Воспоминания подготовлены автором на основании аудиозаписи беседы М.В. Ефремовой с Юлией Сычевой. Публикуется впервые.

Чуковские и Якобсон. К истории знакомства.

…Для меня Корней Иванович и Лидия Корнеевна были личностями почти фантастическими, героическими… Классиками! Почти всё, вышедшее в печати к тому времени: воспоминания, литературоведческие статьи, кое-что из "Чукоккалы", переводы, - конечно же, было мною прочитано! Я восхищалась К.И. всегда! Не говоря уже о детских книжках, без которых я, а теперь и мои дети, и мои внуки, и уже моя правнучка - жизни не представляем.

1

Появляться в доме Корнея Ивановича регулярно я стала с 63 года. Бывала я в Переделкино и раньше, но больше как "гостья" - подруга Клары Израилевны.1 Клара Израилевна должна была иногда отлучаться в Москву, чаще по делам редакционно-издательским. К.И. всегда охотно принимал "гостей". Испросив разрешение, я приезжала с группой школьников - моих учеников. Мы старались быть полезными. Особенно нравилось нам поработать в детской библиотеке: правильно расставить книги, подклеить обложки, убрать, если надо, мусор. Зимой - расчистить заснеженные дорожки, летом - участвовать в чудесном празднике "Костер". Но самая большая радость ожидала нас в Доме: в кабинете К.И.!

Постепенно К.И. перестал, кажется, считать меня чужой. Корней Иванович был одновременно как нянька и как ребенок. Как взрослый - учил, как ребенок - радовался, порой озорничал, а как нянька - заботился.

Уже несколько лет я работала в школе в старших классах учительницей литературы и русского языка. Мне казалось тогда, что я говорю правильно. И вот однажды, провожая меня до двери, К.И. сказал: "Муза Васильевна (он потом стал называть меня Музой, а сначала называл Музой Васильевной, что меня смущало, хотя, работая в школе, я должна была бы привыкнуть), позвольте я вам помогу одеться". Я сказала: "Спасибо! Помогите мне, пожалуйста, одеть пальто". "Что вы такое сказали?" - удивленно и почти гневно раздалось в ответ! Я повторила: "Оденьте…". "Как? Вы сказали: "ОДЕНЬТЕ?!" И начал мне горячо объяснять разницу между глаголами "оденьте" и "наденьте"! Я на всю жизнь запомнила! Мне было невероятно стыдно! И уже никогда я не ошибалась и старалась, чтобы другие говорили по-русски правильно (и не только мои ученики). Случались и другие "казусы"…

Иногда Клара просила приехать утром. Если было время каникул или школьное расписание позволяло мне, я с радостью мчалась в Переделкино! Иногда прихватив с собой сына и собаку - черного спаниеля. У Корнея Ивановича очень сложный был режим, обусловленный тем, что он почти не спал, т.е. спал очень мало. Но с раннего утра он вставал к конторке и работал до 10 часов. После завтрака и очень короткого отдыха надо было его "уложить", т.е. заставить лечь и хоть немного поспать. Большой, он складывался, как кузнечик, и я укутывала его пледом (очень красивым, из Шотландии прислали) и начинала читать вслух, по его выбору, конечно. Сначала он занимался моим образованием, буквально. Просил меня прочесть что-либо, что мне было (по его мнению) знать необходимо. Потом я стала помогать (это было не так часто, когда Кларе Израилевне надо было куда-то ехать по делам К.И. или в отпуск. К.И шутил: "палочка-выручалочка").

Сначала мы читали верстку перевода Николая Корнеевича (кажется, переиздание "Острова сокровищ"). На слух К.И. воспринимал очень хорошо. О сне и речи не было, но лежал он так, что казалось, дремлет. Я начинала читать тихонько-тихонько. "Муза, я не сплю. Не халтурьте!" Я "прибавляла звук".

В замечательной книге Лидии Корнеевны "Памяти детства" очень точно описано, как мучительны для него были проблемы со сном. Иногда читать было трудно, особенно когда это была корректура. Тогда он старался дать мне и себе отдохнуть. Иногда просил меня читать детективы, переведенные на русский язык. Мы читали Агату Кристи, Сименона, я сейчас и не помню, каких ещё авторов. Но очень хорошо помню, что я однажды сказала: "Корней Иванович, вы и такие книги читаете?" Я молодая была, смелая, да и сам он меня разбаловал. Я посмела упрекнуть его, что он читает подобную ерунду! Он сказал: "Муза Васильевна, ну что вы, надо же уму давать отдохнуть, и душе. Если я всё время буду думать, чтo сказал Чехов, чтo случилось с Некрасовым или ещё с кем-то, - можно сойти с ума. А если это сделано в хорошем стиле, в традициях жанра, то это замечательно!" Я смутилась, захотелось объяснить, оправдаться: "Понимаете, я очень мало знаю, не успеваю читать даже самое необходимое! Хоть я и должна учить других, ведь я педагог, но… очень необразованный, как я считаю. Надо многому учиться, много читать, а столько упущено времени… Война, работа, семья, ребенок! Вокруг очень много интересного, необходимого! А музыка, театр, литература - это такое чудо! Так хочется, чтобы мои ученики знали побольше!". "Я очень рад, что вы так говорите! Но вот послушайте, что я прочел недавно в такой вот книжке: пришел муж домой, а у жены любовник (такую мне историю рассказывает). То ли муж решил любовника наказать, то ли жена с любовником задумали мужа извести… По-моему, муж. В общем, он принес ядовитую змею…А когда вместе пили кофе, выпустил её под стол… Змея впилась в ногу соперника!.. А тому хоть бы что. Муза Васильевна, оказалось, что нога у него - деревянная!" Он нарочно мне рассказывал "сказки"... Рассказывал замечательно, был он настоящий актер! А потом радостно говорил: "Ну, вот видите, мы посмеялись, и вы уже отдохнули".

У нас с Кларой Израилевной в обиходе почему-то (кажется, от моей мамы) было слово "лахудра". Она нас иногда попрекала: "Девочки, что вы ходите как лахудры?!". (Сама-то она всегда была "в форме"). Мы это слово запомнили. Считали, что это значит - лохматые, и временами "употребляли"…Тогда Корней Иванович говорит: "Клара Израилевна, а что значит лахудра?" Она говорит: "Ну, лохматая, непричесанная". "Ну-ка, открывайте словарь!" Открываем. "Лахудра - плёшка. См. плёшка". Смотрим. "Плёшка. Плёшка - хуже б…" Всё понятно! "Ну и что же вы такими словами кидаетесь?" Мы на всю жизнь и это запоминали. Он незаметно, шутя, какой бы он ни был усталый, всё время учил. Когда я приезжала с сыном и собакой, он занимался Юрой. Юра маленький писал стихи. К.И. всегда был очень внимателен к детям, всё его интересовало. Очень многим он казался суровым, требовательным. Это так и было. Но смотря по какому поводу… А вот когда он разговаривал с Юрой или я привозила своих учеников, не было человека более внимательного, радушного, терпеливого и щедрого! Хотя иногда мне казалось, что его многие побаивались (только не дети!). Он был человек остроумный, светский и всегда очень строгий не столько к другим, сколько к себе. В письме к Лидии Корнеевне Давид Самойлов, заметил, что Корнея Ивановича всегда привлекали личности, которые сделали себя сами. Я уже много к тому времени знала о К.И. Знала, какой у него характер, привычки, пристрастия. Он был очень взрывной, импульсивный, мог быть резким. Но все время себя воспитывал. Многие говорили, что он лицедей. Мол, это он всё играет. Но ведь он играл хорошего человека! И по ходу игры в хорошего, благородного, сдержанного, замечательного человека не только "раба из себя вытравлял", но и всё дурное, что в нем было (по его собственному мнению). Корней Иванович всё время себя муштровал. До последней минуты!

2

Лидия Корнеевна летом жила в "Пиво-водах", и в ту часть лесистого участка мы старались не забредать, детей и собаку туда не пускать. Мы боялись Лидию Корнеевну потревожить, помешать работать.

А познакомились мы с Л.К. по-настоящему… я сейчас точно не помню… в 68 году, кажется. И как же это случилось? Мой друг, Анатолий Александрович Якобсон,2 был учителем знаменитой 2-ой математической школы, где учился мой сын. Якобсон был человеком совершено замечательным (до сих пор о нём помнят, думают, пишут, читают с интересом и восторгом его книги, статьи, переводы, собираются в день его памяти). К тому времени он уже не только прочел школьникам лекции о поэзии 20-годов, об Александре Блоке, Пастернаке, Ахматовой, но и написал статьи (или эссе) "О романтической идеологии", "О поэзии гармонической и трагической". Часто он повторял, что хотелось бы узнать мнение Корнея Ивановича и Лидии Корнеевны. А Лидия Корнеевна к тому времени уже была известна как автор замечательных писем-протестов, писем в защиту. Это была не просто смелость, а проявление отчаянного, гордого, непримиримого протеста, храбрость на грани подвига! Якобсон восхищался ею. Когда-то, когда я начала преподавать в театральном училище и была немного связана с театром "Современник", готовящим постановку трилогии "Декабристы", "Народовольцы", "Большевики", мне очень хотелось получить исчерпывающий ответ на вопрос: кто же такой интеллигент? Корней Иванович предложил мне посмотреть статью об интеллигентах в английском энциклопедическом словаре. Там было написано: ИНТЕЛЛИГЕНТ - человек, занимающийся умственным трудом. А дальше сноска: РУССКИЙ ИНТЕЛЛИГЕНТ - не просто человек, который занимается умственным трудом, но который думает, беспокоится о судьбе народа. Его деятельность почти всегда связана с риском для жизни. Почти всегда - подвиг. Вот что значит русская интеллигенция. Такой была Лидия Корнеевна!

И к Толе Якобсону всё это имело прямое отношение. К тому времени Толя был известен не только как интересный литератор и педагог, но и как отважный правозащитник. Но письма, выступления в печати Лидии Корнеевны - такая высота казалась недосягаемой! Они не были знакомы, но он преклонялся перед ней. Для него мнения Корнея Ивановича и Лидии Корнеевны были очень важны.

И вот я приехала с рукописью Якобсона на очередное дежурство. Когда наступило время дневного перерыва-отдыха, когда К.И., уже "плотно упакованный" в плед, приготовился к нашему очередному чтению, я говорю робко-дерзко:

- Корней Иванович, можно я вам прочту работу одного молодого литератора?

- А кто это?

- Анатолий Александрович Якобсон.

- Подождите, подождите, подождите… Я где-то слышал эту фамилию.

- Давайте я почитаю?.. ("Заснуть он, конечно же, не заснет, но будет сидеть спокойно", - подумала я).

Он сидел, замотанный в этот плед, на балкончике, на 2 этаже. Я начала читать. Он сначала раскрыл широко глаза, потом выпростал руки и стал похожим на паука из "Мухи-Цокотухи" (только доброго, так почему-то подумалось), потом начал весь высвобождаться из-под пледа.

- Муза, помогите же мне!

Я помогла.

- Муза! Что вы такое мне читаете?

Я объяснила.

- Он ваш хахель?

К.И., уловив моё беспокойство, хотел пошутить и как-то разрядить обстановку. Вопрос был такой смешной! Не помню, что я ответила, но не обиделась, это точно. И дочитала до конца!.. Уф! Уже во второй половине чтения он встал и начал по этому крохотному балкончику ходить.

- Муза, вы знаете, это - поразительно! Мне надо показать это Лидуше!

Это была первая реакция: НАДО НЕПРЕМЕННО ПОКАЗАТЬ ЛИДУШЕ!

- Можете мне оставить?

- Ну конечно, Корней Иванович, могу.

Я оставила. Когда я пришла на другой день, он сказал:

- Я Лидуше передал, но ещё мнения не знаю. Да, Муза, я вспомнил, кто такой Якобсон. В "Мастерстве перевода" - его статья о переводах Маршака и Пастернака "Ещё раз о 66-ом сонете Шекспира".

Пошли в кабинет (отдых на этом, конечно, закончился). Взял с письменного стола какую-то книжку и написал на ней: "АНАТОЛИЮ АЛЕКСАНДРОВИЧУ ЯКОБСОНУ С ВОСХИЩЕНИЕМ И ЗАВИСТЬЮ!" Это была только что вышедшая в новой редакции книга "Живой как жизнь". У меня даже мурашки по телу… Я представила себе, что это будет для Толи!

Ну, в общем, я эту книжку принесла. И какое было удивление, восхищение, - не могу передать! Корней Иванович нашел такие слова, ОН написал "с восхищением и завистью!"

Сейчас об этом ходят мифы. Я недавно прочитала воспоминания кого-то из второшкольников, как он привез Анатолию Александровичу книгу и где-то в подъезде потихоньку ему передал. Но это знаете что? Это - не вранье. Это мифы, рожденные желанием прикоснуться, приобщиться… к истинному, настоящему…

В общем, я выполнила то, что казалось почти невозможным. А потом… телефонный звонок. Лидия Корнеевна позвонила. До того мы с ней только здоровались, встречаясь на вечерах, на кострах, знали друг друга в лицо (по-моему, она меня иногда даже с Кларой путала: мы немного похожи - обе черненькие, смешливые). Л.К. позвонила и низким голосом сказала: "Муза Васильевна, это Лидия Корнеевна, я бы хотела поговорить с Анатолием Александровичем". Я ответила, что его сейчас нет дома. А что ему передать? "Муза Васильевна, вы не могли бы с Анатолием Александровичем приехать, только позвоните заранее, я скажу, когда…". Мы приехали.

Л.К. пишет в письме к Д. Самойлову: "Я познакомилась с Музой Васильевной и Анатолием Александровичем на ступеньках дома Корнея Ивановича".3 Мы пошли по двору, Толя шел рядом с Л.К. по узкой тропинке, ведущей в имение Л.К. под названием "Пиво-воды" (уж очень маленький летний домик был похож на привокзальный деревянный киоск). Толя так волновался… Я ему перед этим сшила вельветовый, черный пиджак, правда, спортивный, а не выходной, но ему это одеяние очень шло, особенно со светлой рубашкой. Надо было их видеть. Я во многом, как, оказалось, была ещё "несмышленыш" (хотя было мне уже далеко за тридцать). Кто такой Якобсон, я знала, кто такая Лидия Корнеевна… Она была существом невозможным, безмерным, непостижимым! До этого мы с ней никогда близко не общались, я и смотреть-то почти не смела (потому и не знала почти ничего).

А тут передо мной - необыкновенная женщина. Во-первых, она была очень точно одета. Нет, не роскошно, не богато - совсем другое! Всё было к лицу! Ничего лишнего, вычурного. Все как-то особенно органично соответствовало всему её облику, характеру, месту, обстоятельствам… Она мне показалась красавицей! Ходила не очень быстро, чудилось даже порой, что неуверенно, потому что плохо видела. Толя явно был очень взволнован. Казалось, он оберегает каждый шаг, каждое движение Л.К. Я посидела с ними немножко, на скамейке около домика. Я знала, что Кларе надо уехать в редакцию, и пошла к Корнею Ивановичу.

После этого я там часто бывала с Толей. Сначала он один без меня не ездил. Но я очень быстро поняла, что мне не обязательно присутствовать, потому что у Лидии Корнеевны было уже так мало рабочего времени, а для себя - и того меньше… Между ними с первого дня возникло такое взаимопонимание, такая необходимость делиться самым насущным и сокровенным во всем, что составляло жизнь: мыслями, чувствами, планами, оценками происходящего, взглядами на людей. Толя весь начинал светиться! Вернее, высвечивалось всё лучшее, что в нём было! А когда мы приехали во второй раз, Лидия Корнеевна сидела на крылечке. Она этого не помнит. Мы с ней как-то говорили об этом...

Она была в какой-то очень красивой длинной юбке, и кофточка была серебристо-серая, неброская и очень красивая. На плечах шерстяной платок-паутинка (тогда это было модно). И седые густые волосы, искусно уложенные Люшей4 (и всё было -безупречно, уместно, прекрасно!). Это была истинная Женщина! Красавица. Я нисколько не преувеличиваю.

И Толю надо было видеть - глаза сияют! А пока мы шли, он успел собрать букетик земляники и преподнести Лидии Корнеевне с грацией истинного рыцаря. Вот такой это человек, который все время ходил по краю. Смелый борец-правозащитник, талантливейший литературовед и беспощадный критик - он обладал нежнейшим и чутким сердцем. Лидия Корнеевна это почувствовала сразу. Кроме всего прочего, он был поистине великодушен, очень любил людей.

Я так радовалась, что они расцвели оба. Они - обрели друг друга! Он был удивительный, сильный и ранимый человек. Она это поняла, оценила. Они были просто необходимы друг другу. Она разглядела в нем что-то, не лежащее на поверхности. Она это различила, как ясновидица. И он был такой же. Он о ней иначе, чем Лидочка, Лидуша не говорил, но это лишь дома, не на людях. А при ком-то, конечно, "Лидия Корнеевна"!

Лидия Корнеевна - человек удивительной доброты, нежности, безграничной любви к тем, кто этого заслуживал, - большинству сталкивающихся с ней казалась совершенно другой.

Однажды, когда мы навещали Л.К. в Москве, она дала нам читать три тоненькие тетрадки, - по-моему, школьные, мне показалось, чуть не в косую линейку. Три тетрадки! Это была часть первой книги об Анне Андреевне Ахматовой. "Софью Петровну" мы тоже получили "для ознакомления", тоже в рукописи. А до этого мы читали, в основном, открытые письма (уже давно была прочитана книга "Былое и думы Герцена", но Л.К. не разделяла наши восторги).

"Записки об Анне Ахматовой" показались очень значительными. А. вот "Софья Петровна"… Мы долго не были у Лидии Корнеевны, наверное, дней восемь. Мы не могли сказать, что "Софья Петровна", написанная году в 38 или в 39, не произвела на нас впечатления. Но после открытых писем и "Записок…"… Как будто её другой человек написал, не Лидия Корнеевна. Потому мы с Толей и не решались пойти к Л.К.: боялись её огорчить своей ограниченностью, что ли… Потом поговорили между собой, пошли и напрямик всё ей сказали. Тогда она нам дала "Спуск под воду". Тоже в рукописи. Но у нас не пошло и это… Мы читали внимательно, анализировали. Толя еще кому-то показывал. Может быть, Давиду Самойловичу возил.

Лидия Корнеевна не была нашим отзывом ни обижена, ни поражена: она просто постаралась нас понять. Кажется, была немного огорчена. И дала нам роман Житкова "Виктор Вавич".5 Эта толстенная книга, изданная в тридцатые годы, нас очень заинтересовала! И дала нам ее Л.К., конечно же, не случайно! Т.е., она тоже, как и Корней Иванович, занималась просветительством. И хотя Анатолия Александровича необычайно ценила, всё-таки полагала, что чего-то и ему не хватало (по молодости, очевидно), чему-то еще стоило поучиться, чем-то его можно было еще "угостить". Ну, а меня - тем более.

Дружба эта крепла… Лидия Корнеевна так не хотела, чтобы он уезжал! Провожать его ехала, как на Голгофу! Сначала они регулярно переписывались. Это был серьезный, хотя и нервный, разговор двух любящих распахнутых душ. Потом общение становилось все более трудным. Не все можно было вместить в несколько строк, минут… И телефон оказался не слишком подходящим посредником… Появились некоторые расхождения в оценке важных событий, поведения общих знакомых, людей для обоих значимых. Были и другие причины, достаточно веские и объективные. Л.К. поначалу довольно часто звонила мне, пытаясь с моей помощью разобраться в происходящем. Я оказалась в роли адвоката Якобсона. Я подолгу терпеливо выслушивала её сомнения и претензии. Пыталась разъяснить, приводила, как мне казалось тогда, неоспоримые доводы (ведь знала я Толю давно, знала и то, что было Л.К. неизвестно), но не всегда мне удавалось "достучаться". Письма и звонки становились всё реже.

А потом Толя погиб…

3

Когда готовилась к печати книга "Почва и судьба", Л.К. принимала во многих наших издательских делах самое живое участие. В книге помещено стихотворение Л.К. "Памяти Анатолия Якобсона".

М.В. Ефремова

Примечания:

1. Клара Израилевна Лозовская (р. 1924) - секретарь К.И. Чуковского c 1953г.

2. Анатолий Александрович Якобсон (1935-1978) - критик, переводчик, педагог, подробнее информацию о нем см. на странице А. Якобсона в Иерусалимском журнале.

3. "Я познакомилась с ним и с Музой Васильевной на крыльце дачи Корнея Ивановича, и мы пошли этой тропочкой ко мне в "Пиво-воды" втроем, гуськом. Иногда Толя шел рядом. Меня поразила тогда его улыбка, ко мне обращенная - удивительно добрая, широкая и какая-то бережная - словно мне 3 года, а он взрослый и боится маленькую случайно толкнуть" - Давид Самойлов - Лидия Чуковская. Переписка. 1971-1990, Москва, НЛО, 2004, стр. 203.

4. Люша - Елена Цезаревна Чуковская (р. 1931) - дочь Л.К. Чуковской и внучка К.И. Чуковского.

5. "Виктор Вавич" - роман Б. Житкова о периоде революции 1905г. Эту книгу Б. Житков считал делом своей жизни, работа над ней продолжалась более пяти лет. Тираж полного издания "Виктора Вавича" был пущен под нож осенью 1941 года, после разгромной внутренней рецензии А. Фадеева. Экземпляр, по которому - спустя 60 лет после смерти автора (1999) - издан роман, был сохранен Лидией Корнеевой Чуковской.

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ