия Корнеевна!

Вчера был пасмурный, скучный день - понедельник. В этот день не приносят почту. Но накануне мне принесли извещение о бандероли. И - какая радость! - Ваша книга. Не ждал ее так скоро. Теперь буду читать медленно, сам. Книгу Вашу очень люблю. Спасибо. В этом издании только обложка не очень. Но не в ней дело1.

Ахматовские торжества - Вы правы - изрядно опошлены, как у нас это профессионально умеют делать. Но среди публикаций были интересные (Анреп, Адамович). Особенно понравилась - больше, чем понравилась - статья Бродского (в "Юности"2). Мне кажется, что это лучшая статья об Ахматовой. А в "о Ахматовой" тоже много интересного. Вы напрасно думаете, что Наймана я не жалую. Просто мне чужды люди, которые сами себе назначают цену.

Писал Вам, что вышла "Весть". У Саши уже есть экземпляры. Попрошу его один доставить Вам. Я себе сборника в целом не представляю.

Судя по телевизору, жара у вас не спадает. А у нас хмуро, дождичек.

Будьте здоровы.

Ваш Д. Самойлов

11.07.89

1 Лидия Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Книга I. 1938-1941. М.: Книга, 1989.

2 См.: Иосиф Бродский. Скорбная муза / Перев. с англ. А. Клотова // Юность, 1989, № 6.

141. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

21 июля 1989

Дорогой Давид Самойлович. Простите, что на письмо отвечаю открыткой. Но сил нет ни физических, ни душевных. Я смолоду не выносила лета - не хочется жить. Грозы ежедневные почему-то в этом году не утоляют. Хочется только лежать. А нельзя.

Да, кроме пошлости, юбилей АА принес много интересного. Адамовича, Анрепа я читала давным-давно. Но в обоих номерах ("Литер[атурное] обозр[ение]" и "Звезда"), сплошь посвященных Ахм[атовой], многое ново. Сижу и конспектирую. Между прочим, в "Звезде" мне впервые понравился Слуцкий - "отрицательные" стихи об Ахм[атовой]1. Хорош - из поэтов - также и Горбовский, но зато его воспоминания (более о "двухстах граммах с прицепом", чем об АА) - совершенно глупые2. Недаром мне она сказала о его стихах: "Стихи из вытрезвителя". Насчет стихов - не права, а вот мемуары - да. И при этом - высокомерие. Очень почему-то презирает жильцов Д[ома] т[ворчества] в Комарове... Интересен Л.Н. Гумилев ("Звезда")3, но с другой точки.

Ваша Л.Ч.

21/VII 89

P.S. А читали ли Вы Л.Я. Гинзбург "Человек за письменным столом"?4 Много замечательного, хотя многое и ненужно. Привет Гале.

Pp.S. Вчера у меня был Лев, приехавший хоронить Раину урну. Очень толст, очень, очень, но совершенно не безумен. Успел уже выпустить брошюру о Р[аисе] Д[авыдовне] - милы мне ее фотографии - но много нагорожено фальши. И снимки таковы: РД и Римский папа, РД и президент Рейган...

Хоронят ее завтра

Л.Ч.

1 Упомянуто стихотворение Б. Слуцкого "Я с той старухой хладновежлив был" ("Звезда", 1989, № 6, с. 156).

2 Глеб Горбовский. Видение в Комарове // Там же, с. 107.

3 Речь идет о беседе Л.Э. Варустина с Л.Н. Гумилевым "...Иначе поэта нет" (там же, с. 127-133).

4 См. примеч. 2 к письму 139.

142. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

31 июля 1989

Дорогая Лидия Корнеевна!

Надеюсь, что Ваше самочувствие улучшилось. Жара вроде бы спадает, судя по сводкам. Но Вы все же слишком много работаете. Понимаю, что это замечание пустое, т.к. кейфовать Вы не умеете. Но все же...

Гена сообщил, что передал Вам "Весть". Мне кажется, что в основном альманах получился. Особенно радует, что изданы "Москва - Петушки". Это, мне кажется, из лучшей прозы последних десятилетий.

Каверин слишком строг к Шкловскому. В книге Л.Я. Гинзбург Шкловский дан гораздо объемнее и интереснее. Книгу Л.Я. медленно читаю сам. Много интересного. Вы правы - есть и лишнее.

Так же медленно перечитываю первый том Ваших записок.

В журнальных номерах, посвященных Ахматовой, есть и новое и интересное. Мне очень понравилась статья Бродского в "Юности". Как Вам?

Последние недели ничего не делал, т.к. волновался по поводу абхазских событий. Галя с мальчиками были в Пицунде.

29 июля они благополучно вернулись. "С любимыми не расставайтесь..."1.

Прислали мне из Москвы экземпляр книги "Горсть". Но она уже почти вся вошла в двухтомник. Есть только небольшие несовпадения в составе.

Вам пришлю "Горсть" не для чтения, а просто для комплекта.

Сейчас собираюсь писать небольшую заметку о "Тарусских страницах"2 для литературного календаря и предисловие к книге древнегреческих сказаний о героях и богах для "Детгиза".

А в стихах - пауза. Будем снова ожидать вспышки воображения.

Любящий Вас

Д. Самойлов

31.07.89

1 Строка из стихотворения А. Кочеткова, написанного в 30-х годах.

2 "Тарусские страницы", литературно-художественный сборник (Калуга, 1961). В сборник вошли произведения молодых талантливых писателей (Булата Окуджавы, Владимира Корнилова, Наума Коржавина).

143. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

3 августа 1989

3/VIII 89

Дорогой Давид Самойлович. Спасибо за "Весть". Пока что я прочла только Каверина. Он, как всегда, когда пишет о литературе, очень хорош. Когда он эссеист, а не беллетрист - всегда хорош.

Я к Вам за советом. Вен[ьямин] Ал[ександрович] сам просил меня дать для 2-го тома "Вести" мой "Процесс исключения". Я обещала.

Но видите ли! Книжка боевая, особенно сегодня. А когда выйдет том 2? Через два года? И стоит "Весть" дорого - 6 рублей... Ее раскупят только библиофилы...

"Весть" - альманах. А можно ли печатать в альманахе после журнала?

Ответьте, пожалуйста. Я своего слова нарушать не хочу и до Вашего ответа "Процесс" никому не отдам.

Привет Гале.

Л.Ч.

P.S. Только напрасно Вен[ьямин] Ал[ександрович] сообщил (а редакция не исправила), будто моя "Софья Петровна" написана в 1938 г. На каждом экземпляре указано: "ноябрь 39 - февраль 40". Это другая эпоха.

144. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

3 сентября 1989

Дорогой Давид Самойлович. Это я Вам вместо телеграммы. Я только сегодня прочитала Вашу статью - и очень горжусь, горжусь и благодарю, - не только за то, что назвали меня своим другом, но и за статью - всю1.

Надеюсь, Вы приедете в сентябре?

Крепко обнимаю Вас.

Гале привет.

Л. Чуковская

3/IX 89

1 Д. Самойлов в статье "Зачем быть добрым и честным", в частности, пишет: "Выстрадать что-то, сотворить, может, отношения какие-то ценные - вот что относится к сфере счастья. В том числе и настоящая дружба. Для меня самая главная черта в друге - это талант нравственной точности, когда нравственность поступка уже входит в моторику. Таким своим другом я считаю, например, Лидию Корнеевну Чуковскую ("Комсомольская правда", 1989, 1 сентября).

145. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

6 сентября 1989

Дорогая Лидия Корнеевна!

Надеюсь, что хворь Вас отпустила, и Вы работаете, как всегда. Читаете, как я вижу, довольно много. Завидую. Мне иногда Галя читает "текучку". А я "для дела" разбираю несколько страниц в день.

О Шкловском кто-то сказал, что в разговоре он гений. Я слышал его только несколько раз у Ивановых. "Zoo" и "Третью фабрику" читал очень давно. Осталось впечатление блеска, а идеи тогда, до войны, до меня в полном объеме не доходили.

У нас сразу после первого сентября настала осень - разъехались знакомые. Стало заметно, что рябина покраснела. Скоро настанет темная грустная пора. Останется только работать, хотя и нет большой охоты.

С середины октября две недели я буду в Дубултах. А в начале ноября все четверо приедем в Москву. Павлу надо получать паспорт, а мне - к Кацнельсону.

Вообще вокруг не весело, тревожно. Да и в Москве, похоже, так же. Должно что-то переломиться, да неизвестно, в какую сторону.

Живем в опасное время. И детей особенно жалко.

Вы пишете, что из поэм моих больше любите "Ближние страны". От них я давно отошел. И все эти годы разрабатывал "малую поэму". Недавно вышла в 8-м номере "Невы" последняя "малая" "Похититель славы".

Ребята, занимающиеся "Вестью", уверяют, что второй выпуск будет скоро. Но, может быть, это все мечты. Нужно, наверное, немного обождать. Скоро все выяснится. Если Вам будут звонить, скажите им прямо, что долго ждать выхода "Процесса" не можете. Жаль, что Вам не по вкусу "Москва - Петушки". Мне кажется, что это замечательная проза и войдет в классику.

А вот Горнунг об Ахматовой мне не попадался. Где это напечатано?1

Простите, что пишу вкривь и вкось. Надо привыкнуть к осеннему освещению.

Привет Вам от Гали. А от меня - Люше.

Будьте здоровы.

Ваш Д. Самойлов

6.09.89

1 См.: Л. Горнунг. Встреча за встречей // Литературное обозрение, 1989, № 6.

146. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

26 сентября 1989

26/IX 89

Дорогой Давид Самойлович.

Вы пишете, что Павел приедет вместе с Вами в Москву, чтобы получить паспорт!

Поразительно. Я помню тот день, когда мною получено было от Вас письмо: "Новорожденного назвали Павлом. Теперь я считаю, что моя Петропавловская крепость достроена".

Значит, было это 16 лет назад?

"Я в беспамятстве дней забывала теченье годов"...1

К сожалению теперь я забываю не только "теченье годов", но и стихи - чужие и свои.

А меня со всех сторон теребят с самыми для меня неподходящими предложениями: выступить... Сфотографироваться... Надписать и пр. Вы-то к этому привыкли, а я никогда не привыкну и старательно воздвигаю вокруг себя баррикады.

На днях у меня была одна американка. Так, будто и неглупая, и знающая, и красивая. Я старалась быть с ней приветливой. Но не удалось: она спросила меня: где я хочу, чтобы мне поставили памятник?

У нас отличная погода: после окаянной жары - сухая, светлая, лучезарная - тютчевская - осень.

Читаю замечательную книгу Карякина "Достоевский и канун XXI века". В ней соединяются философская образованность, темперамент, глубокое знание предмета и опыт зрелого педагога. Но она слишком длинная... А вот попросите Галю, чтобы она прочитала Вам одну главу из воспоминаний Хрущева о Сталине... (В "Огоньке"2.) Ничего более страшного об отце народов, чем эта глава, я не читала... Рассказ о том, как он проводил время: в полном безделии и в беспробудном, денном и нощном, пьянстве, и как шутил (клал, напр[имер], помидор на стул Молотова или еще чей-нибудь). Как он сам первый никогда ничего не пил и не ел: из боязни отравы говаривал: "Ты, Микита, любишь ведь соленый огурчик, возьми". И полагая, по невежеству своему, что яд действует мгновенно и если Никита не упадет со стула в корчах - значит, можно с этого блюда брать и самому. И еще о том, каким он был гением трусости. (Об охране его дач.) И как все это пьянство и разглядывание среди дня и ночи кинокартин называлось заседанием Политбюро... И как, во время его агонии, Берия при всех целовал ему руки - после чего отходил на три шага в сторону и демонстративно отплевывался... Да, нелегко жилось его окружению... Отпускал их от себя только глубокой ночью, а до тех пор принуждал не только "пробовать" вино (чтобы увериться в его безъядности), но и накачиваться вином и водкой без всякой меры.

Да. Вот так. А ведь то, как человек забавляется, - характеризует его не менее, чем его деяния и слова.

Над его постелью висела картинка, вырванная из "Огонька": девочка поит молочком козочку.

Вообще, воспоминания Хрущева скучноваты, но эта глава - шедевр.

А читали ли Вы книжку Межирова "Бормотуха" - очень интересная книжка. Несколько стихотворений страшных.

Привет трудящейся Гале. Вас обнимаю

Л. Чуковская

1 Строка из стихотворения Анны Ахматовой "Этой ивы листы в девятнадцатом веке увяли..." (Городу Пушкина, 2).

2 См.: Никита Сергеевич Хрущев. Воспоминания // Огонек, 1989, № 37 (9-16 сентября), с. 26-31.

147. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

27 сентября 1989

27.09.89

Дорогая Лидия Корнеевна!

Спасибо за открытку. Очень горжусь Вашими словами. Я счастлив, что Вы есть на свете и что одаряете меня дружбой. Ваше присутствие много раз удерживало меня от дурных поступков, к которым я склонен.

Новостей у нас мало. Здесь страсти несколько поутихли. Но, может быть, это только внешнее. Тревожит общая ситуация, которая часто кажется неразрешимой и не сулит добра.

Я разделался с текучкой и наконец могу засесть за прозу. Но все оттягиваю, не решаюсь приступиться. Пока же перебираю наброски стихов, что-то пытаюсь дописать.

Посылаю для комплекта "Горсть".

Галя Вам кланяется. Привет Люше.

Ваш Д. Самойлов

148. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

3 октября 1989

Дорогая Лидия Корнеевна!

Посылаю Вам книжку Маро Маркарян. Здесь есть переводы Марии Сергеевны. Хорошие переводы Гелескула. Он, кстати, в порядке. Просто почему-то не отвечает на письма. Говорят, собирается в Испанию.

Маро Маркарян - армянская Инна Лиснянская (само получилось в рифму). В ней полно искренности, но маловато мыслей. Искренность всегда трогательна, но не определяет литературного качества. Это только наши есенинцы считают ее главным и достаточным признаком хорошей поэзии.

Я бездельничаю, т.к. беспрерывно болит голова. Галя читает мне куски из "Окаянных дней" Бунина. Когда-то казалось мне, что книга слишком злая. А она мудрая и проницательная.

Вообще, поводов для размышлений много. Надеюсь увидеть Вас в ноябре.

Поклон от Гали. Привет Люше.

Ваш Д. Самойлов

Дорогая Лидия Корнеевна!

Утром отослал Вам книжку Маро Маркарян с письмецом, а в обед получил Ваше.

Не могу удержать любопытства: что Вы ответили красивой американке на вопрос о памятнике? Я бы поставил прижизненно Ваш бронзовый бюст в зале, где Вас исключали из Союза писателей.

Хрущева читаю с интересом. Он сам личность незаурядная, человек свежий, невежественный, но с умом и какими-то (сильно сбитыми с толку) понятиями о порядочности.

Все политические портреты, вроде Роямедведевских, мне читать скучно. Меня интересует не механика власти, не ее оценки, а психология людей, причастных к власти, поведение их, отношения, быт, подлинные реплики, интересы, разговоры.

Это попадается в мемуарах.

Вообще, есть что читать. Злюсь на свои глаза. Кацнельсон обещается их несколько исправить. Писать я могу. Но прочитать написанное мне трудно. Поэтому прошу Галю и слушаю, словно не я написал.

Пашка, как и все мои сыновья, хорошего роста, остроумный и славный малый. Но лоботряс первостатейный и хватает по пять двоек в неделю. Да ну его!

Если Кацнельсон не загробит мой последний глаз, надеюсь Вас повидать.

Будьте здоровы, здоровы, здоровы.

Ваш Д. Самойлов

3.10.89

Галя передает Вам привет и тоже очень интересуется ответом американке.

149. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

10 октября 1989

10/X 89

Дорогой Давид Самойлович.

Как вы балуете меня! Только что получила я "Горсть", собиралась написать Вам - и тут же пришла Маро Маркарян.

Перечла "Горсть". И поняла: как бы там ни было, а я более всего - больше Баллад и Поэм - люблю лирику Д. Самойлова. [Приписка Л.Ч. на полях: М.б., у меня не хватает чувства юмора.]

Между прочим, я решила "погадать по Самойлову". Открыла книжку наобум. И прочла "Старая мама".

(Если бы я была всего лишь старая мама. Но увы! Я уже дряхлая мама.)

Удивляюсь, как это Вы и Галя не можете сообразить, что я ответила американке на ее дурацкий вопрос о памятнике!1 Я ей ответила "Разумеется - нигде". Она меня уже всерьез за АА принимает!

Сегодня еду на трое суток в мое переделкинское уединение. Беру с собою работу - не знаю, как перенесу.

Переделкино

12/X 89

Я не успела доехать и опустить письмо во вторник в городе, дописываю на даче, но - увы! - послать его в Москву мне будет не с кем - а привезу его в город только в пятницу. Надеюсь, оно успеет дойти до Вас.

Взяла с собою книжку Маро Маркарян. Какое, однако, созвездие переводчиков! Ей повезло.

Вашего отношения к Инне Лиснянской я не могу понять и, во всяком случае, не разделяю. Вы пишете, что стихи у нее "искренние", но лишены "мысли". А по-моему, они полны искренности, мыслей-чувств и исполнены искусно. Читали ли Вы, напр., ее стихи, посвященные Копелевым? Их отъезду? Почему можно причислить их к стихам, лишенным мысли? Или стихи, обращенные к могилам старых большевиков, похороненных на Переделкинском кладбище? И многие другие.

Я получила наконец письмо от Анатолия Мих[айловича] Гелескула. Я давным-давно просила его сообщить мне "биографические данные", которые необходимы для моего комментария к 3-му тому "Записок об АА". (АА горячо хвалила его переводы, и его привел к ней Толя Якобсон.)

Я получила также письмо от Майи Александровны, которая в ноябре приедет сюда. Я и рада и не рада. Т.е. встревожена. Видела я ее только один раз на аэровокзале. Толя в письмах ко мне очень высоко о ней отзывался. "Здесь она единственный мой настоящий друг"2. Надеюсь, она привезет мне мои письма к Толе - тогда я попробую опубликовать его письма ко мне.

Ну, отдыхайте, гуляйте и приезжайте в Москву не "на минуточку", а так, чтобы успеть повидаться. (Ведь у меня в Москве только 3 вечера в неделю. Чем скорее Вы дадите мне знать, когда Вы заявитесь - тем будет лучше.)

У меня на шее две теа[тральные] постановки и одна - теле- ("Софьи Петровны"). Если бы Вы знали, как мне трудны чужие люди! Все равно ни в телевидении, ни в театре я не понимаю ничего: дневные часы я берегу для работы, а к вечеру сильно устаю - хочется без всякого смысла слушать радио или "книжку почитать". Будьте здоровы. Привет Вашему приятелю.

1 См. письмо 146.

2 Майя Александровна Улановская, первая жена А.А. Якобсона и мать его сына.

150. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

20 октября 1989

Дорогая Лидия Корнеевна!

Ужасно обрадовался, получив Ваше письмо именно здесь, в Дубулты, где я почти никого не знаю. А ведь раньше я почти всех знал! Но разве можно знать 12 000 членов Союза писателей. Да из них 11 500 и вовсе знать не хочется. Все же есть здесь человек пять знакомых. И, главное, мой добрый друг Абызов. А еще на четыре дня приезжал ко мне Петр Горелик, которого Вы однажды видели.

Стихи, которые послал Вам в "Даугаве", мне не нравятся. Предыдущие книги, с большим или меньшим успехом, были все же поступательные. "Дни" - результат целого периода писания. Кое-кто вообще считает их моей лучшей книгой.

Потом такой же книгой мне кажется "Весть". А теперь "Горсть".

Стихами после "Горсти" я недоволен. В них нет свежего ракурса, новой интонации, новой темы. Поэтому я не хочу их складывать в новую книгу, а отдал в сборник "Снегопад" ("Моск[овский] рабочий"), где они будут соседствовать со стихами 60-х годов, впервые публикуемыми, и с поэмой "Возвращение".

Может, вообще уже ничего нового у меня не образуется, ведь мне весной 70 лет и пора уже оставить легкое занятие и засесть за воспоминательную прозу.

Здесь я объяснял одному хорошему эстонскому прозаику, что поэзия - трудное дело, т.к. после сочинения восьми строк остается уйма свободного времени. Следовательно, поэт гораздо больше подвержен соблазнам, чем другой литератор.

Вы не знакомы с четырьмя томами моей легкомысленной поэзии и прозы "В кругу себя", которые собрал все тот же Абызов. Там есть изречение выдуманного мной эстонского философа. Он говорит: "Старость это пора, когда все становится мероприятием: хождение, дыхание, еда, даже любовь".

Как-нибудь привезу Вам эти тома. Там много забавного, но есть и непристойно­сти, которые Вы можете не читать.

Надеюсь, что мы вскоре встретимся.

Обнимаю.

Ваш Д. Самойлов

20.10.89

151. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

28 ноября 1989

Дорогая Лидия Корнеевна!

Спасибо за "Горизонт". Галя перечитала мне "Гнев народа"1. Статья хорошо помнится еще с Вашего чтения в Опалихе. Со временем она не утратила силу, а обрела новую. И внушает надежду всем пишущим, что верное и мудрое слово сбывается и может быть причиной событий. У Вас надо учиться думать, писать и поступать.

При моей соглашательской натуре, я всегда беру уроки у Вас.

Самое лучшее воспоминание о Москве - встреча с Вами. Остальное уже перемешалось, и не выветривается только ощущение возбужденности и разномыслия.

Последние вести отовсюду не утешают. Народное мнение быстро движется в правую сторону, хочет порядка, твердой руки, ясной перспективы, хотя бы и дурной, но ясной. Сознание спутанно, и желание свободы сочетается с самыми дикими понятиями и предрассудками. У интеллигенции нет плана и единства. Да и есть ли она сама, кроме маленькой группки людей?.. Перспективы смутные, если не грозные.

Лева прислал нам свои, общие с Раей, воспоминания2. Кое-что оттуда мы знаем. Лева, как натура, выглядит богаче, а порой и умнее, чем Рая. Иногда читать интересно.

Я работаю мало. Пишу одну рецензию и все робею засесть за прозу. Рад, когда что-то отвлекает.

У нас наконец полная зима. Галя купила мне тулуп, и я в нем иногда гуляю.

В Москву пока не собираемся.

Галя кланяется Вам и Люше. Я - Люше и Фине.

А Вас обнимаю.

Ваш Д. Самойлов

28.11.89

1 Лидия Чуковская. Гнев народа // Горизонт, 1989, № 5.

2 Раиса Орлова. Лев Копелев. Мы жили в Москве. Ann Arbor: Ardis, 1988.

152. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

13 декабря 1989

Дорогой Давид Самойлович. Простите, что так долго не отвечала на Ваше письмо. Все время хотела написать, но каждый раз заваливало все входы и выходы - к себе, то есть, в частности, к письмам. Вероятно, вот эти завалы - постоянные - и называются "жизнью".

Прочла - не без смеха, - что Вы берете уроки у меня и что я, будто бы, умею думать и поступать! Вот уж чего никогда не умела и не умею. Нет уж, учитесь у кого-нибудь другого...

Вы пишете, что вести отовсюду неутешительные. Оно так. О, какие неутешительные! Но ведь если поглядеть назад, на весь наш 70-летний путь - то - чем там можно утешиться? Кончился погром после убийства Кирова - начался 37-й... Приутих 37-й - началась война... Кончилась война - началась голодуха, а потом "повторничество", а за ним - "борьба с космополитизмом"... А 60-е? 70-е?

Обшарпаны стены,

Топтун у ворот.

Опасная стерва

В том доме живет1.

Быть опасной стервой весьма небезопасно, и хотя настоящая мясорубка меня миновала ("И до самого края доведши, / Почему-то оставили там" - сказала Ахматова2), но и не настоящая - перемолола. В 20 лет я побывала в тюрьме и в ссылке - правда, легких... Да что я о себе! Куда денешься от памяти о Катыни? О Праге? От миллионов вымерзших в тундре крестьян? От трупов, сложенных в земле валетом (после расстрелов?).

Да, вести неутешительные. Будущее грозно, п[отому] ч[то] мы живем в эпоху результатов. И я должна сказать, что результаты иногда подают искорки надежды и нечаянной радости. Сколько замечательно талантливых, умных и смелых людей нежданно оказались в действии! Целая плеяда блистательных публицистов, о существовании которых мы и не подозревали. Кстати, не упустите в "Неве" статью Баткина "Беззаконная комета"3; он доказывает необходимость уничтожить Союз писателей и сохранить Литфонд. ("СП - и не творческий и не Союз".) Ну, это и без него всем ясно, а вот - с каким изяществом написана статья! Позавидуешь!

А кто мог рассчитывать, что появится Дима Юрасов?4

Дорого обошелся многим из нас А.И. С. Но вот у меня в руках 1-й том "Архипелага". Дорого за эту книгу плачено, но вот ведь она жива и начинает работать. Я ее вынимаю из ящика и снова кладу в ящик - прикоснулась и рада.

Малые искорки надежды - они не гаснут, как не гасли и во время войны, столь безнадежной поначалу. Кстати - о войне и о Вас. "Сороковые, роковые"... да ведь это счастливейший гимн молодости! Бой, в котором Вы побывали и куда Вам предстоит вернуться.

А ведь годы-то роковые, и похоронные, похоронные... Но в молодости все сносишь легче. А сейчас, в старости, конечно, трудно жить в ожидании беды. И не впадать в отчаянье.

Получила письмо, долгожданное, от А.М. Гелескула. Ну и ну! Да ведь он дивный прозаик! Он изображает путешествие по Испании - с такой зрительной силой, с такой достоверностью, с такой мудрой иронией! Я знала, что он великолепный эссеист и переводчик, но такая проза!.. Живет он, наверное, как-то очень особенно; чтобы так писать прозу - надо жить вне суеты, отдельно.

Кстати - или некстати? - принялись ли Вы за прозу, милостивый государь?

Я ждала Вас на вечере Пастернака (4 декабря) в Музее им. Пушкина - Ваше имя стояло в программке. Этот вечер (на котором хорош был Чичибабин да я прочла стихи Корнилова "Похороны") произвел на меня очень большое впечатление: ведь я впервые услыхала и увидала Возн[есенского], Евтуш[енко] и Ахмадулину! Ведь я никогда их не слыхивала - т.е. как они читают стихи и как именно кривляется Ахмадулина - юная Джульетта, бэби, лепесток... Ну, теперь я - с опозданием - образована.

Привет Гале. Обнимаю Вас. Люшенька, бедняга моя, кланяется обоим.

Л.Ч.

13/XII 89

1 Строки из стихотворения Инны Лиснянской, посвященного Лидии Чуковской.

2 Строки из стихотворения "Все ушли, и никто не вернулся...".

3 См.: Л.М. Баткин. Беззаконная комета // Нева, 1989, № 11, с. 141-144.

4 Дмитрий Геннадиевич Юрасов (р. 1968), молодой историк, знаток материалов о репрессиях в СССР. Именно Д. Юрасов впервые сообщил Лидии Корнеевне некоторые документы по делу ее мужа, М.П. Бронштейна, расстрелянного в 1938 году. Подробнее о Д. Юрасове см.: Виктория Чаликова. Архивный юноша // Нева. 1988, № 10, с. 152-162.

153. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

17 января 1990

Дорогая Лидия Корнеевна!

Состояние такое, что трудно отличить дурное настроение от дурного самочувствия.

Недавно видел по телевизору "Софью Петровну". Не знаю, хорошее ли это кино. Галя говорит, что среднее. Но по мне - вещь удалась. Нет никакого современного выпендривания. Стиль вещи, насколько возможно, соблюден. И актриса хорошая. Ваш метод писания - о том, что происходит, тогда, когда происходит - оказался самым результативным. При первом чтении обращалось внимание на жизненную фактуру. Теперь уже можно оценить саму фактуру прозы. Это ко всему относится - и к публицистике, и к запискам об Ахматовой. Все это настоящая литература.

Как Вы живете? Как здоровье?

На меня, например, стала действовать погода.

Почти ничего не пишу. Выйти или выехать куда-то трудно. Жду гостей, которые иногда приезжают. Волнуют перспективы бездельника-Пашки. Боюсь, что угодит в армию. Правда, есть еще года полтора. Авось одумается.

В нашем городе мало что происходит. Только продукты исчезают.

Ко мне эстонцы доброжелательны. Даже присвоили звание заслуж[енного] деятеля культуры.

В Москву пока не тянет.

Постоянно ощущается потеря Андрея Дмитриевича1. Многие, даже молодые, говорят, что с его уходом переломилось время. Все вдруг стало мрачнее и безнадежнее.

Берегите себя. Привет от Гали. И от меня Люше и Фине.

Обнимаю Вас.

Ваш Д. Самойлов

17.01.90

1 А.Д. Сахаров скончался 14 декабря 1989 года.

154. Л.К. Чуковская - Д.С. Самойлову

1 февраля 1990

1/II 90

Дорогой Давид Самойлович.

Не знаю, как благодарить Вас за Ваше последнее письмо. Очень странное во мне оно вызвало чувство. Братское, что ли? Не тогда, когда Вы мою прозу хвалите - тут я не судья; хорошо, если так! - а вот во всем другом.

"Состояние такое, что трудно отличить дурное настроение от дурного самочувствия".

"На меня, например, стала действовать погода". (Вы, по сравнению со мною - молодой человек... Но на меня до сих пор, кроме жары, которую никогда не переносила, тоже вдруг стала действовать погода. Да еще как!)

"В Москву пока не тянет"... Понятно.

"Постоянно ощущается потеря Андрея Дмитриевича". О, да, да, да. Непрерывно.

Все это написано Вами как будто мною от самой себя - себе.

И я тоже боюсь за Вашего Пашу... Неужели он не боится? Испугайте его хорошенько! Чтобы он понял, что€ ему грозит! "Ветреная младость" недальновидна.

А тут еще некий благодетель прислал мне Ваше интервью. (Почему оно в "Крокодиле"?) Необычайно умное, спокойное, достойное интервью!1 (От души поздравляю Вас также со званием заслуженного деятеля искусств Эстонии, хотя, конечно, оно не за интервью дано!) Да, все, что Вы говорите - оно так. Да, искажались основные понятия добра и чести. Да, Вы правы (и Вы вправе это сказать!), не могут честные люди отказаться от искренних заблуждений своей молодости - заблуждений, добавлю я, не только разрушительных, но и плодотворных. И требовать, чтобы эти заблуждения-убеждения "в свете гласности" мгновенно растаяли, - несправедливо. Я это хорошо понимаю, п[отому] ч[то] часть заблуждений разделяла сама... Но вот что мне непонятно до сих пор вопреки всему прочитанному и услышанному. Этого мне никто не объяснил, даже Ал[ександр] Ис[аевич], даже АД, - и Вы не объясните. Почему честный солдат, офицер, или генерал, или кто угодно шел во время войны в атаку или переходил как разведчик туда-назад границу, и все это с именем Сталина на устах - мне совершенно понятно. Почему "за Родину, за Сталина!" - от всей души - на это у меня воображения вполне хватает. И почему мой младший - любимый и прекрасный брат - имевший "бронь" - все-таки самовольно пошел на передовую, где и был убит, возвращаясь из разведки, - я понимаю, уважаю, и нечего теперь честных военных презирать. Их надо чтить - и живых и мертвых, и могилы их, и их заблуждения, и их горечь... Но вот чего не могу я ни понять, ни вообразить, ни простить. Каким способом могли быть выращены тысячи, десятки тысяч - не солдат охраны, которые ничего не знали, не уголовников - а следователей, т.е. нормальных молодых мужчин, которые с удовольствием истязали безоружных, беззащитных мужчин и женщин - тех, о ком им было известно, что те не виноваты? У следователей в ящиках письменных столов содержался набор пыточных инструментов (известен обычный перечень). Если арестованный все равно не подписывал нужный протокол - на помощь вызывали бригаду профессиональных уголовников, которые домучивали арестанта до подписи или до смерти. (Мне, например, уже известны имена тех уголовников, которые домучивали моего мужа. Их было четверо...) Ладно, они уголовники - а следователь - он кто? Десятки тысяч следователей? В Ленинграде я знаю два случая, когда следователи, поняв, чего от них требуется, кончали с собой. (Один выбросился из окна, другой застрелился.) Как фабриковались, на какой это фабрике, создавались десятки тысяч садистов? (Не путать с вооруженными советскими солдатами, идущими в атаку на вооруженных немцев... Не путать также с ВОХРой, стрелявшей - по незнанию - во "врагов народа", т.е. веривших, что арестанты враги...) Значит, десятки тысяч потенциальных Хватов2, мучивших Вавилова, сломавших - на следствии - 2 ребра Ландау3, - всегда подспудно таились в народе? В нашем - или в любом? Каково их социальное происхождение?

На этом глупом вопросе - кончаю. Обнимаю Вас. Искренний привет Гале. Л. и Ф. кланяются.

Л.Ч.

1 См.: Давид Самойлов. Хорошо должно быть не только тебе... [Беседа с Натальей Грачевой] // Крокодил, 1989, № 18.

2 Александр Григорьевич Хват - следователь, проводивший допросы академика Н.И. Вавилова.

3 Лев Давыдович Ландау (1908-1968), физик-теоретик, академик, лауреат Нобелевской премии. В 30-е годы дружил с М.П. Бронштейном и даже писал вместе с ним учебник. В апреле 1938-го был арестован и год провел в тюрьме. Освобожден в результате хлопот П.Л. Капицы после замены Ежова на Берию. Пришел к Л. Чуковской и рассказывал, как его били на допросах. В своей книге "Прочерк" Л. Чуковская вспоминала: "Показался он мне таким же, как прежде, хотя и упомянул, что на следствии повредили ему два ребра. Впрочем, он быстро оборвал свой рассказ об избиениях, щадя то ли меня, то ли себя самого, более о себе не говорил".

155. Д.С. Самойлов - Л.К. Чуковской

10 февраля 1990

Дорогая Лидия Корнеевна!

Спасибо за хорошее письмо. Хотел на него ответить вчера. Но была мерзкая погода - дождь, ветер. А мы ведь живем гораздо ближе к погоде, чем в Москве.

Сегодня солнце. И письмо, может быть, получится повеселее.

Хочется иногда пожаловаться кому-нибудь старшему. Но старших почти нет. Один только Бог.

А молодым тоже хочется старшего. Вот и пишут мне, приезжают. Насчет стихов я им что-то могу сказать. А им знать хочется - как жить. Да я откуда знаю?

Трудно радоваться тому, что "нас призвали всеблагие, как собеседников на пир"1. Тем более что на пиру водку продают по талонам, а закусывать почти нечем.

Да, выпало нам жить при последнем акте исторической драмы. Боюсь, что не только героям, но и статистам достанется. Шекспир разработал все три варианта финала трагедии - погибают положительные герои, наказано злодейство и - все погибают, как в "Гамлете". Не явится ли и к нам Фортинбрас?

От этого всего не уйдешь, и события тянут из угла на форум. Даже в тихом Пярну меня постоянно тянут - то статью написать, то выступить. Выбрали даже председателем одного из русских культурных обществ. На этом основании я сделал хоть одно полезное дело: организую вечер памяти Пастернака в Таллине 23 февраля. А в Пярну пока заказал литургию местному попику. Вероятно, в церкви соберется вся тощая местная интеллигенция.

Все это отвлекает от работы. А скорее служит поводом для отлынивания.

У эстонцев есть свой простой национальный план - отделиться. В России такого плана нет. По существу идет извечный спор славянофилов с западниками. Но славянофилы и западники уже не те, что в XIX веке. Из славянофилов получились хулиганы, а из западников люди моды. Если в кулаки пойдет, западникам несдобровать. Пора разумным людям соединить воедино два проекта - Сахарова и Солженицына. Я прежде недооценивал конструктивные стороны плана А.И.

Вы ничего не пишете о здоровье и о работе.

Говорят, в Москве широко празднуется столетие Бориса Леонидовича. Даже Лигачев2 присутствовал. Растут духовные потребности.

Большой привет Вам от Гали. От нас обоих Люше и Фине.

Обнимаю.

Ваш Д.С.

10.02.90

1 Перефразированы строки из стихотворения Ф.И. Тютчева "Цицерон". Правильно: "Его призвали Всеблагие / Как собеседника на пир".

2 Лигачев Егор Кузьмич (р. 1920), член Политбюро ЦК КПСС.

Подготовка текста, публикация и примечания

Г.И. Медведевой-Самойловой, Е.Ц. Чуковской
и Ж.О. Хавкиной




HotLog online dating service
HotLog
HotLog