ИС: "Первое сентября", № 24
ДТ: 1 марта 1997

"Исполнен долг"

В журнале "Нева" опубликован третий, завершающий, том "Записок об Анне Ахматовой" Лидии Корнеевны Чуковской.

Я благодарна судьбе, что она щедро оделила меня многолетними, изо дня в день, встречами с Анной Ахматовой.
Лидия Чуковская


Речь в нем идет об ахматовских последних, трех с немногим, годах (1963-1966), когда она по-прежнему вела, по собственному выражению, "бедуинский образ жизни", кочуя из комаровской "будки", малокомфортабельной дачи, по квартирам московских друзей, и лишь напоследок, под самый занавес, испытала запоздалый триумф вручения - увы, не отечественной! - премии в далеком сицилийском Таормино и чествования в Оксфорде.

Это конец "оттепели", и не потому только, что вот-вот, в октябре 1964-го, уйдет в политическое небытие ее зачинатель, но и потому, что уже при нем возникают форменные "заморозки". Сначала - погромы, то бишь "встречи (партийного руководства) с творческой интеллигенцией", когда (вот уж свежо предание, а верится с трудом) Хрущев кричал даже на старого Эренбурга: "Раб, раб, раб!" (то есть раб буржуазной идеологии и чуть ли не империализма). А затем глубоко потрясшее Ахматову "дело" Бродского, будущего нобелевского лауреата, - позорное судилище над этим мнимым тунеядцем и ссылка в глухую архангельскую деревню.

"Сил моих нет видеть, как губят молодежь!" - вырвалось у Ахматовой в дни ее семидесятипятилетия. Она могла ожидать, что, разделавшись с "ахматовским выкормышем", проработчики примутся и прямо за нее, тем более что в эту пору за рубежом вышел "Реквием", который она безуспешно пыталась включить в свои издаваемые на родине книги, и Анна Андреевна опасалась, что ее опять начнут "перемалывать на кофейной мельнице", по ее горестно-саркастическому выражению.

И если до громогласного постановления, в духе печально знаменитого 1946 года, не дошло, то чем же, если не этим словом - "перемалывание", можно охарактеризовать все бесконечные мытарства, какими сопровождался выход каждой ее книги, судьба каждого ее произведения?

Лидия Корнеевна, много писавшая о Герцене, очень любила его слова, что "письма - больше, чем воспоминания, на них запеклась кровь событий". И в ее собственном дневнике живо ощутима боль от всех этих вымарок, изъятий, сокращений, от науськанных сверху рецензентских отзывов, которые поистине, говоря ее словами, "дивили подлостью", и от лживых изворотов вельможных редакторов: "Анна Андреевна рассказывала, что в "Литературной газете" после всех коленопреклоненных просьб, извинений и телеграмм выйдут только переводы из египетской поэзии, а из собственных стихов - ни единого".

"Я спросила. - говорится о другом разговоре с Ахматовой меньше чем за год до ее кончины, - как поживает ленинградский сборник.

- Валяется где-то... Его пора уже переименовать из "Бега времени" в "Бег на месте".

Я спросила, известно ли ей, что в перспективном плане Госиздата красуется ее трехтомник.

- Знаю, на 1967 год. Это уже не для меня".

И действительно, она умерла в марте 1966 года, а трехтомник так и не вышел.

Величественная, прекрасно знавшая себе цену и, казалось бы, не нуждавшаяся в лишних похвалах и надменно игнорировавшая "зычные проклятия", Ахматова, однако, изредка обнаруживала свою тоску по доброму печатному слову. Однажды Лидия Корнеевна говорила о некоторых своих наблюдениях над ахматовскими стихами, и вдруг... " Вы напишете об этом когда-нибудь? - спросила Анна Андреевна неожиданно жалобным голосом".

Помпезные, отнюдь не лишенные политической подоплеки зарубежные чествования были ей не по нутру. "Иду и озираю зал, - рассказывала она, вернувшись из Таормино. - Смотрю - в одном ряду посреди зала, с самого края прохода сидит Твардовский. Шествую торжественно и бормочу себе под нос - тихонечко, но так, чтобы он услышал: "Зачем нянька меня не уронила маленькой? Не было бы тогда этой петрушки". Он, бедняга, вскочил и, закрыв рот ладонью, выскочил в боковую дверь: отсмеиваться. Не фыркать же тут, прямо в зале".

Из записей Лидии Корнеевны встает не только замечательно многогранный образ самой Ахматовой, но и драматический дух времени, и лица многих современников - от знаменитых или прославившихся впоследствии (вроде того же Иосифа Бродского) до вспоминаемых нами куда реже, нежели они того заслуживают. Так, неоднократно возникает в книге "всегда такое доверчивое и ясноглазое" лицо журналистки и писательницы Фриды Вигдоровой. Сделанная ею на процессе Бродского запись сыграла огромную роль в последующей борьбе, за оправдание и освобождение поэта. "Фрида своей записью докричалась наконец до широкого мира", - сказано в дневнике Чуковской, когда Вигдоровой уже не было в живых.

Обходя вежливым, но недвусмысленным молчанием стаю "ахматовок" - слащавых и угодливых поклонниц поэта, Лидия Корнеевна бережно зафиксировала эпизод, когда одна из истинных помощниц и друзей Анны Андреевны, переводчица и редактор Ника Николаевна Глен, "тихим, застенчивым, но твердым голосом" оспаривала несправедливую оценку Ахматовой одного из рассказов Солженицына (как то сделала впоследствии и сама Л. Чуковская!).

Теперь, когда уже больше года, как Лидии Корнеевны не стало, невозможно не воздать должное ее собственной преданности Анне Андреевне и всегдашней готовности прийти ей на помощь, пусть даже в ущерб своим делам и здоровью. Ахматова попросила ее помочь составить свой однотомник. "Ох, как это сейчас мне не ко времени и, главное, не по глазам, - записывает слепнущая Лидия Корнеевна и добавляет: - Но по душе". И принимается тщательно, скрупулезно пересматривать периодические издания начала века, чтобы выявить забытые самим автором стихи, хотя у Лидии Корнеевны нередко "такое ощущение, будто глаза нарывают". Во время вычитки рукописи сборника ее настигает катастрофа -кровоизлияние в сетчатку левого глаза. Врачи предписывают ей строжайший режим. "Я лежу, но нарушаю, нарушаю, нарушаю", - признается она, не оставляя подготовки книги. Недаром на подаренном ей автором экземпляре значится: "Лидии Чуковской - мои стихи, ставшие нашей общей книгой..."

И еще одно, последнее проявление верности Лидии Корнеевны памяти Ахматовой - та книга, о которой шла здесь речь, написанная уже тяжело больным человеком, который был бы вправе повторить вслед за пушкинским Пименом:

Еще одно, последнее сказанье -
И летопись окончена моя,
Исполнен долг...

Андрей ТУРКОВ