"РАССКАЗ О ВЕЛИКОМ ПЛАНЕ"
Но все это позднее, позднее, уже в 39-м, а сбивчивое мое повествование снова из 39-го возвращает читателя в неизбывный август тридцать седьмого.
15-го пришла ко мне Михалина. Митю уводили у нее на глазах. Она, как и я, представления не имела об очкастом чучеле, хотя, может статься, в отличие от меня, ехала с ним в одном поезде. Мы одарили друг друга посильными изображениями двух ночей; я - ночью с 31 июля на 1 августа в Ленинграде, она - с 5-го на 6-е - в Киеве. Насколько я способна была уловить (Михалина, чтобы не расплакаться, говорила кратко, суховато, бегло и чуть скосив глаза в сторону), там продолжилась та же игра, что и у нас: деятели Большого Дома играли в ловлю террориста. Семья Бронштейнов в многокомнатной коммунальной квартире занимала одну-единственную. Жили в ней постоянно трое: мать, отец, Изя. В августе съехалась в этой единственной комнате вся семья: навестили родителей Михалина и Митя. Незваные гости явились за полночь: ковыряли пол, перетряхивали матрасы, открывали и закрывали зачем-то окно. Бумагами и книгами не интересовались совсем. Правда, они не рвали их в клочья, как у нас, но и не уносили с собой. "Представьте себе, Лидочка, они даже Митину записную книжку со всеми адресами и телефонами не прихватили. Они даже не заглянули в нее, - дивилась Михалина. - Вот возьмите... Как же они будут следствие вести? Не используя бумаг арестованного?"
Как?
Судьба Круткова была уже Мите и мне известна, а Михалине - нет. В ушах у меня стоял Митин крик: "А-а! Все гениальное просто! Там просто бьют!" Однако при собственном своем аресте вел он себя так, будто ожидал от будущих следователей не гениальной простоты, а справедливости. Когда обыск окончился и предложено ему было взять с собою смену белья и пальто, - "Жарища! - объявил он. - Зачем мне пальто... Ведь я завтра-послезавтра вернусь". Из белья взял только полотенце. "Не беспокойся, мамочка, я ненадолго".
На этом месте, вспоминая, как Митя бодро прощался с матерью, отцом, Изей и с нею и как вывели его в коридор, а им следом идти не позволили, Михалина умолкла.
Видно, и она не очень-то верила в Митино "завтра-послезавтра".
Верил ли он сам? Или - актерствовал, утешая мать?
После двадцатого августа начали наконец съезжаться друзья. Первым воротился из Карелии Сергей Константинович Безбородов. Это был корреспондент газеты "Известия", автор нескольких книг для юношества. Он же - полярник, участник полуторагодовой научной экспедиции в Заполярье. Он же охотник. Он же душа общества, остряк, увлекательно-красноречивый рассказчик. Вечера напролет можно было слушать его полярные и охотничьи рассказы. Ладный, крепкий, веселоглазый, силушка по жилушкам переливается. Однажды, возвращаясь белою ночью домой после дружеской попойки, он решил устроить экзамен своей силе и ловкости. Приналег плечом, содрал со стены почтовый ящик, в мощных объятиях принес его к себе в комнату, поставил на пол, лег, не раздеваясь, на тахту и уснул. Утром явилась милиция. Убедившись, что почтовый ящик не вскрыт, государственная собственность не повреждена и переписка граждан в сохранности, - милиция ограничилась штрафом. Сергей Константинович сам был в отчаянье от своей выходки и с большим усердием помогал водрузить государственную собственность на прежнее место.
- Понимаешь, - объяснял он, - захотелось мне просто проверить: могу или не могу? На медведя ходил, лед вырубал, сосны, когда занадобилось, валил, а вот ящики почтовые из стен выворачивать не случалось. Понимаешь - соблазн: я первопроходец. Никто еще до меня на почтовых ящиках свою сноровку не пробовал.
В день моего рождения (последний из тех, что я праздновала в жизни) Сережа Безбородов морил со смеху наших гостей и нас, хозяев. Он изображал муки ревности: ревновал Александру Иосифовну Любарскую к ее соседу по столу. Согнувшись в три погибели, корчась, он белыми, крепкими зубами грыз дверную ручку - и, казалось, металл вот-вот поддастся, треснет, не устоит перед мощью зубов и страсти. Митя плакал от смеха, протирая очки пальцами.
Это было пять месяцев назад, 24 марта 1937 года. Это было в ту пору, которую я мысленно, про себя, после Митиного ареста, стала называть: "в жизни". Припоминая что-нибудь до-сургучное: "это было давным-давно, в жизни"... В то утро Митя и подарил мне кольцо с сапфиром посередке и двумя крошечными брильянтиками по бокам. Словно наперед позаботился, чтобы мне было в его отсутствие чем заняться: ловить дробящиеся в гранях зеленые, желтые, синие - и красные, кровавые огоньки. Гадание на огоньках.
В то же утро, 24 марта 1937 года, явился к нам спозаранку Мирон Левин. Картоны, ватманы, кисти под мышкой. По всей квартире развесил он плакаты. Помню один, сочиненный мною, водруженный Мироном в передней над столиком для подарков -
Скупому предупрежденье:
И твой настанет день рожденья.
И второй, Миронова авторства, приколоченный над столом:
Все лучшее на земле -
Или за этим столом,
Или на этом столе.
И третий:
Товарищи гости, не ссорьтесь, деля
Мои пироги и мои кренделя.
И четвертый:
У именинницы в комнате
Все комплименты припомните,
Все комплименты припомните
У именинницы в комнате.
Да, то было "в жизни", в марте тридцать седьмого. А теперь у нас двадцатые числа августа. Сережа Безбородов, негодуя и недоумевая, стоит перед Митиной опечатанной дверью, словно примериваясь, не выворотить ли дверь плечом. Он пришел ко мне, переполненный приключениями последней охоты, но не я слушаю его на этот раз, а он меня. Какие охотничьи приключения в карельских лесах могут сравниться с пережитыми Митей? Теперь мы - я и Сережа - сидим рядышком у Люши в комнате на моей раскладушке. (Давно ли Сережа, помирая со смеху, грыз вот эту дверную ручку?) Митя всегда вызывал в Сереже Безбородове почтительный интерес: мы-то, дураки серые, - гуманитарии-литераторы, журналисты, редакторы, а он - физик, да еще теоретик. (Тут следует напомнить читателю, что сейчас чуть не каждый пятый интеллигент - физик, а тогда физик, да еще теоретик, - профессия редчайшая. "Ньютон твой дома?" - спрашивал у меня, бывало, Сережа, раздеваясь в передней.)
- Ничего не понимаю, - раздраженно и даже с недоверием повторял он теперь, слушая мой рассказ об ордере, обыске, очередях, о моих попытках известить Митю. - Ничего не понимаю! Арестовать Матвея Петровича - ведь это бессмыслица, глупость... И черт меня понес на охоту! Был бы я здесь - уж хоть на вагонной крыше, хоть без билета, а съездил бы я в Киев. Ты веришь?
Я не сомневалась. В этом случае Сережа безусловно поехал бы, даже рискнув своей журналистской карьерой.
- Но скажи мне, Сережа, - спросила я, - ты вот беспартийный большевик, корреспондент "Известий", советский журналист и все такое... ты веришь, что остальные арестованные - все, кроме Мити, - виновны? - Все, конечно, нет, - с затруднением выговорил Сергей Константинович. - Все - нет. Вот, например, наша Рая Васильева - она, конечно, нет... Ошибки всегда бывают. Если же ты думаешь, все неповинны, как Матвей Петрович или Рая, то объясни мне, пожалуйста, какова цель? Кто и зачем арестовывает невиноватых? Ведь у всякого поступка цель должна быть, не с ума же сошли в Политбюро и в НКВД? Ведь не спутаешь же Бронштейна с Мишкевичем! Объясни мне: зачем во всесоюзном масштабе проводить эту нелепую меру: ни с того ни с сего сажать в тюрьмы невиноватых? Мало сказать, невиновных, - лучших. Ведь это разрушает экономику, промышленность, культуру... Рая - талантливая писательница, преданный партии человек... Арестовать Матвея Петровича! Зачем? - Он помолчал. - Туда, наверное, в НКВД, проникли вредители. Иначе я понять не могу. Пробрались вредители и нарочно арестовывают лучших.
"Зачем?" - об этот вопрос все мы стукались лбами, как баран о забор. Вот если в НКВД проникли вредители, тогда понятно. К тому же мы еще не заметили в ту пору, что сажают не только лучших, но и худших. Что сажают вообще пассажиров трамвая № 9 или № 23 - всех без разбора, - а не лучших или худших. Подряд...
А - зачем?
Вернулись из Тбилиси Шура и Туся. Вернулась из Минска Зоечка. Вернулась и Рахиль Ароновна Брауде, двоюродная сестра Левы Ландау, секретарша нашей редакции и моя соседка: она жила напротив, на улице Рубинштейна, окна в окна моей квартиры. Из основных членов редакции не хватало теперь одного Маршака, мы ждали его к десятому - пятнадцатому сентября откуда-то из Крыма.
Вернулся из Москвы и Корней Иванович: он ухватил некую ниточку, волосок, провод к одному влиятельному лицу, встречавшемуся лично с товарищем Поскребышевым. Фамилию влиятельного я позабыла, а прозвал его Корней Иванович почему-то Недотыкомкой. Туся, Шура, Зоя и я - все мы обсуждали вместе с Корнеем Ивановичем, какое письмо он напишет и передаст через Недотыкомку прямо Поскребышеву. А тот - если пожелает - прямо Сталину... Взвесить надо каждое слово... Да, в конце августа мне стало на минуту чуть легче. Было теперь с кем говорить и говорить о Мите, о каждом новом предпринимаемом в хлопотах шаге, было у кого узнавать редакционные новости и, главное, в чьи колени уткнувшись - плакать, плакать без стыда и краю. (При Корнее Ивановиче да и ни при ком другом, кроме них, я не плакала.) Да, с возвращением друзей мне полегчало. Нередко кто-нибудь из них сменял меня в очереди. (День на службе, ночь в очереди - это непросто.) Нередко кто-нибудь вместо меня навещал в Сестрорецке Иду и Люшу, отвозил туда керосин, яблоки. Рахиль Ароновна не только сменяла меня в очередях чаще всех, но, случалось, завидев в моем окне свет поздней ночью - в двенадцать, в час, - окликала по телефону:
- Лидия Корнеевна, приходите к нам чай пить. Мы с мамой еще не ложимся. Или, хотите, я сама к вам приду? (Я выбегала к ним: дома, без Люши, без Мити, мне все опостылело... Сидишь у себя - с кем ни сиди - и тебе ясно, что Мити нет; а сидишь где-нибудь у друзей и воображаешь: вот приду домой, а он дома!)
Накануне 1 сентября воротился откуда-то с Кавказа ближайший Митин друг, математик Герш Исаакович, или, попросту Геша Егудин. К этому времени оба они - и он, и Митя - уже далеко не студенты. (Егудин - заведующий кафедрой математики в Ленинградском финансово-экономическом институте.) Дружба их по-прежнему держалась на отчаянном библиофильстве: вместе и порознь ходили они по букинистам, хвастаясь своими находками. Разговоры велись между ними не только научные, физико-математические, но и литературные, а иногда и политические.
Изо всех нас был Геша Егудин, пожалуй, самый здравый и "понимающий".
Когда я говорю "понимающий", я имею в виду не область науки или искусства, хотя и в них Герш Исаакович разбирался с большой тонкостью, а - понимающий то, что творилось вокруг.
Потому ли, что наделен от природы был он умом скептическим, а скептики в нашем гнусно устроенном мире всегда в конечном счете оказываются правы; потому ли, что не был он в такой степени захвачен (и тем самым задурен) ежедневной кропотливой литературной работой, как я и мои друзья, или научной, как Митя, но с первого дня моего знакомства с ним (познакомил нас Митя году в 33-м или 34-м) я не слышала от Геши Егудина ни единого удивленного возгласа: что это за выборы при одном кандидате? из кого выбираем? что, собственно, происходит в деревне - там, говорят, людей гонят в колхозы силою, а тех, кто не соглашается, отправляют на Север? отчего арестован такой-то? или отчего на открытых процессах все подсудимые, все, без исключения, признаются? Ответить на эти вопросы с совершенной конкретностью он, вероятно, не мог бы, но, в отличие от нас, никакого недоумения перед любым зверством или любой бессмыслицей не проявлял.
Недоумение наше вызвано было нашей верой в благодетельные основы послереволюционного строя; мы не были бездушны, но всё, возмущавшее душу, мы считали временным перегибом, недоразумением, чьей-то ошибкой, чьим-то недосмотром; он же утешительным иллюзиям не предавался.
"Перегибы? - насмешливо спрашивал он. - Эти перегибы - вот это и есть советская власть. Ничья не ошибка: все по линеечке, по календарю измерено и рассчитано, до какого миллиметра и до какой минуты гнуть. Гнуть, гнуть, согнуть - и объявить перегибом".
У него не было страха перед теми мрачными выводами, какие вольно или невольно отстраняли от себя мы. Он был наделен той "отвагой мысли", какую требовал от думающих людей Герцен.
Мы - нет.
Работа наша давала нам не только самозабвение, она же, со всеми своими удачами и невзгодами, служила щитом от жизни и от свободы вывода. В ежедневном угаре труда недосуг додумывать и понимать. Понимали, что иногда и сами печатаем ложь; но зато... зато...
Взять хотя бы один-единственный край нашей работы: фольклор - русские сказки, потешки, колыбельные песенки. И фольклор английский. И - впервые! - сказки народов Севера. На стол к Маршаку они поступили в виде добросовестных подстрочников, а в руки детей - в виде поэтической прозы. Ненецкая сказка "Кукушка" - о том, как дети обидели мать, а мать оставила детей - это вам не казенная стряпня к 8 Марта, это страдания, разлука, боль. Мастерам-виртуозам поручали мы переводы иностранных классиков. Повесть Диккенса пересоздал по-русски Михаил Кузмин, сказки Гриммов - Александр Введенский, книги Рабле и Шарля Де Костера - Заболоцкий. Разве это не радость - принимать хоть малое, хоть косвенное участие в такой работе? Да ради этакой радости мы и грешить соглашались! Да, это мы, по требованию начальства, выпустили книгу о Кирове, хотя и сознавали отлично, что умолчание - ложь... Да, мы иногда соглашались лгать, но зато... Если бы не мы, не было бы у детей многих и многих прекрасных книг... Золотое это зато - оно и ослепило нас... Разве "Прогулка на осле" - книга, созданная в сотрудничестве Маршака с Лебедевым, - не была шедевром искусства? Без нашего отбора, выбора, лелеяния, без нашей защиты не получили бы дети в подарок ни "Китайского секрета" Е. Данько, ни "Морских историй" Житкова, ни "Повести о рыжей девочке" Лидии Будогоской, ни ответов на "Сто тысяч почему" Ильина или "Реки в упряжке" Житкова. Без нас Государственный ученый совет (ГУС) непременно угусил бы все наши удачи...
Да, иногда издавали мы лживые книги.
Но зато...
Разве кто-нибудь, кроме нас, издал бы Пушкина с гравюрами начала прошлого века? с такими живыми объяснениями? И разве Пушкин не основа основ русской культуры, и разве не губят любовь к Пушкину малограмотные школьные учителя - а мы вот своими усилиями поддерживаем любовь?
Права, права Тамара Григорьевна: были мы в ту пору нашей работой подкуплены. И горды. А упорное нежелание Герша Исааковича писать для детей объясняли, вслед за Митей, присущей Геше леностью и щеголеватым снобизмом.
Мы не умели понять, что Гешина ирония проницательнее, чем наше патетическое слепое усердие.
Может быть, в самом деле в иные времена достойнее лежать на тахте и лениво почитывать хорошие книжки, чем выпустить десять прекрасных книг, уплатив за это трудовое удовольствие одной заведомо лживой?
Вернувшись в Ленинград, Геша Егудин позвонил Мите. Я пробормотала нечто невнятное, а потом бодро произнесла, что сама зайду к нему, к Геше: буду, мол, все равно неподалеку, на Петроградской.
Чистейшее вранье: на Петроградскую сторону вообще я не собиралась, а тянула меня к себе как раз улица Скороходова, где жил теперь Геша. Конечно, хотелось мне подставить случившееся под трезвый и зоркий взгляд Митиного ближайшего друга, но дело было не в этом.
Съезжаясь с Митей на Загородном, обмен мы совершили тройной, и "в порядке обмена" ту самую комнату - Митину, - ту, волшебную, с окном во всю стену, получил Геша Егудин. Туда-то, на Скороходову, меня и тянуло.
Быстро ступая теперь, в августе тридцать седьмого, от остановки троллейбуса к знакомому дому, торопясь увидеться с Гешей, я шла к Митиной лестнице, к Митиному окну.
На пятом этаже заставила себя выйти на балкон, отдышаться. (Я с детства боюсь высоты, и, чтобы выйти на балкон одной, мне требуется большое усилие.)
Здесь мы с Митей, по его настоянию, поднимаясь на седьмой этаж, всегда делали передышку. Слева, в глубокой подбалконной пропасти, по-прежнему сверкали как некое земное созвездие частые огни трамвайного парка - только теперь, в августовский темный вечер, они казались желтыми среди черноты, а бывало, в мае, в июне, я помню, зеленели на зеленом небе. (Светлые огни на светлом небе - одно из ленинградских чудес.)
В квартире 14, на седьмом этаже, мне открыла та же домработница Аннушка, что была здесь при Мите, и я постучала из передней налево - в ту же белую дверь.
(Страдание это или радость - жизнь кончилась, а ты снова оказываешься среди вещей - молчаливых ее свидетелей?)
Навстречу - окно, за которым сейчас не снег, не толпы крыш, не заря, а исчерна-черная тьма. Та же ширма, заслоняющая кровать, те же стулья - вот только письменный стол новый, потому что Митино бюро переехало ко мне на Загородный.
Навстречу - Геша с папиросой в руке. Чуть только мы поздоровались, он продолжил свое прерванное занятие: расхаживать по комнате из угла в угол и курить, правой рукой после каждой затяжки далеко отставляя от себя дымящуюся папиросу.
Я села на пододвинутый мне стул. Герш Исаакович зашагал снова.
- Что, Митя арестован? - спросил он из угла.
- Откуда ты знаешь? - вскрикнула я. - Уже газеты?
- Ниоткуда. Сам догадался.
- Каким же образом?
- Очень просто. Ты не позвала Митю к телефону, когда я позвонил, и попросила разрешения приехать. О чем советские люди чаще всего говорят сейчас между собою и только с глазу на глаз и никогда - по телефону? Какая сейчас болезнь? Эпидемия арестов.
- Но при чем тут Митя? Разве ты ожидал Митиного ареста?
- Не более чем любого другого... Разве во время эпидемии можно наперед угадать, кто заболеет, кто нет? Я, ты или Митя?
Герш Исаакович продолжал ходить по комнате. Я рассказывала ему об обыске, о Кате, о тюремных очередях, о нашем замысле - о предполагаемом письме Корнея Ивановича к Сталину, подкрепленном письмами ученых. Еще и еще раз напоминала ему, как опрометчиво-резко разговаривал Митя с Мишкевичем.
- При чем тут Мишкевич?
- То есть как это - при чем? Ты разве не думаешь, что по его доносу Митю и взяли? В Митиных резкостях он услышал угрозу себе. Ведь иначе он размышлять не способен: Бронштейн помчится разоблачать его. Поэтому он поспешил первым разоблачить Бронштейна.
Геша рассмеялся.
- Совершенная чушь, - сказал он, употребляя это слово на Митин лад, в качестве научного термина. - Мишкевич пешка.
- Значит, Львов?
Геша только рукой махнул.
- Но Мишкевич - тот уж наверняка донес на Митю! - настаивала я.
- Допускаю. И у Львова статьи доносительские. Но неужели ты не поняла до сих пор, - сказал Геша, прекратив расхаживать и остановясь наконец прямо передо мною, - не поняла, что доносы заказываются сверху вниз, а не поступают снизу вверх? То есть, конечно, они поступают в изобилии также и снизу - сейчас самое время для сведения личных счетов, захвата квартир и выгодных должностей - но если они не были заказаны предварительно сверху, то власти чаще всего на эту самодеятельность плюют. Существует разверстка. Заказано взять столько-то физиков, столько-то ботаников, столько-то учителей, литераторов, столько-то врачей. Кого именно - это властям не слишком-то важно. Был бы выполнен план... Книжку М.Ильина "Рассказ о великом плане" - это вы издали, кажется? И ты даже редактировала второе издание? Много фотографий, прекрасный шрифт... Язык и логика безупречны. С совершенною ясностью доказано преимущество социалистического централизованного планирования перед хозяйственным хаосом капитализма. Конкуренция порождает в капиталистических странах экономические кризисы, а кризисы и борьба за рынки сбыта порождают войны. Так?
Так. Я кивнула. Мне эта книга нравилась.
- Ну вот, поздравляю тебя, и НКВД выполняет план. Свой. Величайший. Разработанный центральной властью.
- Если даже ты прав, это не противоречит моей версии насчет Мишкевича и Львова. Они помогают начальству выполнить и перевыполнить план. Мишкевич же, кроме всего, был Митей лично оскорблен. Берут же этого ботаника, этого учителя, этого физика, а не вообще. В ордере на арест указано определенное имя. Мишкевич поставил Митино. Потому что был лично зол на него.
- Опять ошибка. Бланки ордеров не Мишкевичу заполнять. И не Львову. Оба слишком ничтожны. Заполняют те, кто поближе к составителям плана. К центральной власти, ну, как в автомобильной промышленности, в черной металлургии, на тракторном заводе, еще где-нибудь. Убить стольких-то, сослать стольких-то. Эпидемия по плану.
- Но зачем? Зачем нужны автомобили или тракторы - понятно, а зачем трупы? Зачем лагеря - чтоб осваивать Север? Но физики, учителя, литераторы, врачи - непригодные землекопы.
- Дурочка! - Герш Исаакович опять зашагал. - Аресты нужны, чтобы испугать. Каждый слой населения должен получить причитающуюся ему дозу страха.
И Герш Исаакович назвал несколько имен незнакомых мне физиков, уже арестованных в Харькове и в Москве. Они не грубили никакому тамошнему Мишкевичу - однако взяты.
- Ты находишь - люди еще недостаточно запуганы? Это после коллективизации, после всех показательных процессов, после убийства Кирова, расправы с оппозицией, после высылки дворян!
- Недостаточно. С точки зрения поставленной задачи - недостаточно. Вот, например, мы с тобою в этой комнате свободно обсуждаем происходящее. Ты не боишься меня, я не боюсь тебя.
- Еще не хватало!
- Не хватало... Туся, Шура, Зоя тоже обсуждают и даже во всем помогают тебе. И Рахиль Ароновна. А надо, чтобы не смели. А надо, чтобы боялись. Чтобы каждый боялся каждого. Пуще всего - хоть в чем-то, хоть на волос боялись бы перечить начальству. Вот вы, например, в вашей редакции, считали, что советские книги для детей следует выпускать не так, а этак. А надо, чтобы дышать боялись, не то что "сметь свое суждение иметь".
- Да зачем? Ведь эти аресты разрушают науку, искусство, культуру, хозяйство, промышленность. Значит, они в конечном счете подрывают советскую власть.
Геша опять рассмеялся.
- Неверно. Аресты подрывают культуру, хозяйство, промышленность, но не власть, - сказал он из другого угла. - Напротив, они мощно укрепляют ее. Машина работает совсем не зря и не вхолостую. Тот конвейер, о котором ты говоришь, - по выработке слова "следующий!" - прекрасно придуман и налажен. Он - часть машины, у которой есть свое плановое задание. Она вырабатывает не автомобили, не сталь, а страх.
Ответив на расспросы Герша Исааковича о Люше (он спросил, помнится, каким способом намерена я объяснить ей Митино исчезновение), я поднялась. Герш Исаакович пошел проводить меня к троллейбусу.
- Скажи, пожалуйста, Лида, - спросил он по дороге со свойственной ему замедленностью отчетливой речи, - ты поглядела, каким учреждением выдан был ордер на Митин арест?
- Нет. Помню бланк, лиловую круглую печать, круглые каллиграфически вписанные буквы между типографскими: "Бронштейна, Матвея Петровича...": Да я его и в руки не взяла, этот ордер: прочитала из чужих рук имя и слово "арест", и голова пошла кругом.
- Жаль, - сказал Геша. Подумал немного и повторил: - Жаль.
Подошел троллейбус. Я взошла по ступенькам, села и помахала Геше сквозь открытое окно. Когда троллейбус уже миновал Неву и спустился с моста, я вдруг догадалась, о чем Геша пожалел. Те пять дней, какие я истратила на попытки предупредить Митю, - не Митю надо было предупреждать, а попытаться предотвратить арест. Опередить арест, добиться отмены ордера. Для этого следовало знать, какая из высоких инстанций выдала ордер. Именно эта инстанция и причастна была к составлению "великого плана". Ей-то, вместе с Корнеем Ивановичем, Маршаком, Фоком, Таммом, и обязаны были мы срочно кидаться в ноги. А не сочинять заявление с просьбой разрешить передачу. Быть может, наши попытки успехом не увенчались бы, но это был единственный шанс на спасение: понять, которою из высоких организаций выдан ордер, прежде чем организация поймет, как разыскать свою жертву. Понять и попытаться воздействовать. Когда же колеса машины, ухватив Митю, пришли в движение, завертелись - поздно было уже их останавливать.
Машина работала не вхолостую. Она выполняла задание. Она выполняла и перевыполняла заданный центральной властью план по выработке нужной степени страха.