ИС: Публикуется впервые с разрешения Н.И. Берестовой

БЛАГОДАРНОСТЬ

Вся жизнь Лидии Корнеевны была посвящена литературе. Буквально вся! От первого до последнего дня. Надо думать, что ее отца Корнея Чуковского поздравили с рождением дочери все его друзья, включая старика Репина (который потом рисовал эту девочку), Короленко, Леонида Андреева, не говоря уже о Брюсове, который был готов подарить в приданое новорожденной свои знаменитые стихи «Близ медлительного Нила», и Сергея Городецкого, написавшего на дверях спальни ее матери:

О, сколь теперь прославлен род Чуковских
Родив девицу, краше всех девиц.

Род Чуковских был и вправду ею прославлен. Можно сказать, что она уже с младенчества оказывала влияние на литературу, вместе со своими братьями побуждая отца к сочинению веселых стихотворных строчек, обращенных еще не ко всем детям в России, а лишь поначалу - к своим собственным. Например, произнесенное нараспев:

…Лидооочек,
Лучшая из доочек!

Так оно и оказалось. Впоследствии, уже после смерти Чуковского, дочь написала стихи об отце, каких еще не было в мировой поэзии:

Ну, а если умру я, а дом твой останется жить,
Я с ближайшего облака буду его сторожить.

В блистательной книге «Памяти детства» она рассказала, какое это счастье - быть дочерью доброго гения всех детей. Лиду вместе с братьями можно увидеть на снимках сидящей у ног Блока, Горького, Гумилева. Ее детство напоминало детство Пушкина: в их доме каждый день звучали лучшие, только что созданные классические стихи, ребенок постоянно был в обществе лучших писателей своего времени. Разница по сравнению с детством Пушкина лишь в том, что и отец ребенка был гением. И тут нельзя не вспомнить еще одну несомненную вдохновительницу Чуковской, рано умершую Мурочку, младшую сестру Лидии Корнеевны.

Лидия Чуковская сохранила верность детству на всю жизнь. И, как мне кажется, всю свою жизнь она была поэтом. Это проявлялось не только в том, что Лидия Чуковская писала стихи, но и в том, что стихи классиков нашей поэзии буквально не сходили с ее уст, со страниц любой ее работы. Даже умирая, она читала Блока. За столь долгую жизнь она могла бы написать намного больше стихов, чем оставила нам. Но дело тут не в горестных обстоятельствах времени. Просто для выражения своих чувств ей обычно хватало любимых стихов других поэтов - от Гавриила Державина до Владимира Корнилова. Свои стихи она писала лишь тогда, когда чувствовала, что никто другой таких стихов не писал и не напишет.

Неприметный голос, неказистый,
Еле слышный, сброшенный со счета.
Ну и что же! Был бы только чистый.
Остальное не моя забота.

Этот чистый голос был самим временем, казалось бы, обречен на немоту. Она, как справедливо заметил А.И. Солженицын, всегда оставалась не советской, а просто русской писательницей. Ее стихи не звучали в сталинские и брежневские времена, но они были написаны тогда. Так же как ее повесть о сталинщине «Софья Петровна» - немедленный, точный и полноценный отклик на то, что творилось перед ее глазами с народом и с ней самой.

Повести и стихи Лидии Чуковской были опубликованы в России и услышаны только когда безгласное время кончилось.

Но они были написаны!

Лидия Корнеевна, создав их, выразила свое время и свою душу и обрела в них силу жизни:

Хотя судьбы ясны предначертанья…
За ясность я и благодарна ей.

Когда в 1942 году я познакомился с Лидией Корнеевной, у нее уже были бесстрашно правдивые стихи и повесть.Они, никому из нас неизвестные, придавали особое достоинство ее облику и ее делам. Она писала во время войны про детей, «чьи глаза - не глаза - города». Я, беженец из Калуги, был в военном Ташкенте одним из таких детей. Корней Чуковский, которому я показал свои первые стихи, спас мне жизнь, сделал так, чтобы ко мне вернулось здоровье, подорванное голодом и пеллагрой. У Лидии Корнеевны я вместе с моим другом Эдуардом Бабаевым занимался в Центральном доме художественного воспитания детей. Лидия Корнеевна вместе с отцом работала тогда в созданной Е.П. Пешковой Комиссии помощи эвакуированным детям. Сколько таких детей, «чьи глаза - не глаза - города», Лидия Корнеевна спасла сама!

А нам она спасала душу. Я писал у нее реферат «Пушкин о Баратынском». Она научила меня следовать за душевными порывами гения, который ни в статьях, ни в письмах, ни в эпиграммах, ни в самом «Онегине» не упускал случая, чтобы не сказать о своем замечательном собрате: пусть каждый читатель поймет и полюбит его, как его любит и понимает Пушкин. Она читала нам потрясшие нас стихи Гумилева, Мандельштама, Федора Сологуба. До нее мы даже не знали о существовании таких поэтов, не допущенных хозяевами того времени в память и сознание новых поколений.

Лидия Корнеевна была молода и очень красива: свежее румяное лицо и, «как звезда, как знак гордыни, / Серебряная седина, / Которой рано, рано ныне / Вознаграждает нас страна». «Маленьким глотком свободы на ночь» называла она свои любимые книги. Каждый разговор с ней за полвека нашего знакомства был для меня глотком свободы.

Нам с Бабаевым в наши 15 лет удивительно повезло. После отъезда Лидии Корнеевны в Москву мы подружились с великой Ахматовой и проникли в лучшие библиотеки Ташкента. Я писал Лидии Корнеевне, кого из поэтов «серебряного века» мы прочли и переписали в свои тетрадки. Чтобы раздобыть например, сборники Клюева, Гумилева, Кузмина, журналы со стихами и прозой Мандельштама, приходилось идти на всякие хитрости. «Ловчись, ловчись, Валенька, - писала мне Лидия Корнеевна, - принимай наследство, которое тебе принадлежит, не позволяй себя обворовывать».

В моей юности она доверилась мне и в те годы прочла несколько своих «опаснейших» стихотворений. Я даже помню их ранние редакции. Вот какими были строки из стихов, посвященные ее расстрелянному в тридцать восьмом мужу Мавею Бронштейну, физику и писателю.

Сквозь шторы проступал рассвет.
Сквозь дружбу проступало братство.
Вот почему сквозь столько лет,
Сквозь столько слез - не нарыдаться.

Не только нам с друзьями, но и миллионам детей она, сподвижница Маршака по ленинградской детской редакции, передавала великое наследство, не давая нас обворовывать. Ее книга о той редакции называется «В лаборатории редактора». Счастьем моего раннего детства были, например, дневники Миклухо-Маклая, подготовленные ею для детского чтения. Чуковская была гением точности, она не прощала ни одной фактической ошибки, ни одного казенного, пошлого безвкусного оборота. Именно лаборатория! Ее жажда точности так понятна в эпоху, когда человечество притронулось к элементарным частицам и хромосомам. Так же нравственно точны должны быть и наши книги, наши слова и дела. От многих слабостей и ошибок меня удержала мысль о Лидии Корнеевне.

И опять о поэте. Лидия Чуковская доказала, что и в наши дни можно создавать стихи, близкие по духу, форме и новизне нашим классикам. Всю жизнь она писала, как и положено настоящему поэту, одну книгу с единым сюжетом. Она дожила до глубокой старости и осталась лириком, чья душа не знает возрастов, а лишь удивляется им:

Надежда - поздно, слава - поздно,
Все поздно, даже быть живой…
Но, Боже мой, как звездно, звездно…
Лес. Я. Звезда над головой.

Как-то мы говорили с ней о чувстве благодарности. Можно так: поблагодарил и успокоился с сознанием выполненного долга. Но есть люди, у которых чувство благодарности за все доброе, бесстрашное, бескорыстное, бьет в сердце, как неиссякающий родник. Такова была ее благодарность отцу, детству, своей дочери, друзьям (слово друг в ее стихах близко слову Бог), добрым делам и добрым людям. Такой же, надо думать, останется и наша благодарность Лидии Корнеевне за то, что она сделала и то, кем она была. И эту благодарность, уверен, испытают к ней даже те, кто сейчас еще не родился.

Валентин Берестов

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ