ИС: Комсомольская правда
ДТ: 10 февраля 1996 года

"Нельзя уезжать из страны, когда ей плохо"

Памяти Лидии Корнеевны Чуковской

Открыл "Дневник" Корнея Ивановича на закладке, сделанной два года назад. Запись от 24 марта 1967 года: "...60 лет назад, я пошел в Пале-Рояль, где внизу была телефонная будка, чтобы позвонить в родильный дом д-ра Герзона, и узнал, что родилась девочка. Сзади стоял И.А. Бунин... Он узнал от меня, что у меня дочь, - и поздравил меня..."

Девочку назвали Лидой.

Ее детство прошло в солнечной тени великанов - Репина, Маяковского, Блока, в тени высокого отца.

Ее осенила своей дружбой Ахматова.

Судьба назначила ей встречу в Чистополе сорок первого года с Цветаевой.

Да, ей было это назначено - приходить к людям не в праздники, не в минуты удач и побед, а в тяжкие минуты утрат, гонений, нищеты. И к каждому она приходила заступницей. Часто такой же нищей и гонимой. (Первые гонения, арест и ссылка - в 1927 году).

Сколько прошений, ходатайств, протестов написала за свою жизнь эта слабая женщина! Список людей, за которых она бросалась в бой, мог бы занять очень большую часть этой газетной полосы. Борис Пастернак, Иосиф Бродский, Александр Солженицын, Андрей Сахаров, Юрий Даниэль, Александр Гинзбург, Юрий Галансков... Она была поэтом, переводчиком, замечательным прозаиком и несравненным мемуаристом. Ее "Записки об Анне Ахматовой" и книга "Памяти детства" стали классикой русской литературы. Повесть "Софья Петровна", плач о трагически сгинувших, она написала зимой 39-40-го года, когда не то что писать, шептать о репрессиях было смертельно опасно.

Но даже если бы всего этого не было - ни стихов, ни переводов, ни прозы, - Лидия Корнеевна все равно бы осталась классиком. Классиком бесстрашного заступничества. Был Герцен с "Колоколом", был Лев Толстой с "Не могу молчать". Теперь можно добавить: и была Лидия Чуковская с письмом Шолохову. Масштаб разный, но движение души - одно.

"Дело писателей не преследовать, а вступаться..." - говорила она в том письме 66-го года.

В январе 1974 года Лидия Корнеевна была исключена из членов Союза писателей, долгие годы ее имя было под запретом, оно вымарывалось даже из книг о К.И. Чуковском.

Полтора года назад я с трепетом постучал в дверь комнаты, где жила Лидия Корнеевна. Это была моя первая и последняя с ней встреча.

...Попросил разрешения включить диктофон. Я готовил тогда материал о Корнее Ивановиче, и мне, конечно, захотелось записать воспоминания о нем.

Лидия Корнеевна с презрением, как на пакостное насекомое, посмотрела на маленький диктофон:

- А как я записывала за Ахматовой?! Я же записывала слово в слово. Если я записала, значит, так она и сказала.

Лидия Корнеевна добавила, что с блокнотом она тоже за Ахматовой не ходила, записывала лишь, когда возвращалась домой. Но в абсолютной точности записанного всегда была уверена: "У меня хороший слух..."

Я хотел было заметить, что у меня такого слуха и памяти нет, но понял, что диктофон осужден навсегда и никакие мои аргументы не помогут. Надо напрячься и, как писали в старинных романах, обратиться в слух...

Вот небольшие фрагменты нашей недолгой беседы, которые я записал по дороге домой, в электричке.

"Мне разрешили писать три часа в день. Видит немного на один глаз. Надо читать корректуры. Не перечитаны письма Корнея Ивановича. Лежат письма Асмуса. Надо успеть...

Берет желтую планшетку, надевает очки-бинокли и пишет что-то. Потом протягивает мне. Там три слова: "Я пишу так".

Рассказывает о книгах и журналах, что лежат вокруг нее:

- У меня бессонница, поэтому есть определенный круг чтения. Тютчев, третий том Блока. Я там все знаю. Вот прочитала "Вопросы истории" седьмой номер, документы о Кронштадтском восстании. Мне интересно, я же его помню... А стихи читаю каждую ночь. Я стихотворный человек, "Евгения Онегина" наизусть помню. В бессонницу кто-то читает молитвы, а я стихи. Пробовала писать по ночам - потом очень болело сердце, теперь не пишу.

- Как вы ощущаете наше время?

- Как катастрофическое... Шестнадцать лет меня не печатали, я выпала из литературы. Но это были самые счастливые годы. Мне хотелось писать. А сейчас не хочется. Время сменилось. Слишком много слов толчется. Что делают эти новые люди с языком?

- Вы не даете интервью, не появляетесь по телевидению, многие, мне кажется, вас потеряли. Может, кто-то думает, что вы уехали за границу...

- Меня, потеряли? Я работаю. Я никогда не понимала тех, кто преподает в американских университетах. Почему они не могут этого делать в России? Нельзя уезжать из страны, когда ей плохо".

Отведенное мне время кончилось, пора было уходить. На подоконнике оставалась лежать корректура третьего тома записок об Ахматовой.

В мае 42-го Лидия Корнеевна написала:

Уже ни о чем на свете,
Пожалуй, нельзя говорить.
Уже обо всем на свете
Следует помолчать.

Она умерла в минувшую среду на 89-м году жизни. Завтра ее похоронят рядом с отцом на переделкинском кладбище.

Дмитрий ШЕВАРОВ

Яндекс цитирования