ИС: Нева
ДТ: 02, 2003
НР: 2

ВОИТЕЛЬНИЦА ЛИДИЯ ЧУКОВСКАЯ

Конец шестидесятых. В советской печати ведется планомерная травля Александра Солженицына. И ни одного голоса в защиту. Ни в печати, ни на радио, ни на телевидении. И самому преследуемому писателю не дают слова.

Зато это делают западные радиостанции - "Свобода", "Голос Америки", "Би-би-си". Ежедневно по вечерам приникаю к радиоприемнику. Сквозь визг, завывание и скрежет глушилок нет-нет да прорвется чистый голос. Тороплюсь записать услышанное.

И нашелся-таки в Советском Союзе человек, который не уподобился тем, кто если и возмущался травлей Солженицына, то где-то на кухне, при закрытых дверях, шепотком... Нет, этот человек, которому честь и совесть были дороже всего, выступил открыто. И это была женщина. Это была Лидия Чуковская. Я не выдержал, чтобы не выразить восхищения ее смелостью и прямотой: надо написать ей!

Но как послать письмо, не зная адреса? Помогла спасительная мысль: напишу-ка отцу ее, самому Корнею Ивановичу, с просьбой передать Лидии Корнеевне.

Надежда оправдалась: Корней Иванович выполнил мою просьбу, а Лидия Корнеевна отозвалась!

Уважаемый Александр Григорьевич!
Конечно, я была бы безрассудна, если бы приняла Ваши добрые похвалы как заслуженные мною. Нет, эта награда мне совсем не по заслугам. Но тем не менее я радуюсь Вашему письму и от всей души благодарю Вас. Отрадно слышать отзвук, отклик.
Будьте здоровы и веселы.
Жму Вашу руку.
Л. Чуковская.

11/ХП 68

Свой адрес Лидия Корнеевна сообщила, и я напомнил ей о ее статье в защиту Солженицына и Сахарова, переданную западными радиостанциями. Кое-что сквозь скрежет зубовный глушилок дошло до моего уха. Но хотелось бы почитать, перечитать, запомнить!

Уважаемый Александр Григорьевич.
Вы не ошиблись, я действительно написала статью в защиту А. Солженицына от гнусных клевет. И я радуюсь, что Вам и сотням других она стала известна.
Это замечательный писатель, гордость нашей страны и человек высокой доблести.
Похвал же Baшиx я не принимаю, потому что не люблю преувеличенных слов. Они только конфузят того, кому адресованы.
Спасибо за добрые пожелания. И я Вам желаю всего самого хорошего. Жму Вашу руку.
Л. Чуковская.

21/ХII 68

Ушел в историю год 1968-й, в течение которого велась разнузданная борьба с инакомыслием. В 1968 году советские руководители покрыли себя позором, подавив свободу в Чехословакии, продолжались нападки на "Новый мир". Возникало опасение за будущее нашей страны. Эти и другие вопросы были темой очередного моего письма Чуковской.

Уважаемый Александр Григорьевич.
Я с удовольствием прислала бы Вам свою книжку "В лаборатории редактора", если бы она у меня была. Но у меня остался один экземпляр, и расстаться с ним я не могу. Если раздобуду еще хоть один, пришлю.
А читали ли Вы мою книжечку о "Былом и Думax"? Она есть. Могу прислать.
Вы, наверное, хотели бы чтобы я ознакомилась с Вашими рассказами. Я всю жизнь читала чужие рукописи. Но больше не читаю: у меня очень плохо со зрением, и я на строжайшей диете. Читаю только самое необходимое для собственной работы.
Сейчас разбираюсь в своих старых записях.
Я надеюсь, "Новый мир" устоит. Это не лучший наш журнал, как Вы пишете, а просто единственный. "Октябрь" и "Огонек" давно уже не беру в руки. В "Москве" был Булгаков - спасибо ей, но остальное безграмотно и бесстыдно (с.м. поэму С. Смирнова). Иногда кое-что дельное попадается в "Просторе", "Лит. Грузиu", "Лит. Армении". Заметили ли Вы в "Новом мире" статью Гулыгu "Мифотворчество или искусство"? Статьи Гнедина? Рецензии Рассадина, фельетоны Ильиной? Статью Лакшина о Булгакове? Статью Каждана о Византии?
Нет, "Новый мир" не посереет, пока во главе Твардовский. Разумеется, "банда" (Кочетов, Софронов и К°) будет под него подкапываться. Горький когда-то писал: "Бездарность всегда зла, особенно у нас в России". Где бездарность - там жажда крови.

Будьте здоровы. Жму руку.
Л. Чуковская. 3О/VII 69

Я рад, что сложившееся мое представление о Чуковской как о женщине честной, цельной и прямой в письмах ее находит подтверждение.

Меня заинтересовал журнал "Вопросы литературы". Я его не видел, не читал. Спросил мнение о нем у Чуковской.

Волновала меня фигура писателя Анатолия Кузнецова. С одной стороны - его популярность, патриотические произведения, широко публиковавшиеся у нас, личное благополучие и обеспеченность писателя, с другой - его заявления, сделанные после выезда в Лондон. Что-то не совсем приятное показалось мне в поступке Кузнецова...

11/IX 69

Уважаемый Александр Григорьевич!
На днях я пошлю Вам "Вопросы литературы" - судите сами, интересный это журнал или нет. Мне его выписали, но шрифт труден, да и некогда. Хочется тратить зрение только на самое необходимое. Друзья говорят, что иногда, изредка, там попадается нечто интересное.
Получите Вы также на днях мою книжечку о "Былом и Думах". Герцен - мой самый любимый и самый мне нужный писатель. Не "Сорока-воровка", не "Кто виноват?" - беллетрист он посредственный, а "Былое и Думы", статьи в "Колоколе" и письма. Если моя книжечка проложит Вам дорогу к нему - меня это обрадует.
Что касается человека, о котором Вы меня спрашиваете, то, разумеется, о нем много лгут, но и правда о нем - горька. Правильно, по-моему, написала одна женщина! "Я могу сострадать ему, не могу его уважать".
Я тоже, в моих глазах цель не оправдывает средства. А средства были нехорошие, хотя и считаю, никому реально не повредили.

Будьте здоровы. Жму руку. Л. Чуковская.


То, что моя оценка поступка А. Кузнецова совпала с оценкой, сделанной Лидией Чуковской, успокоило меня, а то засомневался: не слишком ли был строг, оправданна ли была моя критика писателя, ставшего невозвращенцем.

Свое обещание Л. Чуковская выполнила. Вскоре я получил три номера журнала "Вопросы Литературы" за 1969 , год и ее книгу " "Былое и Думы" Герцена" с надписью:

Александру Григорьевичу Морозову
с наилучшими пожеланиями - автор
11/XI 69


Москва. 30 октября 1969 года узнал из газет, что на 88-м году жизни умер Корней Иванович Чуковский. Послал соболезнование.

А 4 ноября состоялось исключение А. И. Солженицына из Союза писателей - в Рязанском отделении, где он состоял на учете.

В защиту Солженицына выступил Твардовский.

Совершилось черное, подлое, гнусное дело. Вечным позором запятнали себя те, кто принял участие в травле писателя, а затем безжалостно расправился с ним. Их имена потомки будут произносить c презрением: Елена Никулина, Всеволод Кочетов, Франц Таурин, и еще многие под стать этим реакционерам. Сейчас они могут торжествовать. Тем глубже будет бездна, в которую они упадут. Это обязательно будет.

25/ХI 69

Уважаемый Александр Григорьевич.
К сожалению, никакого совета ни Вам, ни кому другому я дать не могу.
Сама я поступила так. Взяла перо и написала письмо в СП СССР:
"Я считаю, что исключение Александра Солженицына из Союза писателей - это национальный позор нашей Родины".
И подписалась. И отправила заказным.
Вот и все.
Результата, разумеется, не будет. Ответа тоже.
Я послала Вам свою книжечку о "Былом и Думах" и 3 номера "Вопросов литературы".
Вы получили их - но не сообщили мне своего мнения ни о моей книге, ни о журналах.
Ну, о журналах можете не писать (впрочем, известили бы - посылать ли Вам следующие номера?), а о книге - как же это можно не высказать автору своих соображений? Для чего же мы тогда книги пишем?

Жму руку.
Л. Чуковская.


Права Лидия Корнеевна: я поступил некрасиво. Извинился, коротко сообщил свои мысли, возникшие при чтении книги. Но, кажется, это был не отзыв, а жалкий лепет, и, думаю, Лидию Корнеевну он разочаровал.

Еще получил два номера "Вопросов литературы". Ответить тотчас не смог, ибо со мной самим случилось непредвиденное: по доносу сексота КГБ Н. В. Урусова из г. Зарайска Московской области 10 декабря 1969 года меня уволили из редакции районной газеты "по политическому недоверию" - за мои протесты против ввода советских войск в Чехословакию в августе 1968 года и письма в защиту Александра Солженицына.

Из моего письма Л. Чуковской от 24 сентября 1973 года:

"Давно не писал Вам, но не потому, что забыл о Вашем существовании. Нет, многое хотелось бы Вам сказать, о многом хотелось бы поделиться мнениями. Но памятуя, что зрение Ваше чрезвычайно слабое, мне не хотелось навредить Вашему здоровью, посылая Вам свои пустяковые письма.

И все-таки не могу удержаться от того, чтобы не выразить Вам своего недоумения происходящим в нашей стране. Открылась организованная травля великих людей и - за что? Только за то, что осмеливаются сказать правду открыто, не тая ее и не таясь.

Особенно беспокоит меня то, что в эту травлю вовлечены люди, которых в этом, как мне кажется, нельзя было заподозрить. Когда я увидел под "Письмом" советских литераторов и подпись К. Симонова, я был поражен, я на какое-то время просто онемел, перестал ощущать мир - таким чудовищным показалось мне происходящее!.. Человек, некоторое время назад защищавший Солженицына, сказавший о нем немало добрых слов, ныне всенародно клеймит его позором... Как это могло случиться? Что происходит?

Или мы возвращаемся к тому, что было осуждено на ХХ и ХХII съездах? Может, еще худшее ждет нас?

Уважаемая Лидия Корнеевна! Я не могу лично выразить своего уважения всем смелым и сильным духом людям, я преклоняюсь перед их правдой, несокрушимостью их духа. Я хотел бы, чтобы они знали, что они не одиноки, что их мысли созвучны сердцам многих людей России".

Отклик Лидии Корнеевны на мое письмо был мгновенным, как всегда, точным и лаконичным.

Уважаемый Александр Григорьевич.
Меня удивляет, чему Вы удивляетесь? Вы спрашиваете: что происходит? Происходит то самое, что происходило множество раз на нашей памяти, на наших глазах. Если Вас удивил Симонов, то и обратились бы с вопросом не ко мне, а к нему. Если хотите, сообщу адрес.
Со своей стороны я написала большую статью в защиту обоих замечательных деятелей, прочесть Вам ее будет негде (их можно только ругать, поддерживать запрещено). Интересуетесь моей статьей? Могу послать Вам ее по почте бандеролью - только сомневаюсь, дойдет ли.

Уважающая Вас
Л. Чуковская.
29/IX 73


В этот же день написал ответ:

"Уважаемая Лидия Корнеевна!

Думал ограничиться одним письмом, а пишу еще. Не обижайтесь. Люди и правда эгоистичны. Ведь знаю о Вашем зрении, и этого было бы достаточно, чтобы отказаться от всех попыток заставить Вас читать мои письма, и все же, несмотря на это, пишу вновь.

Вы, разумеется, правы: удивляться нечему. Я иногда додумываюсь до страшного: у нас все может случиться. Все, может что-либо и поужаснее произойти. Лидия Корнеевна! Я, кажется, писал Вам, что мне пришлось пережить то, что было с Иваном Денисовичем А. Солженицына, и даже более того, что описал Солженицын. В свое время "мундиры голубые" делали все, чтобы растоптать во мне человека. О, как они умели издеваться! Как умели из людей делать животных, думающих только об одном: жрать, жрать, жрать!.. И страшно, конечно, что, перевидев всякое, я еще удивляюсь, еще не потерял способность удивляться.

И в этом Вы правы - что я должен был написать Симонову самому.

Вы упомянули о своей статье. О да! Я очень хотел бы ее прочитать!"

Через три недели получил обещанную статью. Это была статья с заголовком "Гнев народа". Вопреки нашим опасениям, дошла-таки. Правда, конверт был разорван и даже после этого не заклеен, отсутствовала, как это бывает в таких случаях, надпись: "Письмо поступило в поврежденном виде". Можно было предположить: кто-то письмо читал, но куда следует не отдал.

Успокоил Чуковскую письмом, в которое вложил свое стихотворение "Я живу в окруженье фискалов...".

Уважаемый Александр Григорьевич.
Стихи Ваши получила. Я нахожу их несколько слишком мрачными. Вот в каком смысле: все так, и угла нет, но люди хорошие встречаются всюду, всегда. Мою статью оставьте у себя. Не возвращайте.
А рассказов посылать не надо. Я еле-еле при остатке зрения и тяжелой болезни сердца успеваю за день прочесть, написать, прослушать самое необходимое для собственной моей работы. Облизываясь, гляжу на необходимые мне рукописи и книги, до которых все не успеваю добраться, и не хочу, чтобы гора их росла. Простите мне это.
Л. Чуковская. 27/Х 73


Как-то в начале января 1974 года написал Лидии Корнеевне письмо о происшедших со мною невзгодах за последние четыре года, очень тяжелых для меня года. Только собрался отослать, как вечером по западному радио услышал тревожную весть: Лидия Корнеевна исключена из Союза писателей за свое сентябрьское письмо в защиту Солженицына и Сахарова ("Гнев народа")

. "Многоуважаемая Лидия Корнеевна!

С горечью услышал весть о Вашем исключении из Союза писателей. Но эти действия лишний раз доказывают растерянность и бессилие чиновников перед лицом растущего прозрения нашей интеллигенции.

Будьте крепки духом, здоровы! Будем надеяться, что справедливость восторжествует. С преклонением перед Вашим мужеством!"

В "Советской России" (№ 11, 13 января 1974 г.) напечатана статья некоего И. Юрченко "Миша Скамейкин из Лондона", в котором подвергается оскорблениям Лидия Чуковская. А в "Правде" от 14 января в статье И. Соловьева "Путь предательства" - новая клевета на А. Солженицына.

27/I 74

Дорогой А. Морозов.
(Извините, я забыла Ваше отчество.)
Я нахожу, что Вашу автобиографию надо вставить в рамку, повесить у себя - каждому гражданину - на стенку и чтобы каждый гражданин снимал перед ней шляпу.
Исключение меня из Союза - это пустяки не только на фоне Вашей биографии, но даже и моей, гораздо более скромной.
Писать мне трудно, я сегодня впервые сижу после довольно долгого лежания в постели. Кроме того, почти не вижу.
Желаю Вам бодрости. Что еще пожелать? Будьте здоровы.
Л. Ч.


Она почти не видит, а я снова пишу...

"Многоуважаемая Лидия Корнеевна!

Спасибо за ответ. В столь трудном положении, больная, Вы смогли написать мне. Я никогда не забуду Вашей доброты. До последних минут своей жизни буду хранить в своем сердце самые лучшие к Вам чувства.

По поводу того, что мою биографию вставить в рамку, я могу сказать, что моя биография - это биография десятков тысяч мне подобных людей, прошедших через все прелести сталинско-бериевских лагерей. Действительно, биография узника с архипелага ГУЛАГ достойна этого".

6/III 74

Уважаемый т. Морозов.
В последний раз я писала Вам 28/I 74 года. Получила ли я после этого от Вас письма, нет ли, я не помню, не знаю. Знаю только с полной ясностью, что переписываmься сейчас со мной НЕ следует. Кроме того, я болею, у меня плохо с глазами, и всякие письма - для меня тяжкий труд (кажется, я Вам об этом уже сообщала).
Жму руку. Л. Чуковская.


Письмо это написано на почтовой карточке. Так сказать, открытым текстом. Оно несколько озадачило меня. Не предназначалось ли оно одновременно кому-то третьему, кто мог интересоваться перепиской Лидии Корнеевны? И не собиралась ли она таким образом обезопасить меня от неожиданностей?

Каюсь, я очень винил себя: надо быть полным идиотом, требуя от больной, полуслепой женщины писать ответы. И никак не мог понять: не рассердило ли что-то ее? Не потому ли такой официальный, сухой ответ, обращенный к "т. Морозову"?

Скорее всего, Лидия Корнеевна предостерегала меня, что переписка с ней может навлечь на меня серьезные последствия. Не об этом ли говорит фраза: "Я знаю только с полной ясностью, что переписываться сейчас со мной НЕ следует". Именно - "сейчас". И это "НЕ", выделенное прописными буквами...

Как обычно по вечерам, включил радио "Свобода". И узнал, что 24 марта 1982 года Лидии Корнеевне Чуковской будет 75 лет. Телеграмму послать? Ни копейки денег... Поздравил письмом.

"Многоуважаемая Лидия Корнеевна!

К сожалению, слишком поздно узнал о Вашем ceмидесятипятилетии.

Поздравляю Вас, мужественная, необыкновенная женщина, одна из очень немногих несломившихся, продолжающая, несмотря ни на что, поддерживать светильник Правды. Поздравляю Вас с Вашим славным юбилеем, желаю Вам долгих при добром здоровии лет жизни, благополучия, счастья! Пусть в эти день от дружеских приветов Ваших поклонников и единомышленников у Вас прибудет сил на то, чтобы продолжить Ваше трудное и почетное дело, которое Вы неустанно ведете столько лет в условиях жесточайшего подавления.

Лидия Корнеевна! Я не совсем уверен, что мое письмо дойдет до Вас, ведь мы живем в такой стране, где все возможно, любая подлость. Если Вы получите - хоть одно слово в ответ мне черкните. Я буду рад и спокоен.

Услышать хоть одно Ваше слово для меня необыкновенное счастье и радость великая!"

В письмо вложил открытку "С днем рождения!" со следующими словами:

"Многоуважаемая Лидия Корнеевна!

В день Вашего 75-летия примите самые дружеские пожелания в Вашей мужественной борьбе со Злом! Да придадут Baм сил и творческих порывов голоса друзей, рассеянных по нашей большой стране, которые в эти дни услышите".

И вот - телеграмма от Чуковской.

Ее принесли мне прямо на работу. Я даже успел испугаться: не с родными ли что случилось?..

Телеграмма есть телеграмма. В нескольких словах вся суть сообщения.

"Спасибо на добром слове Чуковская".

После некоторого перерыва в нашей переписке - добрая весть:

Многоуважаемый Александр Григорьевич!
Я уже в силах немножко читать и писать.
Спасибо Вам за поздравления и добрые слова.
Я только не понимаю, почему Вы желаете, чтобы меня восстановили в СП, и тогда будет восстановлена, nо-Вашему, какая-то справедливость.
Я совсем не хочу стать снова членом СП. Туда сейчас надо идти, чтобы камня на камне не оставить от этого ведомства, от этого чиновничьего гнезда, от этой руководящей мафии. Но мне 80 лет и борьба не по силам. В Союзе (не в руководстве) множество талантливых и смелых людей, - пусть они и управятся со своим начальством.
А я желаю себе одного - писать. Дописать до конца З-й том Ахм., раз уж мне вернули остаток зрения... А еще хотела бы, конечно, печататься на родине, не на Западе, но увы! из двух журналов моя "Софья Петровна" уже получила "поворот от ворот". Ладно, буду писать, работать - это счастье.
Еще раз спасибо за поздравление.
Л. Ч. 19/VI 87.


Р. S.

И не странно было бы, если бы я вступила в организацию СП, которая (в лице - в лицах? своего руководства!) 18 лет старается уничтожить Дом-музей моего отца (созданный мною, существующий на средства его наследницы, перестроенный, укрепленный руками добровольцев), - в организацию, которая вопреки воле своих членов и многих тысяч людей, уже более семи лет старается выселить меня и мою дочь. Занимаем в музее 16 м жилплощади, сменяясь, судили нас, пытаясь выселить, выиграли иск - и я к ним пойду?
Л.Ч.


Сообщил Лидии Корнеевне, что мою рукопись "Девять ступеней в небытие" прочитали Владимир Карпов, Булат Окуджава, Григорий Бакланов, каждый из которых дал о ней добрые отзывы.

7/VII 87
Многоуважаемый А.Г.
Простите, что забыла ваше имя и отчество.
Вы пишите: "Жаль, что по состоянию здоровья вы не сможете мне ответить".
Могу. Я перенесла операцию глаз и теперь могу читать и писать. Но весьма ограниченно. Понемножку. Пишу коротко (письма). У меня накопилось за время многолетней болезни пуды работы.
Вы надеетесь, что теперь меня восстановят. А я вовсе не стремлюсь к этому. Пустая, ненужная формальность. Единственно, что хочу, - писать и печататься дома. Даже печататься не так важно, успеть бы выполнить долг, написать.
Рада за Вас, что столько уважаемых литераторов высоко оценили Вашу рукопись. Мою рукопись, которую пробовала я опубликовать, мне уже дважды вернули. Из двух редакций.
Желаю Вам быть удачливее меня.
Будьте здоровы.
Л. Чуковская.


Радостная минута для Лидии Чуковской все же настала: нашелся журнал, и это журнал "Нева", который опубликовал ее повесть "Софья Петровна". Она - о времени поголовных арестов, о страхах и боли родственников арестованных.

Поблагодарил Лидию Корнеевну за книгу, чтение которой доставило мне много до боли в сердце волнительных минут…

26/V 88
Многоуважаемый Александр Григорьевич.
Пишу Вам не сразу, потому что хвораю (кроме сердца) каким-то злобным затяжным гриппом.
Меня радует - если горечь способна радовать! - что Вы из-за моей повести пережили вместе со своей матерью то, что она пережила в Ваше отсутствие. Я, жена арестованного в 37-м и расстрелянного в 38-м мужа, имела полную возможность днем и ночью стоять в очередях, а также мучится состраданиями его матери.
Хочу надеяться - задним числом! - что в Саратове и Вольске очереди были короче, чем над Невой и Днепром.
Ленинград был эпицентром землетрясения. Очереди в Ленинграде были длиннее даже, чем в Москве (я испытала лично).
Будьте здоровы.
Л. Чуковская.


Видимо, Лидия Корнеевна что-то неправильно поняла в моем письме, коль пишет: "Вы из-за моей повести пережили вместе со своей матерью то, что она пережила в Ваше отсутствие". Увы, моя мать умерла за два года до моего освобождения, так и не дождавшись долгожданного свидания с сыном.

Вскоре от Лидии Корнеевны пришла бандероль с журналом "Горизонт" (№ 4, 1988), где на 51-й странице, с которой начинаются записки Чуковской об Анне Ахматовой "Два автографа", она вверху сделала надпись:

Александру Григорьевичу Морозову
на память обо всех мамах.
Л. Чуковская.
23/IV 88
Москва.

Это было последнее письменное сообщение Л.К. Чуковской. Из печати я знал, что она много работает над записками об Анне Ахматовой. Знал о состоянии ее здоровья, о страстном желании успеть завершить работу до рокового часа. Поэтому не хотел мешать, отрывать. Все казалось: вот она управится, и мы еще перебросимся парой-тройкой писем. Да и сам я в те дни не бездельничал: после опубликования моих воспоминаний о хождениях по лагерям в журнале "Волга", а потом издания из отдельной книгой Приволжским книжным издательством, я все внимание уделил устройству новой рукописи - тоже о своих страданиях, но уже в послелагерных условиях - "Легко ли быть свободным?". И если с первой книгой все обошлось благополучно, в отношении второй были только обещания. И настроение у меня было не из лучших, и, если бы стал писать Чуковской, невольно и ей доставил бы беспокойство… А кроме того, много сил и нервов приходилось тратить на всевозможные препоны, которые ставили мне сменившие коммунистов демократы, да, так называемые демократы, сменившие шкуры, но не нутро. Эти также ненавидели меня и делали мою жизнь почти несносной…

А потом я прочитал в газете о кончине Лидии Корнеевны. Дыханье, стук сердце дали сбой: еще одним дорогоим человеком стало меньше на земле…

Александр Морозов