ИС: Михаил Кралин, Победившее смерть слово, Водолей, Томск, 2000

ЛИДЕССА

Когда я увидел ее в первый раз, то сразу вспомнил домашнее, "заглазное" прозвище, данное ей Анной Ахматовой (об этом мне по секрету рассказал Арсений Александрович Тарковский, у которого я побывал в гостях незадолго до того). Ахматова иногда называла ее Лидессой, быть может, подчёркивая этим нечто английское, временами в ней проступающее и даже отпугивающее некоторых, не в меру ретивых, её посетителей. В моей памяти тоже сохранилось чувство страха перед ней, испытанное в день первой встречи. Во всем её облике было что-то от классной дамы, такой, во всяком случае, какой представляется классная дама мне: с высокой, несколько взбитой причёской, хищным взглядом из-под очков с толстенными стёклами. Длинная, сухопарая, что-то от птицы (орлицы?), и - одновременно - что-то от вечной девочки в коротком платьице (это "что-то" великолепно схвачено Маяковским на его портрете юной Лиды Чуковской) соединялись в ней самым непостижимым образом. В Лидии Корнеевне поражало сочетание, казалось бы, не сочетаемых качеств: надменности и мягкости, аристократизма и простоты, доброты и суховатости. Всё это присутствовало в ней сразу, но проступало постепенно - по мере того, какими гранями характера она поворачивалась к собеседнику.

Вопросы при нашей первой встрече она задавала, кажется, обычные: кто я, что я, чем занимаюсь "в свободное от Ахматовой время". В памяти, однако, сохранились не слова, а факт, поступок Лидии Корнеевны. В конце нашей беседы, довольно непродолжительной, происходившей в её кабинете (адрес - улица Горького, дом 6, квартира 89), случилось нечто невероятное. Лидия Корнеевна, сохраняя строговато таинственную полуулыбку, вдруг вытащила из расписной укладки четыре объёмистых папки с машинописными листками и спросила:

- У вас найдётся в Москве укромное местечко? Найдите и читайте.

Я был ошеломлён этим актом безоговорочного решительного доверия. Что сие значило? Отдать "Записки об Анне Ахматовой" (первые два тома), существовавшие тогда только в нескольких машинописных копиях, знакомому ей лишь по нескольким письмам юнцу, которого она видела впервые в жизни! (Тогда я не догадывался, что этот юнец был для неё облечён солнечным доверием Анны Ахматовой и Корнея Чуковского, а, следовательно, не был таким уж незнакомцем!).

Помнится, я дико обрадовался, а вместе с тем оробел и промямлил, что она, вероятно, не знает, что мой отец служит в Органах госбезопасности. Л.К. болезненно поморщилась и сказала, что приятного в этом факте моей биографии, конечно, мало, но ей достаточно было взглянуть на мои руки, чтобы отдать в эти руки "Записки". Сказала - и отдала.

Укромное место нашлось. "Записки" были прочитаны (чуть ли не первый мой "самиздат"!) и возвращены автору в назначенный срок. Через некоторое время я получил от Лидии Корнеевны письмо, присланное в ответ на мой вопрос о моём первом письме Корнею Ивановичу Чуковскому, отправленном из села Винницы Лодейнопольского (в ту пору) района Ленинградской области в 1964 году, когда мне было 16 лет и я учился в 9 классе. Пишу об этом подробнее, потому что это письмо сделалось "фактом литературы". Строки из него были процитированы в своё время Львом Озеровым в его статье об Анне Ахматовой. Статья была напечатана в еженедельнике "Литературная Россия". Но я писал Чуковскому, а Лев Озеров процитировал строки из письма, как бы полученного им из рук самой Анны Андреевны. И вот, наконец, все мои сомнения и недоумения по этому поводу разрешились в письме Лидии Корнеевны от 27 марта 1970 года:

"Милый Миша! Ваше письмо Корнею Ивановичу, в котором Вы пишете об Анне Андреевне, находится у меня. На конверте надпись рукою Корнея Ивановича: "Лидочка, покажи это милое письмо Анне Андреевне. Дед". Дедом мы все, и дети, и внуки, и даже друзья звали моего отца. Я тогда же дала Ваше письмо Анне Андреевне. Она прочла его очень внимательно и сказала: "Вот что значит великая страна: неизвестно как, в каком-то Лодейном Поле появляются мальчики, которые вопреки всему догадываются обо всём". Сейчас цитирую по памяти, за первую фразу ручаюсь на 100%, за остальные - на 90. Через некоторое время обрету, вероятно, возможность взять в руки свои тогдашние записи и сделаю для Вас выписку точно.1

Вы напрасно опасаетесь, что друзья Анны Андреевны не представляют себе в полной мере своих обязанностей. Представляют. И исполняют их. И "мальчики из Лодейного Поля в нашей Великой стране" получат сполна всё наследство, которое им принадлежит. Рада за Вас, что Вы имеете возможность работать в Архиве, как он ни мизерен. Если когда-нибудь приедете в Москву, позвоните мне. Без предупреждения я Вас принять не смогу - я больна, и у меня режим работы сложный, но если буду заранее знать о Вашем приезде, то, вероятно, смогу повидаться с Вами. Жму руку. Л. Чуковская".

Кстати сказать, отрывок из моего письма К.И. Чуковскому, касающийся Ахматовой, я нашёл в копии, перепечатанным на машинке, в той части архива Анны Андреевны, которая находится в Отделе рукописей РНБ. Вот он:

"…И последний вопрос. Скажите, пожалуйста, можно ли мне, советскому школьнику, считать любимейшей поэтессой Анну Андреевну Ахматову? Так часто приходится до хрипоты в голосе, чуть ли не до слез защищать её и её стихи. Словно какой-то запрет наложен на это имя. Нельзя рассказать о ней в кружке любителей поэзии, нельзя написать статью в наш рукописный журнал "Ровесник". Не от культа ли личности достался нам этот запрет? Но я борюсь, потому что я люблю. Вы за меня, Корней Иванович? Говоря всё это, я имею в виду главным образом стихи Ахматовой последних лет. Скорее бы прочитать её "Триптих". Я слышал, что он тоже прекрасен".

Между прочим, Корней Иванович Чуковский счёл нужным ответить "девятикласснику из Лодейного Поля", и это письмо у меня сохранилось. Вот оно:

"Дорогой Миша! В 1963 году вышло второе издание моей книжки "Живой как жизнь". Там, на страницах 183, 184 и 187, 188 доказывается, что выражение "ужасно полюбила" вполне правильное, хотя и противоречит так называемому здравому смыслу, как и многие другие выражения, живущие в нашем языке. Жаль, что у меня нет этой книжки, я бы прислал её Вам. Дело вовсе не в том, что какая-нибудь вещь вызывает в нас такое восхищение, что становится страшно, а в том, что язык вовсе не строится на основе голой логики. Я привожу такие алогизмы, как "стрелять из пушек", хотя стрелять по логике можно только стрелами; или "красные чернила", хотя по логике чернила есть чёрная или чернящая жидкость; "враги убивают друг друга", хотя по логике они убивают враг врага и так далее. Теперь во всех известных мне языках: в испанском, французском, английском, польском говорят: ужасно весело, ужасно смешно и т.д., хотя, пожалуй, в школьном сочинении лучше бы не пользоваться этим разговорным оборотом. Спасибо за сообщение таких слов, как "одомЕлась", "озерa" - я их не знал.

Существует двухтомное издание художественного наследства Репина, где множество статей и воспоминаний о нём. Книга вышла под редакцией Грабаря и Зильберштейна. Есть в серии "Жизнь замечательных людей" хорошая книга Пророковой.

Я тоже очень люблю поэзию Анны Ахматовой и в своё время много писал о ней. Люблю также Твардовского и Маяковского.

Пожалуйста, пишите мне ещё.

3 февраля 1964 года

Ваш Корней Чуковский".

Я писал Корнею Ивановичу еще не раз, но от него ответов больше не было. А вот с Лидией Корнеевной наша переписка была более интенсивной - у меня сохранилось больше полусотни её писем, не считая тех, которые не дошли по цензурным причинам. Интересно письмо от 30 мая 1970 года. В нём она отвечает на мой вопрос по поводу статьи В.М. Жирмунского "Ахматова и Блок".

"Работы Виктора Максимовича Жирмунского "Ахматова и Блок" я не читала, но, хорошо зная Виктора Максимовича, как человека и учёного, я, мне кажется, легко себе представляю эту работу. Он порядочный человек, весьма знающий, трудолюбивый, добросовестный, любивший и любящий Анну Андреевну, смотрящий на свою работу, как на миссию, служение, схиму, - всё это достойно уважения. Но не только, чтобы решить, но хотя бы поставить тему Ахматовой и Блока, всех этих ценных качеств недостаточно. Надо ещё обладать артистизмом, быть художником, а этого… ни грана.

Почему Анна Андреевна любила "Белую стаю" больше, чем "Четки" - не знаю, думаю, это очень редкий случай - Блок - когда поэт любит книгу раннюю, а не последующую. Блок до конца считал, что "Стихи о Прекрасной Даме" его лучшая книга.

Ахматова и Фрейд? Тут я могу ответить с совершенной точностью. "Фрейд мой личный враг, любовь выводит мальчика или девочку за порог дома, а Фрейд возвращает их в дом к какому-то кровосмесительству…" Это точные слова, моя запись. Кроме того, она говорила, это уж я по памяти, что, когда читаешь Фрейда, так и чувствуешь атмосферу венских буржуа, которым нечего делать, и они копаются в своих сексуальных ощущениях. Такое мнение Анны Андреевны о Фрейде мне представляется не только верным, - разве что если исключить его справедливую мысль о роли самого раннего детства, - но и естественным. Ведь хотя и "бешеная кровь меня к тебе гнала"2 - поэзия Ахматовой это истинная любовная, страстная, но не эротическая лирика".

Несмотря на то, что встречались мы с Лидией Корнеевной около 14 лет, всего однажды был я у неё на даче в Переделкине. Обычно, приезжая в Москву, звонил из автомата, сразу бывал опознаваем по голосу и получал приглашение навестить её в московской квартире на улице Горького. Не без опаски проходил мимо консьержки, которая всегда считала себя обязанной поинтересоваться, к кому направляется "молодой человек", а услышав, к кому, как ни странно, расплывалась в радушнейшей улыбке.

Во время наших, порой и не слишком коротких бесед я менее всего ощущал, что имею дело с тяжело больной, полуслепой женщиной (старухой её назвать было никак нельзя). Лидия Корнеевна умела слушать и умела услышать иногда какие-то тонкие вещи.

Разговаривать с ней было приятно, хотя известная дистанция не нарушалась никогда.

Я знал, приходя к ней, с кем имею дело. Её международная политическая и литературная известность неуклонно возрастала, как и её авторитет страстной правозащитницы. Это было мне заметно по всё прибывающему числу "тамиздатских" книг на её полках. Я с любопытством рассматривал то новое издание её повести "Софья Петровна", то другой повести "Спуск под воду", то изданную мизерным тиражом книгу её стихов "По эту сторону смерти", то "Процесс исключения", в котором она досконально описала собственную гражданскую казнь, то сборник ее политической публицистики "Открытое слово". Все эти книги, приплывавшие к ней с неведомо какими оказиями, она почему-то считала нужным подарить и мне, порой с дружескими надписями, порой без оных. Поскольку в центре наших разговоров и переписки было творчество Ахматовой, у меня сохранилась целая "ахматовиана" из книг, подаренных Лидией Корнеевной. Это и оттиск из иерусалимского журнала с воспоминаниями сэра Исайи Берлина, и книга об Ахматовой на французском языке Жанны Рюд с надписью: "Мише Кралину - чтобы не читал, а смотрел, в добрый путь! Лидия Чуковская. 2/V-70", и парижский сборник "Об А. Ахматовой" (с поправленным Л.К. названием - "Об Анне Ахматовой") и, конечно, оба тома "Записок об Анне Ахматовой", тоже вышедших в Париже. На первом томе она сделала надпись: "Дорогому Мише ко дню рождения. Л. Чуковская 5/IV 77 Москва", а второй том подарила мне в виде ксерокопии с многочисленной авторской правкой. Когда в 1981 году вышел второй том "Литературного наследства" Александра Блока, и Л.К. обнаружила в нём мою небольшую публикацию писем Н.В. Недоброво к Блоку,3 она ей почему-то понравилась, и при очередной нашей встрече Л.К. сделала такую надпись на своей книге "Процесс исключения":

Дорогому Мише, автору хорошей работы о Недоброво, - Мише, на которого я надеюсь. Л.Ч. 30/V 81 День Пастернака Москва.

А книга стихов "По эту сторону смерти", хранящая следы тщательной авторской корректуры (и с вклеенными недостающими стихами) надписана так: "Я всё ещё по эту сторону и даже собираюсь писать 3 том "Записок". Мише Кралину - в добрый путь. Л. Чуковская 2/VI 81 Москва".

Я знал, что не только за самой Л.К., но за всеми её посетителями ведётся наблюдение (та же консьержка), знал, что выносить подаренные ею книги, равно как и хранить их, далеко не безопасно, но, тем не менее, не боялся принимать даже такие дары, как "Бодался телёнок с дубом" Солженицына или один из томиков его же "Архипелага". Политических разговоров Л.К., как правило, со мной не заводила, хотя трудно определить, какой из наших разговоров был "не политическим". Бывая в её кабинете, я видел фотографии Сахарова и Солженицына на стенах. Об этих людях она всегда отзывалась с восхищением, особенно, вспоминая о последнем - к нему Л.К. всегда относилась с огромным уважением, считая его гениальным русским писателем и гражданином. Собственная же её возрастающая в международном масштабе известность ей, конечно, отчасти льстила, но была связана с немалым числом бытовых и прочих "неприятностей". Лидесса, мне кажется, не лишена была в эти годы некоторой толики тщеславия. Рассказывала мне, как добиваются люди всеми способами свидания с ней, возможности поговорить, обменяться мыслями о международных событиях, попросить совета по поводу какого-то важнейшего жизненного решения. Иногда Л.К. жаловалась на своё бессилие дать тому или иному нуждающемуся дельный совет. Она никогда не чувствовала себя политическим деятелем, лидером, мессией. Но она знала за собой одну особенность: говорить правду такой, какой ей эта правда представлялась. Разумеется, ее правда не совпадала с общепринятой в стране и даже шла ей наперекор, но это её никогда не останавливало. Свою правду она отстаивала с непоколебимым бесстрашием: в бесстрашии ей никогда и никто не отказывал.

В тот единственный раз, когда я был на даче в Переделкине, день выдался жарким, даже знойным. В большом дачном доме никого не было. Я пошёл искать Лидию Корнеевну по парку, и нашел её в глубине соснового участка, в "избушке на курьих ножках", построенной для неё "дедом". Там, под соснами, было относительно прохладно и, главное, укрытно от лишних посетителей. В этой избушке, где второй человек помещался с трудом, был устроен специальный пюпитр для бумаг, так как Лидия Корнеевна могла работать, только держа бумагу очень близко перед глазами, вооруженными очками с толстыми линзами. Писала она обычно фломастерами, присылаемыми ей из-за границы, потому что фломастеры советского производства нужными ей для работы качествами не обладали. Я застал Л.К. за работой - писала она тогда книгу о Корнее Ивановиче - "Памяти детства". Книгу эту начали было печатать в журнале "Семья и школа" с предисловием друга семьи Чуковских Алексея Ивановича Пантелеева, но спохватились, и оборвали печатанье на втором номере.4

Увидев меня, Лидия Корнеевна как будто обрадовалась. Мы посидели немного в "избушке", где она объяснила мне особенности своего "производственного процесса". Потом повела меня на дачу. Описывать этот дом, который ещё не был в то время официально признанным музеем К.И. Чуковского, нет смысла - об этом уже достаточно сказано в огромном количестве мемуарных страниц, посвященных Корнею Ивановичу. Но мне хочется вспомнить о том, как мы сидели в полной солнца комнате на первом этаже, ели молодой картофель, обильно сдобренный маслом, с какой-то зеленью, кажется укропом, было весело и вкусно. Замечу, кстати, что в еде Л.К. была очень неприхотлива. Застольный разговор был неторопливым, и на этот раз Лидесса рассказывала о стукачах обоего пола, подвизавшихся около Ахматовой. Я с удивлением наблюдал, как яростно она говорила о Викторе Ефимовиче Ардове (которого я тоже знавал). "И тогда я запустила в него сахарницей", - сказала она, и я поверил, что такая могла и запустить. Обвиняла в стукачестве Л.К. и Наталью Ильину.

Окончив трапезу, Л.К. поднялась и вышла проводить меня до ворот. Навстречу нам шла молодая подтянутая женщина, одетая по-домашнему. Лидия Корнеевна представила нас друг другу. ("А это Миша Кралин. У него тоже сложная биография"). Оказалось, что это Анна Дмитриева, известная теннисистка, связанная с Л.К. родственными узами. Тут же бегали, играли какие-то маленькие дети. Лидия Корнеевна разговаривала с детьми, и говорила с той простонародной интонацией, какую я слышал ещё недавно у деревенских женщин под Каргополем. Точно не могу, к сожалению, воспроизвести её фразу, обращённую к какому-то малышу, запомнилось, что прозвучала она округлённо, на "о", по-деревенски - "Далёко ли собрался?"

У меня в кармане лежал листок со стихотворением, посвящённым Лидии Чуковской, и вот, прощаясь, я выхватил этот самый листочек, сунул ей и быстро удалился. Но при этом напрочь позабыл, что в другом кармане у меня лежит увесистый ключ от избушки, данный мне на время. О ключе вспомнил только, когда шёл уже мимо кладбища и, почувствовав ужасное смущение, бегом припустил обратно. К счастью, Л.К. задержалась на дорожках около дачи с малышами, и я, подбежав, впопыхах отдал ей забытый ключ и ретировался, пробормотав нечто извинительное.

А в стихах, ей посвящённых, эпиграф был взят мной из известного стихотворения Уолта Уитмена "О, капитан, мой капитан…", в переводе К. Чуковского.

О, капитан, мой капитан,
Окончен давний бой.

Бой ещё не окончен.
Так держать, Капитан!
Замок вражеский прочен,
Пред глазами туман.
Время яростно косит
И врагов, и друзей,
Тот - под шелесты сосен,
Этот - разом в музей.
Есть жестокое зренье
На похмельном пиру,
Когда вьётся забвенье,
Как дымок по шнуру,
Когда новые гости
Осаждают корабль,
Без особенной грусти
Уплывающий вдаль.
Капитан, мы живые,
Мы - истории кровь,
Эти раны былые
Отворяются вновь.
Эту грешную влагу
Сквозь кромешный туман
Принимает бумага
Визой всем временам.

1970

С тех пор Лидия Корнеевна в своих письмах и разговорах часто называла меня своим "Юнгой", а я её - "Капитаном". "Капитаном" же когда-то (в Ташкенте) называла Лидию Чуковскую и Анна Ахматова.

А дача Корнея Ивановича и впрямь чем-то напоминала корабль, капитаном которого волею судеб оказалась эта слабовидящая женщина, не имеющая даже "законных" прав управлять этим "кораблём". Но она была далеко смотрящим вперед капитаном этого корабля, душой этой дачи, превращённой ею в музей, где к тому времени успели уже побывать десятки тысяч посетителей - "новых гостей", молодёжи, людей будущего. Для них не всегда эти раны былых времён были явными. О событиях, ранивших сердце Лидии Чуковской и многих её современников, предпочитали не вспоминать. Но я, как и некоторые мои ровесники- "семидесятники", не мог не вспоминать о былых ранах. Для меня Лидия Чуковская была правдивой свидетельницей целого периода нашей истории. Конечно, к её "Запискам" нельзя подходить как к источнику на 100% достоверному, то есть как к традиционному дневнику (хотя и такого рода дневники отнюдь не всегда бывают достоверными). "Записки об Анне Ахматовой" скорее стоят в ряду русской публицистики времён Николая Ивановича Тургенева и Александра Ивановича Герцена. Между тем вариантом "Записок", который мне дала читать Л.К. при первом моем посещении и тем вариантом, который я прочитал на страницах книг, изданных за рубежом (а позднее и в России), есть существенные разночтения. Дело тут, конечно, в методике работы Лидии Корнеевны над "Записками". Ведь то, что она когда-то записывала непосредственно по следам бесед с Анной Андреевной в сокращённом (да к тому же и зашифрованном) виде. Так, события первого тома относятся к 1937-1938 и последующим годам. А расшифровывалось это в конце 60-х - начале 70-х годов, и, естественно, что, превращая краткие записи в обширные "Записки", Л.К. включала на всю мощность аппарат своей памяти и что-то "довспоминала", но в этот процесс "довспоминания" не могли не вклиняться уже позднейшие знания Лидии Корнеевны об Ахматовой. И вот эти наложения сегодняшних эмоций на вчерашний и позавчерашний фактический материал образуют неповторимый публицистический синтез, придают "Запискам" особый тон, где - нередко - личность Чуковской даже возобладает над личностью Ахматовой. Я имею в виду некоторую запальчивость тона, присущую мемуаристке субъективацию материала. Ведь другие люди, которые были близки к Анне Андреевне в эти же годы, читая "Записки" и относясь к их автору вполне дружественно, в то же время замечают, что интонации Анны Андреевны уловлены Лидессой далеко не всегда в точной музыкальной тональности, хотя к документальной достоверности вроде бы претензий не возникает. Но у самой Л.К. сомнения возникали не раз, и она делилась со мной некоторыми из них. Вот Ахматова рассуждает о том, что Ленинград лучше было бы сдать врагу, нежели отстаивать с такими невероятными людскими потерями. Стоит ли это делать достоянием гласности? Не бросит ли это тень на Ахматову-патриотку?

Или: вот Анна Андреевна чуть ли не матерно ругает Ольгу Ивинскую за её нечистые дела. Фактически оно так и было, но стоит ли допускать столь сильные выражения в устах Анны Ахматовой? Такие вопросы тревожили Лидию Корнеевну при подготовке к печати второго тома. Уже сама их постановка говорит о многом. Ахматова знала, что Лидесса ведёт дневник о ней. Эдуард Григорьевич Бабаев рассказывал мне, что однажды, придя в больничную палату, где лежала Анна Андреевна, он застал у неё Лидию Чуковскую. Увидев нового посетителя, Лидесса вздёрнула голову и быстро распрощалась с больной. И вот, когда она шла по больничному коридору, держа спину как всегда чинно и прямо, Ахматова сказала ей вслед, тихо, но так, чтобы собеседник её услышал: "Ну вот, пошла писать мемуары". Конечно, великое благо, что "Записки" эти существуют, но в них отражены далеко не все грани ахматовского бытия, и по ним нельзя судить об Анне Ахматовой в целом, что, к сожалению, теперь иногда происходит. Лидия Корнеевна, как ныне известно, всю свою сознательную жизнь писала стихи, но относилась к ним сурово; всё же некоторые из них она присылала мне для обсуждения. В одном из писем я осмелился высказать кое-какие замечания по поводу её стихов и немедленно получил ответ:

"Насчёт моего стихотворения. Рада, что в общем оно Вам как будто по душе (я вообще моих стихов никогда не читаю и не показываю), но случилась беда с последними строками, подозревала, что они дурно написаны и потому непонятны, так и оказалось:

Опять мы идём песками
Босые под звон уключин

В лодке, действительно, уключины никогда не звенят, а стучат или скрипят, но… перед моими глазами: мы идём к морю, Корней Иванович тащит вёсла, тяжёлые, а мы несём уключины и звеним одной о другую - чокаемся или вызваниваем какой-нибудь марш, понимаете? - не в море, а на суше, но если это непонятно, как я и боялась, значит надо менять. И теперь я предлагаю так:

Опять мы всегда вместе
Ты к морю и я с тобой
Опять мы несём песками
Звенящую кладь уключин
Ты управляешь, как в детстве,
Как в море моей судьбой.

Или иначе:

Опять мы несём песками
Весёлый звон уключин…

Вот напишите, что мне выбрать, да ещё… почему своих стихов не посылаете, наверное, ведь пишете!"

По поводу этих вариантов я опять что-то, вероятно, возражал, потому что в следующем письме Лидия Корнеевна пишет:

"Ваши замечания справедливы и тонки, но я исправила по-другому, пока что мне кажется, окончательно. Прилагаю: окончательный текст, такой:

Окончено одиночество
Теперь нас никто не разлучит
Когда я хочу: я вижу,
Когда я хочу: я слышу.
Опять мы всегда вместе,
Ты к морю и я с тобой
Опять мы тащим песками
Сияющий звон уключин
И ты управляешь, как в детстве,
Как в море моей судьбой."

В годы моей дружбы с Лидией Корнеевной одно за другим начали выходить посмертные издания сочинений Ахматовой, и почти каждое становилось предметом обсуждений в наших письмах и разговорах. Л.К. нередко довольно резко, даже язвительно отзывалась о текстологической работе В.М. Жирмунского и его вдовы, Н.А. Жирмунской. Столь же резкими были ее отзывы о составителях других сборников поэта, к примеру, о Н.В. Банникове. В самом начале 1977 года, наконец, вышла большая книга Ахматовой в серии "Библиотека поэта". Книга эта поразила меня слишком большим для такого солидного издания количеством опечаток, ошибок и разного рода двусмысленностей. Недолго думая, я написал обширную рецензию на это издание и назвал её "Иллюзия академизма". Статья получилась нелицеприятной, в выражениях я не особенно стеснялся. О том, чтобы напечатать её в каком-нибудь из советских изданий, не могло быть и речи. Лидии Корнеевне статья, в общем, понравилась, и она посоветовала мне напечатать её на Западе. Встал вопрос о выборе псевдонима, так как подписывать статью собственной фамилией Л.К. мне запретила. Я выбрал себе псевдоним по фамилии одного из героев поэзии Николая Заболоцкого - Лодейников. Если вспомнить "мальчика из Лодейного Поля", происхождение этого псевдонима станет еще более понятным. Я оставил один из вариантов статьи Лидии Корнеевне, она внимательно прочитала её и внесла в текст свою правку. А 25 февраля 1977 года я получил от неё такое письмо (характерное для своеобразной конспиративной методики, используемой Л.К.):

"Милый Миша! Только сейчас дошли у меня глаза и руки до работ Вашего приятеля с неразборчивой фамилией, как-то на "эль". Они представляются мне весьма ценными, и потому мне не хочется прикасаться к ним самой, самоуправно, а хотелось бы с ним вместе. Он иногда косноязычен, а это не годится. Быть может, в двадцатых числах марта я выберусь в мой родной город (Л.К. имеет в виду Ленинград - М.К.), но не приедет ли он в столицу нашей родины раньше? Потолкуйте-ка с ним об этом и напишите мне поскорей, не хочется откладывать. Если я буду предупреждена заранее, выберу день и постараюсь быть в порядке. Жду известий."

Я немедленно выехал в "столицу нашей родины", и мы вместе посидели и поработали над статьёй, в результате чего родился второй, более удачный вариант, но статья, тем не менее, так и осталась в моём архиве. Не помню уж, что помешало её публикации.

Вспоминается ещё один, довольно курьёзный, эпизод.

Однажды, будучи в Москве у друзей, я был извещён телефонным звонком о том, что мне следует немедленно явиться на улицу Горького. Как обычно, на вопрос консьержки я бодро отрапортовал, что иду в квартиру номер 89, получил в ответ самую радушную улыбку, заскочил в лифт и, пока подымался в этом лифте на 6-й этаж, нервничая всё же, закурил. Выскочив из кабины лифта, погасил сигарету и постучал в дверь (звонка на двери не было). Лидия Корнеевна уже поджидала меня "на всех парах", готовая к выходу. Это меня удивило - я не был готов к тому, что Л.К. куда-то пойдёт, тем более - на широкую публику, а я понадоблюсь ей в качестве сопровождающего. Но оказалось, что, несмотря на недавнее исключение из Союза Писателей, ей "разрешили" выступить с воспоминаниями об Анне Ахматовой на одном из закрытых технических предприятий.

И вот Лидия Корнеевна, в приподнятом настроении, облачённая в легчайшую нейлоновую шубку, доставленную из Парижа, в сопровождении Леонида Петровича Крысина и моём, входит в лифт и… начинает задыхаться - кабина полна табачным дымом. Лидия Корнеевна гневно констатирует: "Какая-то сволочь накурила в лифте." Я тут же, мысленно себя проклиная, смиренно признаюсь, что "я и есть та самая сволочь". Леонид Петрович смотрит на меня осуждающе, а Л.К. неожиданно бодро произносит: "Я на вас вовсе не сержусь, именно потому, что вы признались (другой бы ни за что не решился) - это хорошо вас характеризует".

Помню, что встречена была Л.К. с восторгом. Ей поднесли огромный букет белых роз, демонстративно приветствуя опальную Чуковскую. Собравшиеся в большом зале слушатели (преимущественно - техническая интеллигенция) прекрасно знали, что Л.К. Чуковская автор не только мемуаров об Анне Ахматовой, но и совсем иных произведений - "открытых писем" в защиту Сахарова и Солженицына, которые регулярно читались по "Свободе", "Голосу Америки" и слушались едва ли не в каждом втором доме столицы нашей родины.

Лидия Корнеевна прочитала, близко поднося к глазам, несколько страниц из второго тома "Записок", о том, как она посетила Анну Андреевну, когда та лежала с инфарктом в больнице имени Ленина в 1961 году в Ленинграде. Сейчас эти страницы всякий, конечно, может прочесть во множестве изданий, но тогда они были ещё неизвестны, выслушаны с величайшим вниманием и сопровождены шквалом аплодисментов. Я видел, как бледное лицо Л.К. порозовело от удовольствия. Это публичное выступление было для неё нелёгким физически, но благотворным духовно: как всякому писателю, ей недоставало живого общения с читателями. Я рад, что мог оказать ей тогда хоть какую-то посильную помощь.

Во время частых приездов в Москву в середине 70-х я всегда набирал знакомый наизусть номер и, если Л.К. брала трубку, то безошибочно узнавала мой голос, сколько бы времени ни прошло со дня нашей разлуки. Конечно, среди её многочисленных знакомых был не один "Миша", но "юнга" - один, как и для меня только она одна на свете была "Капитаном". Обычно в телефонной трубке её голос звучал очень молодо. Да и в самой Лидессе я за эти годы наших встреч не видел никаких признаков возрастной немощи. Напротив, казалось, что, несмотря на усиливающиеся недомогания, душой она всё молодеет. В ней проявлялось порой какое-то даже озорство, лихость. Она любила иногда созорничать, и глаза её при этом задорно поблёскивали. Она была ещё способна на авантюры в лучшем смысле этого слова. Суть её характера наиболее точно передана в портрете, сделанном молодым Владимиром Маяковским.

Этот рисунок пятнадцатилетней Лиды Чуковской, воспроизведённый ныне во множестве изданий,5 настолько выразителен, что и в семидесятипятилетней Лидессе я частенько узнавал ту девочку. Видел, любил и запомнил её такою.

Михаил Кралин
1987, 1999


Литература:

1. Вот точная выписка из третьего тома записок, которая стала мне известна уже после смерти Л. К. Чуковской: "22 марта 64. <…> Я спросила, получила ли она (Ахматова - М.К.) еще письмо от мальчика из Лодейного Поля?

- Да, и прекрасное. Вот что значит великая страна: После такого гноя, крови, смрада, мрака приходят такие мальчики… От них всё? скрыли, а они всё? нашли… И откуда приходят? Из Лодейного Поля!.." - Лидия Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. 1963-1966. Т. 3. М.: Согласие. 1997. С. 189-190. Содержание записи несколько расходится с письмом: в дневнике идёт речь об оценке Ахматовой моего письма не к К.И. Чуковскому, а к ней самой. В архиве Ахматовой хранится как моё письмо к Ахматовой от 31 января 1964 года (были ещё два письма, но они вероятно не сохранились), так и машинописная выписка из моего письма к К.И. Чуковскому (строки из которого цитируются в статье Л. Озерова), а так же более позднее моё письмо К.И. Чуковскому от 18 октября 1965 года - РНБ. Ф. 1073. Ед. хр. 1215.

2. Неточная цитата. У Ахматовой: "А бешеная кровь меня к тебе вела".

3. Письма Н.В. Недоброво к Блоку. Предисловие, публикация и комментарии М.М. Кралина. // Литературное наследство. Т. 92. Александр Блок. Новые материалы и исследования. Кн. 2. М.: Наука. 1981. С. 292-296.

4. Полностью эта книга вышла только в 1989 году в издательстве "Московский рабочий".

5. Например, в кн.: Лидия Чуковская. Памяти детства. М.: Московский рабочий, 1989. С. 129.

Яндекс цитирования