ИС: Новый журнал, № 126
ДТ: 1977

ЛИДИЯ ЧУКОВСКАЯ, ЗАПИСКИ ОБ АННЕ АХМАТОВОЙ

Т. 1, Имка-пресс, 1976, стр. 250.

Книга Л. К Чуковской делает нас свидетелями страшного духовного поединка, который систематически, изо дня в день ведет государство полицейской идеологии и идеологизированной полиции - с человеком, поэтом, женщиной. Снаряды-аресты всё ближе. Но Ахматова или "ровна, спокойна, грустна" (стр. 188), или "белые глаза и синие губы" (стр. 179), или "Уже несколько раз, в другие мои посещения, когда А.А. провожала меня... или в минуты длинных её молчаний среди разговора - мне слышалось... "Лёва!" - повторяла она одним дыханием. Даже не звук - тень звука, стона или зова..." (стр. 143), Ахматова - "В старом макинтоше, в нелепой старой шляпе... в стоптанных туфлях - статная, с прекрасным лицом..." (стр. 28).

В этой документальной и написанной с большим тактом книге различимы два "метода" воздействия тоталитарной среды на Ахматову: метод прямого давления - травли, шантажа, надругательства над материнскими чувствами, и метод совращения на обмещанивание, на бытовое приспособленчество.

Будни Ахматовой настолько жутки, что порой кажутся воплощением чьей-то бесовской фантазии - "Вечером... уснешь, а утром увидишь, что тебе за ночь руку или ногу отъели" (стр. 167). Она сжата со всех сторон слежкой, физической нищетой не в риторическом, а буквальном смысле, будничной пошлостью и хамством своих соседей по коммунальной квартире, включая своего бывшего мужа Н.Н. Пунина. "Шаги и пластинки за стеной... ежеминутные унижения" (стр. 59), "Обратила день в ночь, и ей, конечно, от этого плохо. К тому же ничего не ест. Да и ничего не налажено" (стр. 64), "Н.Н... раздраженный, злой... Он скуп. Слышно, как кричит в коридоре: "Слишком много людей у нас обедает". А это всё родные... Когда-то за столом он произнёс такую фразу: "Масло только для Иры". Это было при моём Лёвушке. Мальчик не знал, куда глаза девать" (стр. 45), но "он (Н.Н.) человек, профессор, а я кто? Падаль" - говорит Ахматова (стр. 76).

Среди всего этого кошмара общение урывками между Анной Андреевной и Л.К. Чуковской, собственно, и составляющее содержание книги - поистине "пир" духа во время большевицкой чумы, оно совершенно иного "дыхания", иной душевной повадки, чем окружающие предательства, "общая свалка" (стр. 142). И дело не только в содержании их разговоров, в проявляющейся в них "тоске по культуре" и даже не в чтении стихов вслух, а в том, что в эти остановившиеся мгновения их подсоветской жизни их сердца были открыты "в немом привете" и в этом мире в них торжествовала честность, абсолютное бескорыстие, человеческое достоинство, доброта без сентиментальности, просветлённость душ.

Интересны наблюдения Чуковской над "антипрофессионалистскими" настроениями А.А. "... мне всё равно, как кто относится к моим стихам" (стр. 164), "мне нисколько не мешает, если человек не любит моих стихов" (стр. 91), "... профессиональных болезней во мне нет... И знаете почему? Я не литератор" (стр. 92). И еще - "Видели ли вы когда-нибудь поэта, который так равнодушно относился бы к своим стихам?" (стр. 51). Если к этому добавить отсутствие с её стороны внимания к датам стихов и к пунктуации в стихотворении, о чём во многих местах книги свидетельствует Чуковская, то приходит мысль, что вообще поэт даже в самом высоком смысле - не последняя глубина личности Ахматовой. По-видимому, для А.А. поэзия с годами всё более и более становилась средством для выражения мистических состояний, проявлением её сокровенной связи с бытием. С годами способность переживать мистические состояния необычайно усиливалась в Ахматовой, вызвав к жизни цикл "Тайны ремесла" (что, конечно же, не о тайнах ремесла, а о том, как человек попадает в мистическое облако, выходит из него, и как всё это остаётся в памяти его души) и многие стихотворения, которые А. А. писала в 60-70-летнем возрасте.

Вообще, "великую четвёрку" - Мандельштам, Ахматова, Пастернак, Цветаева - можно рассмотреть не искусствоведчески, а философско-психологически, интерпретируя их поэтические индивидуальности как выражение их духовных индивидуальностей. Пастернак и Цветаева тогда - чудотворцы Логоса, в них Логос творит чудеса, парадоксальной образностью и мощью сопоставлений конструируя в их поэзии более целокупный, чем в данной извне реальности, мир. Мандельштам же и Ахматова - мистики Логоса. И стихи их не магические, а мистические. Соприкасаясь с тою бездонностью, с тем Ungrund-ом, который был и до Слова, они воспроизводят в своей душе Его рождение, приобщая нас к великому таинству Воплощения. В Пастернаке и Цветаевой дух строит, в Мандельштаме и Ахматовой рождается, обретается, дышит.

Именно в силу того, что поэзия в Ахматовой всё более и более по мере лет вытекает из мистики, её " приобретённый профессионализм" не вооружает её, мастерство, владение техникой версификации, техническое владение языком не даёт ей ничего: "Я решилась спросить у неё сейчас, после стольких лет работы, когда она пишет новое - чувствует она за собой свою вооружённость, свой опыт, свой уже пройденный путь? Или это каждый раз - шаг в неизвестность, риск? - Голый мировой человек на голой земле. Каждый раз." - ответила Ахматова (стр. 115). И далее - "Слушаешь, и кажется, будто, нету слов, размеров, ритмов, рифм, а просто - просто! - говорит сама душа, минуя форму, сама собой, чудом." (стр. 176). Но ведь именно так говорят миру святые.

"Писать надо только о том, что любишь" - говорила Ахматова (стр. 62). И любила она не только людей, детей, предметы, слова, книги, природу, но и тайну, ту тайну, которая есть последняя глубина всего на свете.

И голос вечности зовёт
С неодолимостью нездешней,
И над цветущею черешней
Сиянье лёгкий месяц льёт.

В этих строках вечность и временность, потустороннее и посюстороннее, бытие и прозябание смыкаются в личном существовании человека, обретая ту непринуждённую гармонию, которую ощущаешь в лучших мистических стихах А. С. Пушкина.

В заключение хочется поблагодарить Л. К. Чуковскую не только за этот ценнейший документ о жизни и личности А. А. Ахматовой - за эту книгу "о мужестве, женственности, о воле, о постоянном ощущении себя и своей судьбы внутри русской культуры, внутри человеческой и русской истории..." (стр. 116) и, добавим, внутри мировой духовно-мистической традиции, но и за то, что на протяжении описанных в книге лет она была вместе с Анной Андреевной, будучи для неё душевной и моральной поддержкой.

В. Зубов

Яндекс цитирования