ИС: МН, № 11
ДТ 16-23 марта 1997г.

Мыслящее зеркало

Однажды у Анны Андреевны Ахматовой и Лидии Корнеевны Чуковской зашел разговор о новой работе, посвященной Герцену, талантливой, но существующей "вне времени... вне всякой "сверхзадачи". Важно заключение Ахматовой: "Полная противоположность Пушкину... Пушкин, о ком бы и о чем ни писал, - всегда говорит о себе". Сказанное непроизвольно, но неизбежно относилось к собственной судьбе.

Бесценны свидетельства многих знакомых Ахматовой, но подлинно великую книгу, более убедительную и достоверную, чем самые яркие воспоминания, оставила нам Л.К.Чуковская (Лидия Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Том 3. "Нева" № 8, 9, 10 за 1996 г.). Основа труда - точная дословная запись подлинных высказываний Ахматовой в контексте всех жизненных обстоятельств. В вечно возобновляющемся споре Поэта со временем, современниками и собой. Комментарий дается очевидцем происходящих в судьбе и доме событий, свидетелем, знающим незаметную их связь с произведениями. Книги этого типа редки, и фазу возникает сравнение с самой знаменитой - с классическим созданием Эккермана "Разговоры с Гете в последние годы его жизни". Иоганн Вольфганг Гете, веймарский олимпиец и премьер-министр, живущий во дворце и принимающий поклонение мира... И Анна Андреевна Ахматова, у которой не было даже постоянного жилища, а был чемодан, в котором лежало второе платье и три-четыре книги - известно какие... Огромного размера дистанция, но и века несхожие, и страны. Потом - мужчина и женщина... Так непохожи и собеседники, взявшие на себя секретарские функции. Сын нищего коробейника, поступивший на службу к тайному советнику не без видов на карьеру и обогащение и лишь со временем обретший высшую награду собственно в труде. И дочь известнейшего писателя, сама автор повести "Софья Петровна", превосходных исследований о русской литературе, о редакторском ремесле. Если Эккерман был в обществе Гете в последнее десятилетие жизни гения, то Чуковская связала с Ахматовой всю свою сознательную жизнь и главным делом ее все-таки оказались "Записки". Ни с чем ни в истории литературы, ни в мировой истории не сравнима повесть о том, как Чуковская запоминала опасные стихи Ахматовой перед их сожжением на огне свечи. И так запомнила всю "Сожженную тетрадь". Это и не приснилось бы видавшему цветные сны Эккерману, здесь - сюжет из Брэдбери... Но верность, добросовестность и любовь к своим героям роднит двух летописцев. Записки "эккермановского" образца - прообраз интервью, жанра, в котором весомо содействие вопрошателя, соучастие в работе мысли. Пожизненное интервью... Тон разговора Ахматовой и Чуковской по-женски и в силу совместно пережитых бед более интимен и доверителен, но нет фамильярности. Уважение взаимное, обращение всегда по имени-отчеству, не зависимо от разницы в возрасте, которая, впрочем, временем стирается.

Непреходящее значение труда Л.К. Чуковской давно очевидно. Два тома изданы сначала, как водится, там, теперь и тут... Наконец перед нами - завершающий том, охватывающий 1963-1966 годы. Драма жизни быстро подходит к концу, и важнейшие события позади. Последние три с небольшим года - это, можно сказать, пятое действие. Но недаром Ахматова любила строку Пастернака: "Я играю в них во всех пяти". Трагическая высота - до последнего мгновения.

Здесь нельзя уклониться и не сказать о личном отношении к поэту Ахматовой. Она мой любимый и любимейший поэт, читаемый изо дня в день. Я искренне убежден, что Ахматова и объективно - лучший русский лирик столетия. Королева на шахматной доске... Единственный поэт XX века, стихотворения которого можно положить рядом с лучшими стихами XIX века. Жизнь Ахматовой - благородный подвиг. Ее присутствие в стране, обуянной бесом, было лучом солнца и глотком кислорода. Царь назвал Пушкина умнейшим мужем России. По-моему, в нашем веке на этой "вакансии" - Ахматова. И все же посмею сказать то, что Анне Андреевне было бы не по душе: ее бессмертие - в ранних книгах. Ахматова спорила с мнением эмиграции, доказывала, что не "кончилась" в 1922 году. Конечно, нет… Через два десятилетия в раскаленной Средней Азии вернулась Муза… Вернулась, но в таком блеске, пожалуй, в последний раз. Потом еще вереницы прекрасных стихов. Необычайно высок уровень поэтического мышления, много строк гениальных… Но "Четки" и "Белая стая" сплошь состоят из гениальных стихов.

Творчество многообразно. Но для Ахматовой наступили годы гаснущего солнца. Не слишком увлеченно она занимается переводами… Исторически это наделенный и ужасающими, и анекдотическими чертами неидиллический период, более определенно, чем предыдущие, связанный с нашим временем. Страна охвачена бодрящим духом партийной пропаганды, низвержение памятников Сталину… и уже очевидна неудача "оттепели". Снятие Хрущева. Громовое явление Солженицына - и все усиливающийся зажим критики. Торжество эстрадной поэзии и оживление направляемого властью черносотенства. Слава Ахматовой в эти дни велика и все растет. Неотмененное ждановское постановление не поминается. Цензура неусыпна, но Ахматова - печатающийся поэт. И в Ленинграде, и в Москве Анна Андреевна окружена поклонением. Приезжают издалека, мечтая только ее увидеть. А величайшая радость Ахматовой, свидетельствует Чуковская, - "книжка из березовой коры, прошитая веревкой, - на коре вырезаны ее стихи: "Двадцать первое. Ночь. Понедельник". Светлое это чудо привез ей кто-то из лагеря". Предстоит поездка на Сицилию за премией и в Англию за оксфордской мантией, но эта березовая кора почетнее. "И мимоходом сердце вынут глухим сочувствием своим..." Никто из поэтов так не говорил о своих читателях.

Много поздней славы, но: "И всюду клевета сопутствовала мне. Ее ползущий шаг я слышала во сне..." И потому не диво, что Анна Андреевна болезненно относилась к малейшим искажениям истины, разъяренно внимала вздорным истолкованиям литературных влияний и заимствований. Однако она озабоченно отстаивает не только собственное доброе имя, но и славу, достоинство, приоритеты безгласных, сгинувших в мясорубке века близких. Дает материалы биографу Гумилева, пишет мемуарные очерки о Модильяни и Мандельштаме. Длится тяжба с ушедшими - Вячеславом Ивановым, Михаилом Кузминым, продолжается исполненное загадочных умолчаний, иронии, глубокого неравнодушия, подозрительно похожее на любовь, неумирающее чувство к Блоку... Как ни вспомнить вычеркнутое советской цензурой полустишие "У Бога мертвых нет!"... Мысли Ахматовой о Данте и Шекспире так значительны, что, кажется, она могла бы поспорить и с исполинами... Теперь же у враждебной, сжимающей кольца, удушающей силы нет лица. Безликие советские чиновники, наемные критики, цензоры (кое-кого из помянутых в "Записках" я еще застал в издательствах). Хамское и полуграмотное извещение о возврате "материала" из журнала. Не хочется называть фамилию, которой оно подписано. Возрос этот литмальчик, предал учителей, возглавил "патриотический" журнал, даже баллотировался в Думу. Растрачена, растоптана, расплескана русская духовность. "И мниться мне, что уцелела под этим небом я одна, За то, что первая хотела испить смертельного вина". Чуковская, конечно, права, это не лучшие стихи Ахматовой. А все же Ахматова не зря и десятилетия спустя их ценила. Здесь - пророчество, ясное осознание своей участи. Чудом выжившему поэту серебряного века суждено было оказаться среди незнакомых поколений. Ахматова во все и в самые последние годы - в кругу верных, любящих друзей, поклонников, чутких слушателей. И все же некоторый духовный вакуум. Сердечная дружба соединяет с немногими уцелевшими, помнящими юность, но это не главные люди жизни. Незримые нити таинственной близости связывают с теми, кто далеко - за морями. Любовь к тайне, без которой не бывает поэзии, преображает и отношения с младшими современниками. Королева и сурова, и снисходительна в своих самовластно-деспотических, но четких человеческих и литературных оценках. Пожалуй, кого-то Анна Андреевна и переоценивает, но в общем список признаваемых ею поэтов временем был выверен. Однако главное поэтическое событие и надежда Ахматовой в эти годы - Иосиф Бродский.

Бродский и его судьба, его тяжелый, неуживчивый характер и сильное, радующее и удивляющее Ахматову дарование - одно из главных событий "Записок". Перипетии громкого процесса разделили общество, потрясли интеллигенцию. И возможный третий инфаркт в кругу Ахматовой с горькой иронией именуют "инфарктом имени Бродского". Получается, что именно это дело свело Ахматову в могилу, ускорило ее уход.

Ахматова - в вечности, в будущем, но и в заботах каждого дня: новости, тревоги, тени надежд, ужасающие предчувствия. Все синхронно, все вперемешку и в жизни, и в "Записках".

Гнев Ахматовой вызывают национализм, антисемитизм воинствующих недоучек. Давным-давно природу национальной ненависти описал Гете Эккерману: "Она всего сильнее, всего яростней на низших ступенях культуры". Задолго до ждановского доклада уличаемая в белогвардейщине, в старорежимности, гордится Анна Андреевна причастностью своих родителей к "Народной воле", а не к политической полиции.

В общем-то эту книгу бессмысленно пересказывать. Надо ее читать, а потом перечитывать -последовательно и вразброс. Один мой старший друг, поклонявшийся Ахматовой и ценимый ею, отказался от знакомства, утверждая, что боится разочароваться. Но видно в зеркале "Записок" - общение с Ахматовой не разочаровывало. Даже будни этого общения - праздник. Восхищающая окружающих Ахматова - себе самой беспощадный судья. Думаю, что масштаб личности определяется и степенью принимаемой на себя ответственности. У самых великих людей - гипертрофированная совесть. Так, из переписки Томаса Манна видно, что главный немецкий писатель столетия считал себя лично ответственным за все происшедшее с Германией и миром. В России XX века столь обостренное чувство личной вины - только у Ахматовой. "Великая душа" (это поздний Бродский об Ахматовой) жаждет любой малостью искупить общий грех. Хороша фраза Лидии Корнеевны об Анне Андреевне: "Историческая минута ее жизни, тем самым русской истории".

Некоторые вещи Ахматовой в те дни еще даже не записаны. То одно, то другое сочинение - стих за стихом - выплывают из памяти. Окончательное собрание во всей его полноте непредставимо, но конец жизни близок, и Ахматова это осознает. Тревожная тема строгого отбора, последнего авторского суда возникает в ходе составления книги "Бег времени". Вновь Чуковская - главный (хотя не единственный) советчик. Идет обсуждение оглавления, уместности тех или иных строк, и обстановка передана в "Записках" так живо, что как бы и сам невольно вступаешь в разговор и волен спорить... Решусь сказать, что с рядом оценок Чуковской не согласен. Вкусы и не должны обязательно совпадать. Порою же трудно согласиться и с самой Ахматовой, торопливо казнившей свои прекрасные строки.

Композиция будущей книги рождается в борьбе и спорах. Роль Лидии Корнеевны неоценима. Чтобы скорее увидеть книгу - Анна Андреевна готова поступиться многим. Лидия Корнеевна непреклонна, в ее несговорчивости угадываются свойства будущей правозащитницы.

"Над сколькими безднами пела и в скольких жила зеркалах..." Королева не была той сказочной, которую зеркальце ежеутренне извещало, кто и сегодня всех прекрасней и милее. Да, Ахматова нуждалась в "зеркале", но в искреннем, бесстрашном, мыслящем и отражающем силу мысли... Многолетние отношения автора бессмертных стихов и автора бессмертных "Записок" неровные. Сложная динамика. При столь плотном, часто ежедневном общении неизбежны недомолвки, размолвки и даже ожесточенные ссоры. И все же - связь осознанно-неразрывная и уходящая за горизонт... Расставание великих людей с постоянными спутниками всегда волнует. Незабываем эпизод, когда усталая (или охваченная внезапным вдохновением) Ахматова, вышедшая на прогулку с Чуковской, вдруг говорит: "Вы идите, а я буду смотреть вам вслед". Пишет Чуковская: "Вот я иду, иду, оборачиваюсь, а она кажется мне все меньше, меньше, вот уже и совсем маленькая вдали, вот я уже не отличаю ее платка от пальто - но палочка поднимается, я вижу поднятый взмах. Что это: прощание? прощение? благословение?"

Михаил СИНЕЛЬНИКОВ

Яндекс цитирования