ИС: Чуковская Л.К. В лаборатории редактора. Изд. 3-е, с прил. крит. статей, Архангельск, Правда Севера, 2005 г.

ПЯТЬ ПИСЕМ С.Я.МАРШАКА

(Страницы воспоминаний)


1


Первое письмо, полученное мною от Самуила Яковлевича, было коротким и гневным. В сущности, это не письмо, а записка. Вызвана она ссорой во время работы. Ссора была случайная: просто оба мы очень устали. Работали вечером, после напряженного редакционного дня, под телефонные звонки, в прокуренном насквозь кабинете. Самуилу Яковлевичу показалось, что я спорю из одного упрямства, мне - что он не считает необходимым объяснять свои поправки. Я бросила работать, оделась, оставила статью, над которой мы трудились недели две, поверх груды чужих рукописей - делайте, мол, с ней, что хотите! - и ушла. Шла домой пешком и всю дорогу спорила с Самуилом Яковлевичем, иногда вслух.

Ссора эта случилась из-за первой в моей жизни газетной статьи. Писалась статья по прямому поручению и при ближайшем участии Самуила Яковлевича. Дело было в том, что редакция ленинградского отделения Детиздата, которой руководил в те годы С.Я.Маршак и где работала я, выпустила в 1934 г. вторую книгу альманаха "Костер"; "Литературная газета" поместила рецензию на этот альманах, по мнению нашей редакции неправильную, и мы решили в той же газете отвечать рецензенту. "Костер" второй - это была не рядовая книжка, а, если можно так выразиться, - программная; оставить нападки на нее без ответа казалось нам невозможным. Замысел "Костра" второго был и прост и сложен зараз - прост потому, что рассказы, стихи, повести отвечали на самые распространенные в ту пору, самые обычные вопросы ребят: как жили дети рабочих до революции? как пожарные тушат дома? расскажите про гражданскую войну! про Красную Армию! а как водолазы поднимают корабли со дна моря? а какие бывают хищные и опасные звери и как на них охотятся? а какая самая интересная специальность? а зачем сажают леса? а как орошают пустыни? а что ищут геологи в горах? Такими разнообразными вопросами пестрели письма ребят, присланные в газету "Пионерская Правда" в ответ на один-единственный вопрос Горького, обращенный к детям Советского Союза: какие книжки они хотели бы прочитать? И в то же время замысел альманаха "Костер" был сложный и, я бы сказала, даже воинствующий: опрокинуть рутинные представления о детской литературе, доказать, что труд водолазов можно изобразить увлекательно, не прибегая к дешевым истасканным приключенческих эффектам, доказать, что, кроме научно-популярной литературы, далекой и от науки и от литературы, может существовать и должна существовать научно-художественная, доказать, что последние достижения современной физики могут быть объяснены детям без помощи искусственной беллетризации, если автор повествования не компилятор, а ученый. Кажется, никогда, за все годы своей работы, редакция ни над одной книгой не трудилась с таким увлечением. Самуил Яковлевич увлек всех: писателей, художников, редакторов, техредов, корректоров - все понимали: это не просто книга, а книга-отчет.

И читатели встретили книгу радостно и с интересом. Толстая, в нарядной суперобложке, с красочными картинками. Есть что почитать: и про гражданскую войну, и про зверей, и про то, как двоих деревенских ребят сначала поссорил, а потом помирил удалой колхозный конек. Школьники запоминали и немедленно пускали в ход дразнилки, сочиненные для них Маршаком, с увлечением читали отрывки из повести Р.Васильевой о детях питерской рабочей окраины накануне революции и охотничьи рассказы художника Е.Чарушина. Школьники постарше, интересующиеся наукой, глотали страницы рассказа М.Бронштейна об открытии гелия с такой жадностью, с какой обычно глотают страницы романа... У читателей книга явно имела успех, чему сильно способствовали автолитографии, лучших художников Ленинграда - Н.Тырсы, А.Пахомова, Е.Чарушина, В.Курдова. Мы ждали: что скажет критика?

И вот в "Литературной Газете", в апреле 1934 года, появилась рецензия Ф.Карабина. Называлась она "Промахи и попадания". Рецензия отнюдь не была суровой или разгромной - нисколько, напротив, она была вполне доброжелательна. Критик насчитывал в нашем альманахе больше "попаданий", чем "промахов", и о многих стихах и рассказах отзывался с большой похвалой. Однако в самой его рецензии почти не оказалось попаданий. Она напоминала плохую фотографию, где тот, кого снимают - не в фокусе. Похвалы рецензента были столь же лишены меткости, как и его укоры. Поверхностностью суждений, неточностью, каким-то странным неряшеством, рецензия огорчила нас всех - и больше всех Самуила Яковлевича. Рецензент неверно именовал персонажей, путал названия книг и, не расслышав многообразия голосов, звучавших в альманахе, все авторские стили выводил из сказа Зощенко. Неряшливость же критика дошла до того, что, расточая похвалы отрывкам из повести Р.Васильевой, в самом деле весьма замечательным, он все время называл бабушку Феклу Петровну - Ферапонтой Петровной, не смущаясь тем, что Ферапонт - мужское имя, а бабушка - женщина. Более же всего разгневало Самуила Яковлевича то обстоятельство, что критик взглянул на "Костер", как на собрание произведений, совершенно случайно оказавшихся под одним переплетом. Он писал: принцип подбора неясен. И далее: беспринципный подбор... Вот это обвинение - в беспринципности! - оставить без ответа мы не могли.

Самуил Яковлевич позвонил в Москву, в "Литературную Газету" и сказал, что ленинградская редакция рецензенту ответит. Написать ответ он поручил мне. И мгновенно придумал название для еще нерожденной статьи: "Ферапонта Петровна". И настоял на том, чтобы я включила в текст такие строки:

"В нашей стране литература для детей давно уже становится делом искусства; пора и критике детской литературы научиться быть точной, серьезной и принципиальной".

И вот началась моя работа над первой моей статьей... Писала я ночью или рано утром, кое-как урывая время от чтения чужих рукописей. Каждый вечер Самуил Яковлевич вызывал меня к себе, на угол Литейного и улицы Пестеля, где он тогда жил, и мы вместе наклонялись над моими листками. Оба мы были близоруки; Самуил Яковлевич тянул листки к себе - я к себе; но это не мешало дружной и азартной работе. Если Самуил Яковлевич считал какой-нибудь абзац удачным - он звонил кому-нибудь из наших общих друзей-редакторов, Тамаре Григорьевне Габбе или Александре Иосифовне Любарской и быстро, энергично, громко прочитывал его вслух по телефону. Иногда Тамара Григорьевна, Александра Иосифовна и кто-нибудь из авторов присутствовали при нашей работе и подбрасывали в мою статью колкую мысль или смешное словечко; в комнате стоял радостный хохот; тогда все мы, со стороны, наверное, напоминали, несмотря на преобладание женщин - запорожцев, пишущих ответ турецкому султану. Помню, почти сразу удался и пользовался успехом у Самуила Яковлевича конец статьи.

Ф.Карабин сообщал, что охотничьи рассказы Евгения Чарушина хоть и веселы и занимательны, и хороши, но традиционны, а потому "могут быть, а могут и не быть".

" - Нет, - скажем мы. (Так кончалась моя статья). - Если рассказы Чарушина в самом деле хороши, в самом деле веселы и занимательны, то уж лучше пускай они "будут".

А вот равнодушные, поверхностные и неряшливые рецензии и в самом деле могут быть, а могут и не быть.

Но лучше бы их не было".

Работалось мне весело, но не легко, и каждый вечер, усаживаясь возле письменного стола Самуила Яковлевича в широкое, глубокое кожаное кресло, я испытывала приступ страха и острого сомнения в каждом написанном слове. Труднее всего мне давалась та краткость, ясность и сдержанность слога, которой требовал от меня Самуил Яковлевич. Для того чтобы выражать мысли и чувства кратко, надо научиться выражать их сильно, а я этого совсем не умела. Насколько я понимаю теперь, Самуил Яковлевич хотел уберечь меня от размашистого фельетонного красноречия. Помню, тогда, работая рядом с ним, я впервые начала понимать, что сделать страницу короче - это чаще всего вовсе не означает, что надо то или другое место попросту зачеркнуть; нет, это означает, что надо найти для мысли более сильное выражение. Помню один вечер в кабинете Самуила Яковлевича, когда он, толкуя со мной о краткости, снял с полки толстый том и прочитал мне вслух короткий ответ Пушкина рецензентам: "О статьях князя Вяземского". Самуил Яковлевич хотел сделать мне понятным, что такое настоящая язвительная сдержанность и как можно, не тратя много слов, метко и победительно разить своих противников.

Наконец, статья была окончена и снова уже в десятый или двенадцатый раз, переписана на машинке. Самуил Яковлевич просил меня забежать вечером, чтобы он мог "еще разок глянуть". Тут мы и поссорились. Самуил Яковлевич вдруг начал убеждать меня переделать начало, которое мне самой нравилось, и против которого еще вчера он ничего не имел. На этот раз он был нетерпелив, раздражителен, торопился, не слушал моих возражений, а сам говорил скороговоркой.

У него, по-видимому, больше не было сил объяснять и убеждать. На этот раз он хотел, чтобы я просто поверила его уму, такту, опыту, вкусу и согласилась на новый вариант, не споря. Вместо того, чтобы послушаться, попросту пожалеть очень усталого и занятого человека, уже истратившего на работу со мной много энергии, времени, нервов - я обиделась, оставила статью на столе и ушла. На следующий день кто-то из товарищей принес мне от Самуила Яковлевича такую записку:

Дорогая Лидия Корнеевна,

у меня один грех перед Вами и перед другими людьми: отсутствие экономии времени и сил. Если бы я работал с Вами не тогда ночью, а скажем сегодня днем (мы бы успели за эти 3-4 часа разговоров), я говорил бы с Вами сегодня спокойнее. По существу же я был прав, но нетерпелив. Время было считанное (секунды, секунды), а сейчас оно потеряно. Начало статьи - не принципиальное, а только прием, фигура речи. В этом можно было бы уступить, когда я просил о доверии, кредите из-за тесноты во времени в секундах. Мой главный грех нетерпение. Могу сказать то же, что и Вы. Если люди с самыми лучшими желаниями не могут сговориться, надо и Вам и мне уходить. Ведь это не просто ошибка, а крушение, провал какого-то важного опыта. Если можете, зайдите, возьмите статью и доделайте.

Ваш С.Маршак

Мне стало стыдно, я послушалась, взяла статью и зачеркнула несчастную "фигуру речи"… Статья появилась в "Литературной Газете" в мае 1934 года.

2


Если отрешиться от конкретных - и более или менее случайных - обстоятельств, вызвавших приведенную выше записку, и подумать о сути ее, то окажется, что самые главные в ней строки такие:

"... ведь это не просто ошибка, а крушение, провал какого-то важного опыта".

Самуил Яковлевич считал работу ленинградской редакции важным, важнейшим литературно-педагогическим опытом - в такой степени важным, что ради общей работы каждый должен уметь поступаться мелким авторским самолюбием.

Замечательны в записке и слова Самуила Яковлевича о собственном его недостатке - нетерпении. (Нетерпением проникнута, кстати сказать, и самая записка: видно, что тот, кто пишет - пишет спешно, в тесноте времени, задыхаясь от стремительности, налету: "секунды, секунды").

Бесконечно терпеливый в поисках слова, оттенка смысла, оттенка ритма, готовый во всяком часу дня и ночи опять и опять перечитывать - или слушать - чужую или свою рукопись, отыскивая эмоциональный переход от ситуации к ситуации, от мысли к мысли, или эпитет, или рифму, или реплику или наиболее выразительный знак, бесконечно терпеливый в поисках слова, Самуил Яковлевич был чрезвычайно нетерпелив во всех других отношениях. Если ему надо было позвонить по телефону, он не брал телефонную трубку, а хватал ее, не нажимал, а вжимал кнопки в аппарат, яростно стуча рычагом и понукая "барышню". Каждый вынужденный перерыв в деятельности, которой он был не то чтобы занят, а обуреваем, был ему ненавистен. Я видела своими глазами, как он, переходя площадь возле цирка, с негодованием пинал ногой трамвайный вагон, стоящий у остановки: не хватало терпения подождать, пока трамвай тронется сам. (Выйдя из дому, он в мыслях своих уже был в редакции: необходимость одолевать расстояние, да еще ожидать, пока тронется с места загородивший ему дорогу трамвай, его оскорбляла.) Он мог терпеливо, ночь за ночью, переделывать "Мистера Твистера", но спокойно дождаться, пока машинистка перепишет очередной вариант был не в силах. У него не хватало терпения на сон и еду - спал он в те годы не более 4 часов в ночь, да и то не каждую; ел в спешке, глотал куски: торопился от обеденного стола снова за письменный. Иногда он в такой степени был одержим работой, что, к великому огорчению близких, вообще отказывался есть: пусть остынет, пусть подернется льдом, пусть провалится в тар-тарра-рры суп, только бы не остыла работа, кипящая на столе!

Впрочем, нужно сказать, что "нетерпение", постоянно владевшее Самуилом Яковлевичем, было не только природным свойством его характера - энергического, нервного, страстного, - но и результатом обстоятельств, среди которых ему привелось действовать. Не очень трудно выполнить и даже перевыполнить издательский план "по тиражам", "по листажу", "по названиям", если чувствуешь себя ответственным всего лишь перед "вышестоящими организациями": тогда можно и на службу во время поспеть, и со службы домой, и каждый день аккуратно обедать и каждое лето ездить в отпуск... Но Самуил Яковлевич чувствовал себя ответственным, кроме "вышестоящих", еще и перед литературой и перед читателями, а это дело другое. Он чувствовал себя организатором "важного опыта", как написал в приведенной выше записке, изобретателем и открывателем новых путей в искусстве - не только собственными своими, но и редактируемыми книгами. Он отвечал за детскую литературу перед читателем - вот источник вечного его нетерпения, недосуга, бессонных ночей, спешки, невозможности есть. Никогда не забуду, как один раз, идя вместе со мной в редакцию (мы жили недалеко друг от друга и я часто заходила за ним) - и снова и снова объясняя мне отличие научно-художественной книги - Житкова, Ильина, Бронштейна - от научно-популярной, он сказал: "Я живу для того, чтобы книга о науке стала поэтической, как стихотворение, а поэзия точной, как наука"... Никогда не забуду этих слов: "Живу для того"... С тем же основанием он мог сказать о себе, что он живет для того, чтобы английские народные песни зазвучали в русской поэзии, как русские, или ради того, чтобы проза для маленьких подхватила традицию "Кавказского пленника" Толстого, а стих - сказок Пушкина и народных детских песен, - английских и русских. Он хотел построить для растущего человека такую лестницу к пониманию большого искусства, чтобы каждая ее ступень, даже первая, имела опорой - жизнь, и уже сама по себе была искусством, а не ремесленной промежуточной рухлядью, кое-как сколоченной на потребу прикладной педагогике. Искусством должно было стать все: сообщение о последнем научном открытии, школьная дразнилка, считалка для малышей, сатира на миллионера, план перестройки пустыни, комментарий к классической книге. В мечте своей он видел каждый школьный учебник произведением искусства. Замыслы его были огромны - вот откуда "секунды, секунды". Сколько бы он ни работал, и каким плодотворным ни был бы его труд - все равно он чувствовал себя вечно в долгу. На осуществление всех этих "я живу для того" - не могло хватить и десяти жизней. Он веровал, что педагогики, сильнее искусства, нет на свете, хотел этой силой воспитывать поколения детей - людей нового общества, людей будущего - и неустанно пытался возбуждать эту силу - творческую силу искусства - в окружающих, добывая ее, как добывают из почвы нефть, из повестей, рассказов, стихов, перегружавших его стол. Окруженный людьми, хотя и преданными делу, но по большей части неопытными и молодыми, он, поручая нам какую-нибудь работу, все равно считал в ответе за нее - себя, и нетерпеливо проверял учеников и товарищей. В приведенной записке он пишет об "отсутствии экономии времени". Какая там экономия, какое время! За письменным столом течения времени Самуил Яковлевич просто не ощущал, ему никогда не было известно, который час, какое сегодня число, а мотор труда и нетерпения продолжал в нем работать и гнал его вперед и вперед. Ему случалось поздно вечером поручить кому-нибудь из нас достать на завтра книгу, необходимую, скажем, для составления плана - и рано утром, разбудив телефонным звонком, осведомиться, приготовлена ли уже эта книга? Он позабыл, что ночью в библиотеках книги не выдаются, а может быть и не заметил, что суток не прошло, прошла одна только ночь. Вы приводили это обстоятельство себе в оправдание - он соглашался и утихал, но в голосе его продолжало звучать неудовольствие, и трубку на рычаг он не клал, а почти бросал. В глубине души он был уверен, что если бы вы очень хотели - достали бы книгу и ночью! В таких случаях он думал про себя, что у вас не хватило желания, энергии и - таланта. "В Ленинграде не достать книгу! - негодующе жаловался он кому-нибудь из друзей. - Это бездарно!" И в своем негодовании, на первый взгляд неправом и даже смешном, он часто бывал, в сущности, прав. Сам он жил, постоянно напрягая все силы, душевные и физические; сам он своими неотступными звонками, просьбами, требованиями мог достать нужную книгу, как говорится, из под земли - и такого же волшебного всемогущества он ждал от других. И обижаясь на него, и оправдываясь, и сердясь, вы в самой глубине души вдруг начинали понимать, что если бы вы с такой же силой пожелали достать эту книгу, с какой желал ее увидеть у себя на столе Самуил Яковлевич, - вы не легли бы в тот вечер спать, ночью прошлись бы пешком на Петроградскую сторону к друзьям, и утром книга была бы у Самуила Яковлевича на столе.

О нем можно сказать словами Пастернака, обращенными к другому лицу:

Раз побывав в твоем живом огне,
Посредственность впадала вмиг в немилость,
Несовершенство вызывало гнев…

Вот чего он бессознательно требовал и ждал от других - огня.

3


Заставить Самуила Яковлевича оторваться от работы, уехать отдохнуть и полечиться, было еще труднее, чем принудить его ежедневно обедать. Уезжая, он брал с собой кипы рукописей, своих и чужих - и, главное, отделенный от Ленинграда пространством не отрывался от него внутри своей души и на расстоянии продолжал жить всеми тревогами маленького, созданного им коллектива. Едва успев сесть в поезд, он, за неимением в купе телефона, принимался задавать нам вопросы и повторять поручения не устно, а письменно. У меня сохранилась открытка, посланная им с дороги, в апреле 1933 года. Писал он нетерпеливо, поспешно, карандашом, и открытка почти стерлась. Вот то, что я еще могу разобрать:

Дорогая Лида,

Еду в таком сонном состоянии, что ничего не замечаю в дороге.

Все же не могу еще оторваться от редакц[ионных] забот.

Повидайте Ферсмана1 (в Детском или в Ленинграде). Поговорите о книжке хотя бы небольшой - о Хибинах или Кызыл-Кумах, - что ему легче сделать <…>Книги Родина"2 не забывайте, меня лихом не поминайте. Прочтите Савельева3 о Сейсмолог[ическом] институте…"

Это - не письмо, это - обрывок письма, но какой характерный. Уезжая, Самуил Яковлевич боялся оставить работу, за которую чувствовал себя в ответе, хоть на день без проверки и руководства. Все мы - то каждый в отдельности, то все вместе - постоянно получали от него письма с расспросами и указаниями. Характерно в этом смысле и осеннее письмо 1935 года, сохранившееся у меня целиком. Оно обращено к одному из наших редакторов, Зое Моисеевне Задунайской, и ко мне:

Кисловодск, Санатория им. Дзержинского

13.VIII 1935 г.

Дорогие Зоя Моисеевна и Лидия Корнеевна,

Вероятно, другие редакторы уехали в отпуск и Вы сейчас одни в редакции. Вероятно, у Вас сейчас много дела. Но все-таки соберитесь написать мне несколько строк. Что у нас в редакции? Делаются ли рисунки к "Солнечному веществу". (Кстати, есть ли ответ от "Года Семнадцатого"?). Я хотел бы еще проверить текст, хотя он и так хорош. Думаю, что успею проверить по возвращении. Готовы ли примечания? Читаются ли книги и ведутся ли переговоры по плану 1936-го года? Работает ли З[оя] М[оисеевна] c Богданович? Что Мильчик? Попросите М.П.Бронштейна, Ильина и кого еще возможно продолжать думать о плане 36-го года.

Работает ли Шавров над сказками? Кто из авторов бывает сейчас в редакции?

Как Ваше здоровье и здоровье Ваших дочек? Где они - на даче или в городе?

Куда поехали в конце концов Александра Иосифовна и Тамару Григорьевна? Хорошее ли место выбрали для отдыха? Очень поклонитесь от меня Освенской4, Тоне Гараниной5, Майслеру6.

4) Вернулся ли Петров7?

Я в первые недели больше лежал, чем ходил. Сейчас начинаю выползать и даже работать. Понемногу перевожу английские народные баллады.

Как всегда во время отдыха, немного тоскую. Вы знаете, после всей редакционной сутолоки немного странно остаться в одиночестве и без дела.

Ну, пишите мне. Крепко жму руки.

С.Маршак

За каждым из кратких, быстрых вопросов этого письма: делаются ли рисунки к "Солнечному веществу"? работает ли Зоя Моисеевна с Богданович? и т. д. и т. п. кроются годы и горы труда, оконченного, длящегося или еще предстоящего.

"Солнечное вещество" к этому времени было уже напечатано в альманахе "Костер", предназначавшегося для детей, и послано в горьковский альманах "Год XVII" для взрослых. "Делаются ли рисунки?" - это вопрос об отдельном издании, над рисунками работал художник Н.Лапшин. Ответ из "Года XVII", куда Самуил Яковлевич, высоко ценивший книгу М.Бронштейна, сам послал рукопись в сопровождении письма к Алексею Максимовичу - вскоре пришел: рукопись была принята и впоследствии напечатана в "Годе XVIII". Редакция горьковского альманаха предложила Самуилу Яковлевичу написать к "Солнечному веществу" предисловие - за что, вернувшись из Кисловодска, он и взялся с большим увлечением: это давало ему возможность не только рассказать о книге, в работу над которой было вложено много его редакторской изобретательности, но и изложить теоретические основы научно-художественного жанра.

Вопрос о работе с Богданович - тоже более или менее спокойный. Речь тут идет об авторе исторических повестей ("Соль Вычегодская", "Ученик наборного художества"), Татьяне Александровне Богданович, с которой Самуил Яковлевич работал давно, дружно и вполне успешно.

Вопросов, скрывающих за собою тревогу, в письме два: "что Мильчик?" и "работает ли Шавров над сказками"?

Автобиографической повести Исая Исаевича Мильчика предстояло лечь на стол к Самуилу Яковлевичу еще только через год. Пока что с автором над первыми главами работала я. "Что Мильчик?" - то есть удается ли ему повесть - вопрос этот волновал тогда всю редакцию: Исай Исаевич, питерский токарь, участник двух революций, хлебнувший в прошлом царской тюрьмы и каторги - один из тех "бывалых людей", которых любил привлекать к работе Самуил Яковлевич - за детскую книгу взялся впервые. Рассказчиком он был чудесным, мы заслушивались его рассказов о холерном бунте в Астрахани, о заводе, где он вертел колесо одиннадцатилетним парнишкой - но окажется ли он хорошим рассказчиком с пером в руке перед лицом читателя-подростка? Это было еще неизвестно.

Пожалуй, самый тревожный, самый нервный вопрос Самуила Яковлевича в этом письме - это о сказках, о Шаврове. Речь тут идет о сборнике северных сказок "Олешек золотые рожки", выходившем под редакцией С.Я.Маршака. Кирилл Борисович Шавров, один из ленинградских редакторов, был специалистом по языкам народов Севера: он отобрал северные сказки, сделал подстрочники, а Самуил Яковлевич помог ему воссоздать их по-русски. Для Самуила Яковлевича это была одна из самых счастливых, самых любимых работ. Наибольшей удачей сборника оказалась, безусловно, ненецкая сказка "Кукушка". Наверное, все теперешние взрослые плакали когда-нибудь в детстве над ее концом. Помните?.. Не помогали дети своей матери, она одна делала тяжелую работу. Заболела мать и попросила детей подать ей воды. Они не принесли ей воды - лень было. Тогда обернулась мать птицею и улетела.

"Тут побежали дети за матерью, кричат ей:

- Мама, мы тебе водички принесли!

Отвечает им мать:

- Ку-ку! Ку-ку! Поздно, поздно. Теперь озёрные воды передо мной. К вольным водам лечу я.

Бегут дети за матерью, зовут ее, ковшик с водой ей протягивают. Меньшой сынок кричит:

- Мама, мама! Вернись домой! Водички на?! Попей, мама.

Отвечает мать издали:

- Ку-ку! Ку-ку! Поздно, сынок, не вернусь я!

Так бежали дети за матерью много дней и ночей - по камням, по болотам, по кочкам. Ноги себе в кровь изранили. Где пробегут, там красный след останется.

Навсегда бросила детей мать-кукушка. И с тех пор не вьет себе кукушка гнезда, не растит сама своих детей. А по тундре с той поры красный мох стелется"8.

Такую высоту скорби такими простыми средствами мог вложить в сказку только народ, а воссоздать на другом языке только поэт. Эта маленькая сказка, уместившаяся на двух страницах, эти две страницы прозы, в которой ранит сердце не только каждое слово, но и расстановка слов - один из шедевров редакторской работы С.Я.Маршака. Сила, которую он всюду искал, сила искусства владела им, когда он помогал К.Б.Шаврову рассказать сказку, созданную далеким северным народом, заново: в дар русским детям, на русском языке.

4


Не переставал Самуил Яковлевич писать нам и уезжая к Алексею Максимовичу - в Италию, за границу. У меня сохранилось длинное письмо его из Сорренто; в сущности не письмо, а целая рецензия, целая статья о статье. Обращено оно ко мне одной лишь формально - "чтоб не пугать почту четырьмя именами" - как объяснил вернувшись Самуил Яковлевич. В действительности это письмо обращено к четырем редакторам сразу: Т.Г.Габбе, А.И.Любарской, З.М.Задунайской и мне. Дело в том, что отъезд Самуила Яковлевича в Италию к Горькому совпал с одной нашей общей журнальной работой. Для журнала "Звезда" мы написали статью о двух исторических детских книжках, выпущенных в Москве издательством "Молодая Гвардия". К тому времени ленинградская редакция накопила уже некоторый опыт в работе над разнообразными жанрами исторических детских книг: это были не только традиционные повести, историческая беллетристика, но и научное исследование, демонстрирующее перед детьми работу ученых, археологов, историков - как например книга С.Лурье "Письмо греческого мальчика", или страница из истории материальной культуры - "Китайский секрет" Е.Данько; или точная и строгая, увлекательная именно своею бесстрастною точностью, книжка Л.Савельева "Охота на царя". Самуил Яковлевич всегда говорил нам, что редакционная работа, если она совершается разумно и правильно, должна приводить к теоретическим обобщениям и выводам. С этими выводами и обобщениями он побуждал нас выступать на собраниях и в печати. Когда мы задумали написать статью о двух, с нашей точки зрения, неудачных исторических книжках, назвав ее "Не то и не так" - Самуил Яковлевич настоял, чтобы мы непременно попытались сформулировать в ней "положительную программу" - наше "то и так". Мы попытались исполнить его совет. Указывая, что М.Гершензон, в книге "Две жизни Госсека" вынес эпоху за скобки, и обо всех событиях Великой французской революции говорит с изысканной и вычурной беглостью, опираясь на якобы само собой разумеющиеся познания читателей, мы писали:

"... практика редакционной и писательской работы над книгой для детей выдвинула одно... положение... обо всех событиях детский писатель имеет право говорить и, больше того, должен говорить так, как будто о них говорится впервые. Для детской литературы это положение обязательно хотя бы потому, что дети часто ничего или почти ничего не знают о тех событиях, которые взрослому читателю представляются общеизвестными. Из этого следует, что надо говорить о самой сути события: человек, рассказывавший о явлении людям, которые впервые о нем слышат - прежде всего озабочен тем, чтобы сообщить самое главное". Рассказывать о самом главном - мы находили, что этот трудный долг всегда заманчив для настоящего мастера.

"... дело в том, что это положение имеет не только педагогический смысл.

Оно счастливо совпадает с требованиями большого искусства нашего времени и нашей страны.

То, что в детской литературе подчинение этому закону является вдвойне обязательным, и заставляет многих крупных писателей считать свою работу над детской книгой лучшей школой литературного мастерства.

Говорить о событиях так, будто о них говорится впервые, - этой прямой обязанностью, этой счастливой возможностью Гершензон пренебрег..." Ко времени отъезда Самуила Яковлевича в Италию, работа над статьей была почти окончена. Основные ее положения были продуманы и сформулированы вместе с ним. Уезжая, он взял с нас слово, что мы пришлем ему ее для прочтения до того, как редакция журнала "Звезда" подпишет номер к печати.

Мы исполнили свое обещание и в ответ получили от Самуила Яковлевича целую статью о статье.

Villa il Sorito

Copo di Sorrento

Provincia di Napoli

Italia

27.V 1933 г.

Дорогая Лидия Корнеевна,

Вы задали мне трудную задачу, прислав мне на отзыв критическую статью о книгах "Две жизни Госсека" и "Хаусорн". В статье 34 страницы, а времени Вы мне дали очень мало. Я и так не знаю, поспеет ли мое письмо с замечаниями к 5-ому - ко времени верстки. Я очень торопился и поэтому не уверен, что мои замечания принесут статье существенную пользу. Все же я просидел над этим делом три дня и совершенно позабыл, что за окнами растут лимоны, а за воротами пробегают лошади, украшенные лентами и перьями. Это напомнило мне времена хорошей редакционной работы. Зная, что у авторов времени мало, а исправлять статью очень трудно, я попытался в некоторых случаях изменить редакцию фразы - там, где мысль мне казалась неточно или неясно выраженной. В статье много хорошего и правильного. Но иногда переход от одной части к другой - неудачен, то есть получается отрывистость - так например, вступление не связано (слабо связано) с дальнейшим. Бывает и так, что какая-нибудь мысль (например, о книжках, которые пишутся непрофессиональными литераторами, или о том, что детскую книжку надо писать настолько просто и монументально, чтобы ее понял неподготовленный ребенок, и что эта простота и есть литературное качество, мастерство) - такая мысль в статье обычно предшествует поясняющим ее примерам и потому кажется сложной и не совсем даже ясной. Я попытался в замечаниях упростить и конкретизировать такие места. Отнеситесь к моим поправкам критически и там, где можете, найдите лучший вариант. По замечаниям моим Вы поймете, какие места мне казались неудачно сформулированными, сбивчивыми или расплывчатыми. Советую Вам исправить все в рукописи, переписать, прочитать вновь, чтобы увидеть, стало ли лучше и не исчезла ли последовательность, а потом уж править в корректуре. Мне кажется, что главное достоинство статьи, которое читатель должен почувствовать, заключается в том, что авторы искренне стремятся к повышению качества детской литературы и что они люди, имеющие непосредственное дело с детской книжкой. Тем более надо воздержаться от некоторых резкостей по отношению к разбираемым книгам. (Например, в заключении той части статьи, где говорится о второй книге). Если, скажем, Вы говорите, что книга безграмотна, Вы можете доказать это цитатами. Но если Вы утверждаете, что книга скучна, - как Вы это докажете? Один скучный абзац еще не докажет "скучности" всей книги. Там, где говорится о "послесловиях" и о дополнительных "разговорах" в "Жизни Госсека" я не удержался от того, чтобы не предложить Вам стихи, а дальше говорю о Пифии и т. д., но может быть, это усилит резкость тона, а потому лучше этим, пожалуй, не воспользоваться. Рецензия должна быть остра, но не резка. Я уверен, что редакция, выпустившая книжки, очень обидится. Что касается заключения статьи, то оно может быть еще короче. Вроде: "Мы рассмотрели две книжки. Одна из них написана человеком, неискушенным в литературном мастерстве, другая - профессиональным литератором. Обе книжки чрезвычайно показательны для нашей детской литературы, где наряду с хорошими, а иногда и отличными книжками, выпускаемыми и в Москве и в Ленинграде, до сих пор преобладает либо протокол, голая схема, неспособная воздействовать на чувства и воображение читателя, либо псевдо-художественная книга, смесь декламации с тем же протоколом. Ни того, ни другого нам не надо. Мы должны требовать повышения качества детской литературы". Мне кажется, так лучше. Где-то в первой части статьи следовало бы сказать немного больше и теплее об авторе первой книги. Ну, устал, не могу больше писать. Спасибо за подробное письмо. На днях на него отвечу. А Вы пишите. Привет всем авторам статьи. Когда получите это письмо, телеграфируйте, я буду знать, что не опоздал к сроку. […]

Попросите наших редакторов писать мне. Буду очень благодарен. Корнею Ивановичу скажите, что второе его письмо получил, был рад и на днях отвечу.

Жму руку

С.Маршак

Поклонитесь Самуилу Мирон[овичу"]9 и Самуилу Борисовичу10. Когда возвращается Желдин?11

Кланяйтесь от меня Будогоскому12, Шварцу13.

5


Самуил Яковлевич часто рассказывал друзьям о своей работе в детском театре в Краснодаре. С воодушевлением и нежностью говорил он о драматургах, педагогах, актерах талантливо и весело работавших в детском городке в голодные годы гражданской войны и разрухи.

Десятилетия отделяли Самуила Яковлевича от Краснодара. Сколько было уже после отъезда оттуда видано им городов и стран, сколько книг написано им и его товарищами, со сколькими из знаменитых и незнаменитых людей встретился он и подружился с тех пор! Но они не вытеснили краснодарских друзей ни из его памяти, ни из его сердца. Я всегда любила слушать рассказы Самуила Яковлевича о трудах и днях краснодарского коллектива - с такой радостью вспоминал он тогдашние шутливые песенки, театральные победы, судьбы тамошних актеров и маленьких зрителей.

Самуил Яковлевич, человек порывистый, вспыльчивый, иногда, от переутомления, раздражительный, и от нетерпеливости несправедливый, способный, под горячую руку, понапрасну обидеть даже близкого друга, - был в то же время человеком необыкновенно стойких, прочных, постоянных привязанностей - литературных и дружеских. Особенно прочной оказалась его привязанность к тем из друзей, с которыми он породнился узами труда.

Существует выражение "окопное братство". С людьми краснодарского детского театра и ленинградской редакции Самуил Яковлевич был нерушимо связан братством труда. Тем более, что рождалось оно и крепло в нелегких испытаниях, и не только трудовых.

В годы 1937-39, когда работа ленинградской редакции была грубо оборвана, и одни из товарищей Самуила Яковлевича исчезли надолго, другие - навсегда, он, вместе с К.И.Чуковским, вместе с известными учеными Ленинграда и Москвы, пытался - иногда с успехом - вступаться за несправедливо гонимых. Судьба книг была сходна с судьбой их авторов и редакторов - и это тоже причиняло Самуилу Яковлевичу живую боль. На целые десятилетия книги, дорогие ему, книги, которыми он гордился,- такие, например, как "Республика Шкид" или "Солнечное вещество" или "Олешек Золотые рожки" или, позднее, все стихи Д.Хармса - исчезли с библиотечных полок. Многие из товарищей, чьи рукописи Самуил Яковлевич редактировал с большой любовью - Р.Васильева, С.Безбородов, Н.Боголюбов (Константинов), Н.Олейников, Г.Белых, многие из тех, о чьей работе он с интересом расспрашивал в приведенных выше письмах - И.И.Мильчик, М.П.Бронштейн, К.Б.Шавров - погибли в 35-39 гг.; или, как М.М.Майолер, Ю.Н.Петров, Л.С.Савельев - на фронтах Великой Отечественной войны. Жизнь за жизнью уносила блокада. Самуил Яковлевич не опускал рук, пытаясь спасти тех, кого можно было спасти: он пользовался всякой возможностью, чтобы поддержать друзей, оставшихся в осажденном городе, добрым словом и продовольствием, и добился, через Союз Писателей, вызова товарищей по редакции в Москву.

Миновали годы. Со смертью Сталина начались возвращения и воскрешения. В "Литературной Газете", в 1955 году, Юрий Герман первый помянул добрым словом ленинградскую редакцию, руководимую в тридцатые годы С.Я.Маршаком. "Будто отворили замурованную дверь" - говорил мне, прочитав эту статью, Самуил Яковлевич.

В конце пятидесятых - начале шестидесятых годов начали появляться в печати воспоминания о редакторской работе С.Я.Маршака. Целый цикл воспоминаний подготовил для сборника "Редактор и книга" (1962, № 4) молодой критик и исследователь детской литературы В.Глоцер. Среди этих воспоминаний, еще неопубликованных в ту пору, были и отрывки из дневника Е.Л.Шварца.

Мне случилось читать эти отрывки Самуилу Яковлевичу вслух. Слушая, он сидел за своим письменным столом - тем самым, огромным, ленинградским - а я читала, сидя в глубоком кожаном кресле, том самом, в котором, вероятно, в общей сложности, каждый из нас, помощников Самуила Яковлевича, просидел по несколько лет. Он слушал чтение молча, не прерывал меня, опустив лоб на руку. В этот вечер я с какой-то особенной ясностью увидала, как он поседел, осунулся, постарел, похудел... Он был тронут благородными и благодарными строками Шварца. Когда я кончила, он поднял голову и сказал мне тихо, растроганно, твердо: " - Дайте вашу руку! Как хорошо!"

В 1958 году журнал "Вопросы литературы" поместил в № 2 мою статью "О книгах забытых и незамеченных" - о "Республике Шкид" Г.Белых и Л.Пантелеева, о повестях Л.Будогоской и И.Шорина, о "Солнечном веществе" М.Бронштейна. Все эти книги не переиздавались многие годы. Номер журнала я послала Самуилу Яковлевичу, отдыхавшему в то время в Малеевке. Он отозвался письмом. Читая это письмо, в щедрых и преувеличенных похвалах моей статье чувствуешь, как взволновала его самая тема статьи - рассказ о книгах, которые он любил:

29.VII 1958 г.

Малеевка

Дорогая Лида,

Прочел Вашу статью и давно уже собираюсь написать Вам хоть несколько слов, но, к сожалению, у меня и здесь много спешного дела, не дающего мне передышки.

Во всем номере журнала только Ваша статья написана умно, сердечно, бескорыстно. Она дает меткие и точные портреты книг и портреты авторов.

Читая Ваш очерк, я невольно думал: какие хорошие были у нас книги - и какие разнообразные!

И Вам в полной мере удалось передать это разнообразие, удалось в каждой главе повернуть свой авторский стиль к той книге, о которой идет речь.

А главное - что так редко бывает в критических и литературоведческих статьях, печатаемых в газетах и журналах, - температура Вашей статьи поднята до высоких градусов.

Такие статьи всегда вызывают либо горячее сочувствие, либо столь же страстную злобу. Ну да ведь нам не привыкать стать!

Кстати, как обстоят дела с изданием "Солнечного вещества"? Был ли у Вас разговор с Пискуновым?"14 Перед моим отъездом он заверил меня, что незамедлительно прочтет книгу сам. Исполнил ли он свое обещание? Если "воз и ныне там", постараюсь сдвинуть его с места, когда вернусь15.

Жму Вашу руку. Привет Корнею Ивановичу.

Ваш

С.Маршак

С таким же интересом отнесся Самуил Яковлевич к моей книге "В лаборатории редактора", о которой идет речь в письме 1961-го года - последнем из приводимых мною, и, на мой взгляд, самом глубоком и многостороннем изо всех, когда-либо мною от него полученных.

Я послала Самуилу Яковлевичу новые страницы, которые собиралась включить во второе издание книги: полемику с моими критиками и новые примеры редакторской деятельности русских писателей XIX века. (В частности, пример того, как В.Жуковский редактировал однажды стихотворение П.Вяземского: он излагал свои замечания о стихах - в стихах.)

В приводимом ниже письме Самуил Яковлевич снова делится со мною воспоминаниями о работе ленинградской редакции:

Крым,

Ялта, Санаторий "Нижняя Ореанда"

27.Х 1961 г.

Дорогая Лидочка,

Не писал Вам, так как меня и здесь наши издательства завалили корректурами. А ведь я их так просил дать мне все гранки и верстки до отъезда. Гослитиздат только сейчас спохватился и заменил все цитаты в статье об Ильине16 другими цитатами из книг, изданных Профиздатом, о существовании которых я и не знал (издание 1948-го года).

Редакторы даже и внимания не обратили на то, что цитируемые места были и логически и музыкально связаны с моим текстом, который они без конца расхваливали и продержали у себя на столе более полугода. Теперь приходится ломать статью, которая и раньше отняла у меня много сил и здоровья. Получил я и верстку вступления к пьесам Тамары Григорьевны17, и верстку моих собственных пьес ("12 месяцев" и "Горя бояться...") от издательства "Искусство". Эти пьесы пролежали в Изд-ве года полтора.

Почему-то каждый раз, когда я приезжаю в Крым отдохнуть и полечиться, на меня сваливается срочная работа.

Целый день приходится сидеть за письменным столом, хоть я еще очень слаб.

Цитаты из книги Нейгауза превосходны. Вы правы, они очень близко соприкасаются с моими мыслями18.

Любопытно, что когда я говорил о литературе с Игорем Ильинским (он приезжал в Ялту на два дня и был у меня в санатории), он тоже находил сходство между моими высказываниями и тем, что ему говорили его учителя. Это все больше убеждает меня в том, что у всех искусств общая основа и что только во время упадка они расходятся в разные стороны. Вспомните, как много общего было у Гоголя и Александра Иванова, у Пушкина с художниками и композиторами того времени. Бывает, впрочем, и незаконное сожительство искусств - например, в мелодекламации (и вообще в декламации) или в беллетристике, когда она вторгается в живопись, или в музыкальной живописи Чурляниса и т. д. […]

Теперь о присланной Вами главе. Она превосходна, сильна, убедительна. В ней использован замечательный материал. Очень хорошо, что Вы показываете, как мало знают историю литературы Ваши оппоненты. Писатели всегда учились у писателей, как всякого рода мастера учатся у мастеров. Так и образуется традиция, без которой нет культуры. И очень верно, что способы этого обучения разнообразны. Это и критической разбор, и живая беседа об искусстве, и своевременная похвала, и указание на более сильные места в рукописи, а главное - воспитание мировоззрения и вкуса. А иной раз - даже просто дружеское объятие и поцелуй.

Замечательны у Вас примеры того, как нуждались самые крупные и самобытные мастера (Толстой, Тургенев) в том, чтобы написанное ими оценили другие - люди, которым они верили. И примеры того, как вредно писателю одиночество, как необходимо ему общение с другими литераторами.

В этом можно убедиться и по нашему личному опыту, по нашей редакционной работе. Не знаю, проявились ли бы таланты Житкова, Ильина, Пантелеева, если бы они не нашли в редакции друзей, слушателей, советчиков, единомышленников. Я уже не говорю о Бианки, Чарушине, Богданович, Савельеве, Данько. Для многих из них редакция была и консерваторией и санаторией. Т.А.Богданович надо было излечиться от олеографичности "Князя Серебряного", Данько - от налета эстетизма. (Недаром Горький хвалил ее "Китайский секрет" и бранил книгу о фарфоре для взрослых, вышедшую не у нас. Бианки - от бесвкусицы и лжебеллетристичности, Хармсу, Введенскому, Заболоцкому - от внутрилитературной полемики и кружковой замкнутости.

В главе о работе редакции Вы ссылаетесь на опыт великих редакторов и режиссеров. Для того, чтобы некоторые поверхностные люди не сказали Вам "Да, но ведь здесь дело идет всего только о детской литературе", - следовало бы четко сказать, что значит детская литература вообще и особенно в нашу эпоху и как трудно было строить эту литературу почти на голом месте (о ничтожности предреволюционной детской литературы говорил Горький, а Чехов писал (приблизительно): "У нас детской литературы нет, а есть собачья литература. Только о собаках и пишут". А сам написал для детей "Каштанку" и "Белолобого"!).

А какие разнообразные задачи ставила перед нами работа в этой области. Это была литература по крайней мере на трех разных языках - дошкольном, младше- и средне-школьном и более старшем. Ведь эти читательские возрасты так различны. Много труда стоила Толстому работа над "Кавказским пленником" и четырьмя детскими книгами для чтения.

Да при этом редакция должна была работать в таких разных областях, как беллетристика, книги о науке и о технике - тут была и физика (Бронштейн, Я.Дорфман), и биология (Пришвин, Бианки, Чарушин, Лесник и Вяч.Лебедев - книга о Мичурине), и книги по истории, а также по ист[ории] революции (М.Лурье"19 "Письмо греч[еского] мальчика", Т.Богданович, М.Новорусский "Тюремные Робинзоны", "Мальчик из Уржума" Голубевой, Рассказы о Ленине М.Зощенко, "Штурм Зимнего" Л.Савельева, "Осада дворца" В.Каверина, "Танки и санки" и др. книги Олейникова, "От моря до моря" Ник.Тихонова). Для "Круглого года" мы работали над рассказами по русской истории Г.Блока и Андреевой. (Надо было создать историч[ские] рассказы для младш[его] возраста!).

Не знаю, пригодится ли Вам то, о чем я здесь говорю. Да Вы все это и сами отлично знаете.

Но, может быть, говоря о разнообразии наших редакционных задач и методов, следовало бы проиллюстрировать статью примерами того, как шла работа с крупными мастерами и начинающими. Особенно там, где Вы говорите об аврале в редакции, надо бы подчеркнуть, что не было правки в работе с Бор.Житковым, А.Толстым, Л.Пантелеевым и др. Тут было каждый раз нечто индивидуальное.

Ал.Толстой. Совет дать вместо представленного им перевода живой пересказ (вместо Пиноккио - Буратино).

Н.Тихонов. Совет попробовать себя в прозе (ведь он путешественник, альпинист, а это в его стихи не входило).

Б.Житков. Горячая, дружеская встреча и совет записывать устные импровизированные рассказы ("Про слона", "Дяденька" и др. Постоянные беседы о литературе - взрослой и детской).

Л.Пантелеев и Г.Белых. Почти не правили стилистически, чтобы сохранить юношеский почерк и документальность книги "Республика Шкид". Совет устранить в одной главе ритмическую прозу, чуждую всей книге.

В.Бианки. Пришел со стихами в прозе. Был очень огорчен отзывом на стихи. Потом обрадовался, когда понял, что у него есть путь в литературу. Работали с ним долго. Я помог ему найти форму, дал ему тему "Лесной газеты".

С.Михалков. Как Вы уже знаете, я посоветовал сделать "Дядю Степу" не смешной, а героической фигурой.

Вяч.Лебедев. Пришел со стихами "Как научиться рисовать". Выяснилось, что он недавно был в Козлове, близко знает Мичурина. Возникла идея книги о Мичурине, над которой я и Тамара Григорьевна долго работали. Книга много раз переиздавалась.

Проф.М.Лурье. "Письмо греческого мальчика". Совет заменить сомнительную и недостоверную беллетристику маленьким научным исследованием, которое бы велось на глазах у читателя. Почему известно, что мальчик жил в Египте? Почему же он пишет по-гречески? Чем занимался его отец? Какова была обстановка дома, где жил мальчик? Какая погода была в тот день, когда он писал письмо? На все эти вопросы можно найти точные ответы, образец такого исследования (или расследования) - "Золотой Жук" Эдгара По. Лурье только отчасти (к сожалению) принял советы редакции. А если бы принял полностью, книга получилась бы на славу. Ведь письмо-то было подлинное. Зачем же нужен суррогат беллетристики?

К.Меркульева. "Фабрика точности". Редакция расширила и углубила тему книги о Палате Мер и Весов, посоветовав автору показать, зачем нужен этот "часовой точности", что было бы если бы все меры разошлись. Книга приобрела гораздо большее политическое и поэтическое значение.

В число познавательных книг рядом с книгами ученых входили книги людей разных профессий: подводного слесаря-водолаза, пожарного, красноармейца. Целую библиотеку о разных мастерствах создали Житков и М.Ильин.

Все это, Лидочка, Вам хорошо известно. Я хотел только подчеркнуть, что практическая редакционная работа все время заставляла нас решать проблемы жанра, языка и т. д.

Встреча с людьми разных специальностей и знаний сближала нас с жизнью. Мы не боялись самых смелых задач - например, создания политической книги для детей, столь ответственной, как "Рассказ о великом плане" или книги Савельева и Каверина об Октябре и т. д. Старая детская книга отставала и от жизни и от литературы, на много десятилетий. Тут же надо было создавать самые злободневные книги - и при этом высококачественные. Это было решение важной проблемы.

А наряду с книгами такого рода мы считаем не менее важной и увлекательной задачей работу над сказками для младшего возраста. Сказка - это концентрат разных витаминов, вроде молока для маленьких. В ней есть все элементы питания. Она учит говорить, мыслить, чувствовать. Но плохо рассказанная сказка - не сказка. Это поэтический жанр, требующий высокого совершенства.

Долго и бережно работали мы над маленькими сборниками сказок: "Олешек - Золотые рожки" (особенно хорошо получилась сказка "Кукушка", которую потом издал под своим именем какой-то плагиатор, опустив имя Шаврова и мое), "Японские сказки" Н.Фельдман-Конрад, маленький сборник бр.Гримм в переводе А.Введенского. Почти все сказки были доведены в результате работы до стихотворной прозрачности, четкости и запоминаемости (особенно - "Бременские музыканты"). Позже Детгиз влил эти сказки в большой сборник, отредактированный куда менее тщательно. Редактируя сказки, мы тоже решали серьезную задачу: как сохранить ритм и национальный колорит сказки, не ломая русский синтаксис, не теряя свободы и естественности повествования.

Повторяю: Вы все это знаете. Пишу так пространно, потому что нет времени написать короче.

Может быть. Вы ровно ничего из моего письма для своей работы не извлечете. Но важна самая сущность того, о чем я пишу. Редакционная работа должна быть глубокой, строгой, чистой, новаторской и точной, как научная работа - тогда она открывает перед литературой далекие перспективы.

Я отдал этому делу много лет - вот почему не могу без волнения говорить о нем. Как-то Твардовский сказал мне, что после 50 лет я почему-то успел гораздо больше, чем до того. К 50-ти годам у меня еще не было ни Бернса, ни Шекспира, ни моих пьес, ни большинства статей. Все силы я отдавал редакции. Да и Тамара Григорьевна и Вы и Александра Иосифовна и Зоя и Савельев отдали редакционной работе лучшее время жизни. Разве не так? […]

Очень интересны стихотворные редакторские замечания Жуковского на стихи Вяземского. Это мало кому известно, но для четкости я выделил бы курсивом или жирным шрифтом слова Жуковского. Ваша вступительная фраза к этим стихам недостаточно ясна и отчетлива. […]

А в общем Ваша книга после доработки стала еще глубже, интереснее, горячее. Вы - молодец!

Пожалуйста, напишите поскорее о здоровье Шуры и Любови Эммануиловны20. Если не трудно, позвоните. Привет Люше и Корнею Ивановичу. Вас целую.

С.М.

Лелечка шлет Вам теплый привет.

Так, за три года до конца, Самуил Яковлевич снова оглянулся назад, к давней поре нашей молодой, шумной, исполненной надежд, иногда непосильной и все-таки счастливой работы.

Ему захотелось рассказать о ней поподробней. В 1962 году он начал писать воспоминания о ленинградской редакции. Но окончить их - не успел.

Октябрь, 1966.

Лидия Чуковская

1 А.Е.Ферсман - геолог; в тридцатые годы, кроме научных, он начал писать и популярные книги.

2 Л.Е.Родин - биолог, автор научных трудов о растительности. Самуил Яковлевич пытался привлечь его к работе в литературе для детей, предложив ему написать книжку о каучуконосах.

3 Л.Савельев (Липавский) - писатель, автор научно-художественных книг для детей, один из редакторов детского отдела.

4 Анна Абрамовна Освенская, редактор.

5 Антонина Васильевна Гаранина, работник производственного отдела.

6 Михаил Моисеевич Майслер, заведующий редакцией.

7 Юрий Николаевич Петров, художник, заведовавший оформлением книг.

8 Сб. "0лешеек Золотые Рожки", Сказки северных народов, собрал К.Шавров. Под общей редакцией С.Я.Маршака. М.-Л., Детиздат, 1936.

9 Самуил Миронович Алянский, заведующий производственным отделом.

10 Самуил Борисович (пояснение пропущено)

11 Лев Борисович Желдин, директор Ленинградского отделения Детиздата.

12 Эдуард Анатольевич Будогоский, художник. Одно время заведовал в ленинградской редакцииформлением книг.

13 Евгений Львович Шварц - драматург, детский писатель, поэт, одно время работал в ленинградской книжной редакции, потом - в редакции журналов "Еж" и "Чиж".

14 Константин Федотович Пискунов, директор Детгиза.

15 "Солнечное вещество" М.Бронштейна было переиздано Детгизом в 1959 году.

16 Предисловие к трехтомнику М.Ильина, выходившему в Гослитиздате.

17 Предисловие к сборнику пьес Т.Габбе "Город Мастеров", вышедшему в 1961 году.

18 Я послала Самуилу Яковлевичу выписки из книги Г.Нейгауза "Об искусстве фортепьянной игры"; меня поразило совпадение теоретических и педагогических идей Г.Нейгауза с теми мыслями, которые много раз излагал, беседуя с писателями о литературе, Самуил Яковлевич.

19 Описка: С.Лурье.

20 Любовь Эммануиловна Любарская, врач, большой друг Самуила Яковлевича.

Яндекс цитирования