ИС: Русская мысль
ДТ: 5 апреля 1978 (?)

ПРАВО БЫТЬ

(О ПОЭЗИИ Л. К. ЧУКОВСКОЙ)

В современной поэзии часто встречаешься со стихами, которые, на беглый взгляд, ПОЧТИ ничем не отличаются от стихов больших мастеров. Всё, как говорится на месте - высокий стиховой уровень, звонкая инструментовка, плотные образы. Но вчитываясь в эти стихи, настораживаешься: это неуловимое "почти" начинает гипертрофически разрастаться по мере чтения, заслонять пресловутое поэтическое мастерство, и в конце концов, даже с некоторым удивлением для самого себя, обнаруживаешь "дистанцию огромного размера" между этими стихами и поэзией мастеров.

И постепенно понимаешь, что перед тобой - чередование более или менее удачных строк, а не слитная поэзия (какого бы уровня и размаха она ни была). Но грань между подобными стихами, очевидно не лишёнными таланта, и поэзией мастеров, больших или малых, зачастую столь неуловима, что, я думаю, даже структуралисты, разобравшие в стихе всё, кроме тайны его зарождения, затруднились бы определить её.

И возвращается азбучная истина, со всей необветшалой очевидностью - поэт "творит" стихи, но стихи ещё не создают поэта; движущая сила поэзии - личность поэта, стоящая за стихами. И одним из бесспорных указателей присутствия поэзии - чувство пути поэта, неслучайность и обязательность внутреннего развития. То, что в быту называют подлинностью. То, на что сразу отзывается читатель. То, что срастается с русской культурой. Такой "путь поэта" чувствуешь, читая некоторых поэтов, живущих в России, а здесь, в Зарубежье - И. Бродского, Н. Горбаневскую, И. Елагина. И не сомневаешься: вот современное движение русской поэзии, её настоящий и завтрашний день.

Вот такая же подлинность поэтического пути, а стало быть, и поэзии, мне увиделась в книге стихов Лидии Чуковской "По эту сторону смерти", недавно выпущенной издательством ИМКА-Пресс. И в России, и в русском Зарубежье Чуковская хорошо известна как автор талантливых повестей ("Спуск под воду", "Софья Петровна"), изданных на многих иностранных языках и распространяемых в Советском Союзе Самиздатом. Чуковской принадлежат, на мой взгляд, одни из лучших мемуаров современной литературы - "Записки об Анне Ахматовой". Чуковская - яркий и страстный публицист, всем памятны её статьи в защиту Солженицына и Сахарова. В те времена, когда Чуковскую ещё печатали на родине, она издала очень интересную и полезную книгу "В лаборатории редактора". И вот теперь мы знакомимся с Чуковской - поэтом.

Каждый большой поэт образует вокруг себя, подобно магнитному, поэтическое поле. "Поэты пушкинской поры", "некрасовская школа", "поэты блоковского круга", "ученики Хлебникова", к которым можно причислить лучших поэтов России начала века. Сегодня всё отчётливей проступают границы "ахматовской школы".

Действительно, читая стихи Чуковской, нетрудно убедиться, что поэзия Ахматовой осеняла творчество Чуковской. От неё Чуковская восприняла внутреннюю сдержанность, изобразительную строгость, интонационную ёмкость, приязнь к классическим размерам и равнодушие к формальным поискам. При этом Чуковская осталась совершенно самостоятельна, она придала стиховой традиции Ахматовой своё дыхание, свой цвет, как раз потому, что у неё было исконное "чувство пути", которого не бывает у подражателей и стихотворцев.

Этот путь - утраты, гибель, страх. Особенно - гибель. Л. К. Чуковская - из того горького поколения русской интеллигенции, на долю которой выпал весь ужас нашей истории двадцатого века. Юность - революция, гражданская война; молодость- террор, зрелость- террор, тюрьмы, война и утраты без конца. Тяжесть (или благодать?) судьбы Чуковской ещё и в том, что она, судя по её стихам и повестям, никогда не была увлечена "переоценкой ценностей" и никогда не теряла веру в культуру, в неистребимость Слова. Быть верным культуре во времена всеобщего в ней сомнения - это ли не дополнительная тяжесть (но и поддержка?). Стихи двадцатых-тридцатых годов. В них слово гибель на каждом шагу: это слово, "узкое и злое", становится "привычней слов: письмо, берёза, дом". Гибель - в самом времени: "Словно дальние властные трубы / На погибель позвали меня". Гибель - всех и всего, где не разберёшь, кто погибает, ты ли сам или твой близкий: "Чья там гибель, твоя ли, моя ли?".

Трудно встретить поэта, который говорил бы о гибели так обыденно, затаённо. Это трагизм боли, ушедший на дно, запрятанный в самую глубину. Просто, по-домашнему, без поэтических жестов, Чуковская пишет о своей судьбе, о своей тайне, которую автор лишь даёт почувствовать. И мы догадываемся об этой боли по "неприметному, неказистому", но подлинному голосу:

"Маленькая, немощная лира,
Вроде блюдца или скалки, что ли.
И на ней сыграть печали мира!
Голосом её кричать о боли.
Неприметный голос, неказистый,
Еле слышный, сброшенный со счёта.
Ну и что же! Пусть бы только чистый,
Остальное не моя забота".
(стр. 104)

И преодоление этой гибели совершается также скромно и подлинно: быт преображается случайной улыбкой, только что выпавшим снегом, жизнь согревается надеждой, трудом, памятью о близких, тоской:

"Летит, серебрится снежок.
Квадратная ходит лопата.
Опять этот нежный ожог, -
Снег, неба с землёю расплата.
За праздно пролитую кровь
Не будет ни мзды, ни прощенья...
Небесная сыплет любовь -
Снег, белое это забвенье".
(стр. 101)

В таких стихах - вся суть обаятельности поэзии Чуковской. Лирическая сдержанность придаёт особенный горчайший оттенок стихам Чуковской:

"Надежда - поздно, слава - поздно,
Всё поздно, даже быть живой...
Но, Боже мой, как звёздно, звёздно...
Лес. Я. Звезда над головой".
(стр. 103)

Отчаянье в стихах Чуковской говорит на своеобычном языке. Привычка к утаённости создала Чуковской особый стиховой сказ: полуповествование, лирическое указание на событие, от которого "невозможно жить" - и уже начинает работать контекст, эмоциональный строй стихотворения становится многоярусным:

"Дом притворился обитаемым -
Притворный дом, обманный дом.
Давно покинутый хозяином,
Когда-то обитавшем в нём.
Мне просто не хватает мужества
Под вечер музыку включить.
Она сосредоточье ужаса,
С ней рядом невозможно жить.
Она поставит под сомнение
Всё, даже память о былом.
И рухнет он в одно мгновение -
Объятый музыкою дом".
(стр. 126)

Можно было бы привести множество стихов с глубокой работой контекста ("Ленинград-Москва" стр. 82, "...И этот страшный, жёлто-чёрный, Изглоданный страданьем лик..." стр. 79 . "...Опять чужая слава" стр. 81 и другие).

В, одном из своих стихотворений Чуковская пишет об "оправданном праве" - быть. Её книга стихов - это также "оправданное право": быть русским поэтом, с горькой и трагической судьбой. "Неприметный и неказистый" голос Чуковской оказался на проверку чистым и своеобразным голосом русской поэзии середины века.

Е. Терновский

Яндекс цитирования